Глава 4.1

Рейн поднимался по ущелью долго. Узкий проход, петляя, вёл всё выше, пока наконец не упёрся в каменную арку. Он шагнул внутрь — и замер.

Комната была большой, неожиданно уютной. У одной стены — широкая кровать с тёмным балдахином. У другой — выдолбленный в камне горячий источник, от которого поднимался пар. Посередине — стол, а на нём еда: хлеб, мясо, кувшин с чем-то тёмным. Всё простое, но сытное. Факелы на стенах горели ровным, спокойным светом. И прямо перед ним, у края стола, сидела Мейра, подперев подбородок ладонью.

— О, — она подняла голову и улыбнулась так, будто ждала его много часов. — Вернулся. А я уже начала скучать.

Она окинула его долгим, внимательным взглядом — прошлась по мёртвой щеке, по изувеченной руке, по распоротому боку, затянутому серой дымкой. В красных глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти нежное.

— Ты выглядишь ужасно, мой хороший, — проворковала она. — Такой измученный, такой израненный... и такой красивый в своей стойкости. Я смотрела за тобой, пока ты сражался. Знала, что ты справишься. Ты никогда меня не разочаровываешь.

Она поднялась, сделала шаг к нему — лёгкий, почти танцующий.

— Я приготовила всё, что тебе нужно. Горячая вода, чтобы смыть пыль и кровь. Мягкая постель. Еда. Ты ведь так долго шёл. — Она коснулась пальцами его плеча — там, где плоть ещё была живой. — Расслабься. Исцелись. Дай своему телу передышку. Пожалуйста.

Последнее слово она произнесла почти шёпотом, и в нём сквозила такая искренняя забота, что на миг можно было забыть, кто она.

Рейн ничего не ответил. Просто прошёл к столу и сел. Мейра осталась стоять у него за спиной, не навязываясь, но и не уходя. Он взял кусок хлеба. Откусил. Прожевал.

Ничего.

Ни вкуса, ни соли, ни тепла. Просто текстура. Просто движения челюстями. Он потянулся к мясу — то же самое. Пустота. Голода не было вовсе. Он не ел, а просто совершал действие, в котором его тело не нуждалось.

Внутри что-то дёрнулось. Старое, человеческое, раздражённое. Захотелось выругаться — коротко, зло, от всей души. Но раздражение угасло прежде, чем достигло губ. Тело охладило его. Подавило. Не дало эмоции оформиться. Он остался сидеть с пустым лицом , не чувствуя ничего.

— Чёрт, — выдохнул он.

И всё. Это было единственное, на что его хватило. По-настоящему разозлиться он не смог — тело не позволило. Только это короткое, сухое слово, повисшее в воздухе без продолжения.

Рейн отодвинул тарелку. Поднялся. Молча прошёл к горячему источнику и опустился на каменный бортик. Пар коснулся лица — единственное тепло, которое он ещё мог ощутить. Он закрыл глаза и начал втягивать ману. Вода не исцеляла его мёртвую плоть, но сосуд напитывался, медленно наполняясь силой.

Мейра стояла у стены и смотрела на него. На израненную спину, на мёртвую кожу, на неподвижное лицо. И улыбалась. Тихо. Нежно. По-своему счастливо.

— Отдыхай, — прошептала она, не ожидая ответа. — Ты заслужил.

Рейн открыл глаза.

Первое, что он почувствовал — тяжесть на груди. Чужая. Тёплая. Мейра лежала рядом, прижавшись к его боку, и обеими руками обнимала его — крепко, собственнически, будто боялась, что он исчезнет, пока она спит. Её лицо, непривычно расслабленное, уткнулось ему в плечо. Чёрные волосы разметались по подушке. Красных глаз не было видно — закрыты. Она дышала ровно, тихо, и во сне казалась почти обычной. Почти.

Рейн посмотрел на неё. Ничего не почувствовал. Просто взял её руки — осторожно, но без нежности — и отодвинул от себя. Мейра что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Он встал с кровати, взял посох, прислонённый к изголовью, и шагнул к столу.

Позади послышался тихий, сонный голос:

— Ты мог бы ещё немного полежать. Я так хорошо спала рядом с тобой.

Рейн не обернулся.

— Я выспался.

Мейра приподнялась на локте, глядя на него из-под растрёпанных волос. Улыбка у неё была мягкая, утренняя — но в красных глазах уже мерцал знакомый огонёк.

— Знаешь, — протянула она задумчиво, — когда-нибудь ты перестанешь меня отталкивать. И тогда я никуда тебя не отпущу.

Рейн взял со стола кусок хлеба. Откусил. Вкуса не было. Он прожевал — просто чтобы занять рот — и потянулся к посоху.

— Я ухожу, — произнёс он ровно, без вопроса.

Мейра всё ещё сидела на кровати, подобрав ноги под себя. Она не двинулась, не попыталась его остановить. Только голову чуть склонила набок.

— А разве ты не хочешь спросить, — тихо протянула она, и голос её был мягок, как шёлк, — как отсюда выбраться?

Рейн замер у двери. Обернулся не сразу. Мейра улыбалась — уголками губ, одними глазами, всем лицом. Это была не улыбка победителя. Это была улыбка женщины, которая знает, что её мужчина обязательно вернётся, потому что никто, кроме неё, не выведет его из этой тьмы.

— Ты ведь понятия не имеешь, где выход, — промурлыкала она. — Бегал по коридорам, дрался с рыцарем, собирал кости... а куда идти — не спросил. Мой милый, такой сильный, такой мёртвый, такой упрямый. И такой... рассеянный. Хорошо, что у тебя есть я.

Она встала, неторопливо поправила капюшон, подошла к нему — не вплотную, но на шаг ближе, чем раньше позволяла.

— Я покажу тебе путь. Открою ворота. Провожу до самого верха, если захочешь. — Она подняла на него красные глаза. — Но взамен ты должен кое-что пообещать. Совсем мелочь. Ничего такого, с чем бы ты не справился.

Рейн смотрел на неё долго. Пусто. Но посох в руке не дрогнул.

— Говори.

Мейра улыбнулась шире и шагнула к коридору.

— Там, этажом выше, засели лучники. Два десятка, не меньше. Зачисти их, мой милый, — она обернулась через плечо, и в красных глазах блеснул весёлый огонёк. — А потом я открою тебе ворота. Идёт?

Рейн ничего не ответил и лишь раздражённо сжал посох крепче. Но всё же кивнул головой.

— Идёт.

Мейра рассмеялась тихо, довольно, и растворилась в тенях.

Он поднимался по лестнице долго. Ступени, выбитые прямо в скале, вели наверх, в широкий зал с обвалившимся потолком. Сквозь проломы сочился тусклый, серый свет — первый намёк на внешний мир за всё время, что он провёл в этой темнице. Колонны, источенные временем, стояли неровными рядами. Дальняя стена терялась во мраке.

Рейн сделал шаг вперёд.

И воздух запел.

Двадцать тетив сорвались разом. Двадцать стрел взвились из теней за колоннами и ударили ливнем — откуда-то сверху, сбоку, спереди. Скелеты-лучники, укрытые в нишах и на балконах, открыли огонь без предупреждения.

В этот миг из тени Рейна — из его собственной тени на полу — метнулась тёмная фигура.

Кайран вышел бесшумно и мгновенно. Он встал перед хозяином во весь рост, широко раскинув руки, и чёрный плащ из живого теневого покрова взметнулся в стороны, закрывая Рейна сплошной стеной тьмы. Стрелы ударили в этот полог — и исчезли. Ни одна не прошла. Ни одна не достигла цели.

Кайран стоял, распятый на границе света и тьмы, и синие глаза его горели холодным, неживым огнём. Теневой доспех на нём даже не дрогнул. Он принял весь залп на себя.

Рейн смотрел на его спину, на раскинутый плащ, на десятки стрел, бесследно канувших в живую тьму.

— Спасибо, — произнёс он негромко.

Кайран не обернулся. Синие глаза уже искали цели. А Рейн шагнул вперёд, выходя из-под защиты, и вскинул посох. Тень у его ног поднялась, готовая атаковать.

Из-под плаща Кайрана, из самой глубины живой тьмы, начали выходить скелеты. Трое — всё, что осталось от семи. Они ступали молча, рассыпаясь веером, и пустые глазницы уже искали цели среди колонн. Кайран остался стоять впереди, прикрывая хозяина.

А Рейн уже действовал.

Вокруг него воздух пошёл рябью — то самое искажение, что он испытал в бою с рыцарем. Теперь оно легло ровнее, послушнее. Тьма признала его приказ. Пространство вокруг тела стало зыбким, словно смотришь сквозь воду, и каждая вторая стрела, пущенная в него, замедлялась и уходила в сторону, теряя силу.

Одновременно с этим он вытянул посох перед собой и призвал заклинание тени — то, что раньше использовал только для защиты. Но теперь он не стал ждать. Он приказал тьме обернуться вокруг древка плотным, струящимся клинком. Посох в его руках перестал быть просто посохом. Тьма легла на него лезвием — длинным, густо-чёрным, дрожащим от нетерпения.

Рейн взмахнул.

Клинок тьмы сорвался с посоха и полетел вперёд широкой, изогнутой дугой — как серп луны, как кривой клинок самой ночи. Он не рассёк воздух. Он поглотил его. Стрелы, что ещё летели в сторону Рейна, исчезали бесследно, едва коснувшись этой дуги, — ни стука, ни треска, только пустота.

А затем дуга достигла колонны.

Там, в нише, стоял скелет-лучник. Он натягивал тетиву для следующего выстрела, когда тьма накрыла его. Он не успел отступить. Не успел выстрелить. Он замер — и в пустых его глазницах, где всегда горел лишь холодный зелёный огонь, что-то мелькнуло. Искра. Отблеск. Страх.

Не тот страх, что испытывает живой, когда видит смерть. Иной. Глубинный. Будто сама его сущность — кость, прах, осколок души, привязанный к этому миру чужой волей, — вдруг узнала тьму, из которой пришла. Узнала и склонилась перед ней. Как перед старшей. Как перед той, кому изначально принадлежала. Скелет опустил лук, и зелёный огонь в его глазах погас сам собой, ещё до того, как клинок тьмы коснулся его. Он принял конец — не как уничтожение, а как возвращение.

Тёмная дуга рассекла его надвое. Он рассыпался прахом.

Рейн опустил посох. Тьма на древке всё ещё дрожала, готовая к новому удару. Вокруг него искажённое пространство мерцало защитным пологом.

Лучники переглянулись. Пустые глазницы обменялись безмолвным сигналом — и в следующий миг воздух расцвёл смертью.

Ледяные стрелы понеслись первыми — они оставляли за собой морозный след, и камни, куда они попадали, покрывались коркой льда. Огненные вспыхивали в полёте, разбрызгивая искры. Взрывающиеся ударяли в колонны и разносили их в щебень. Кислотные шипели в воздухе, оставляя едкий, удушливый пар.

Кайран выдернул меч из ножен — чёрный клинок, что когда-то принадлежал рыцарю смерти, теперь излучал его собственную ауру. Он вскинул его, указывая вперёд, и скелеты поняли без слов. Трое бросились в атаку, как берсерки — без строя, без защиты, только вперёд. Кости гремели по камням, ржавые клинки блеснули в тусклом свете.

А Кайран оттолкнулся от земли.

Одно мгновение — и он сократил расстояние вдвое. Не телепортация. Просто скорость, которой не ждёшь от мёртвого. Дальше пришлось бежать, и если бы кто-то мог заглянуть под теневой шлем, он увидел бы раздражение, исказившее невидимое лицо. Кайран не привык бегать. Он привык стоять и убивать.

Он блокировал на ходу. Меч вертелся в его руках — чёрная дуга отбивала одну стрелу за другой. Ледяные он крошил одним касанием клинка — замороженное дерево рассыпалось стеклянной крошкой. Кислотные попадали по доспеху, прожигая в теневой броне рваные зазоры, — но тьма, из которой был соткан покров, затягивала их почти мгновенно, струясь и восстанавливая целостность. Огненные он просто игнорировал. Теневая броня не горела.

Зато другим скелетам повезло меньше.

Одного кислотная стрела ударила в плечо — и кость зашипела, оплывая, разъедаемая до самого сустава. Он зашатался, потерял руку, затем ногу, в которую попала вторая, и рухнул грудой размягчённых костей. Другой попытался обойти взрывающуюся стрелу, но та ударила в пол перед ним, и его отбросило на колонну — череп треснул, рёбра разлетелись, он замер, полузасыпанный щебнем. Третий застрял, примороженный ледяным залпом к полу, — кости его ног вмёрзли в камень, он рвался вперёд, но не мог сдвинуться с места.

Кайран увидел это. Бегущий взгляд зацепился за упавших — за тех, кого он вёл в бой. И раздражение, что уже тлело под теневой бронёй, вспыхнуло снова. Никто не видел этого. Лицо его было скрыто. Но рука, сжимавшая меч, дрогнула.

Он взмахнул свободной левой рукой резко вниз — и скелеты, те, что ещё могли двигаться, те, что застряли, те, что падали, — все разом провалились в собственные тени. Тьма под ними стала жидкой, глубокой и приняла их, как вода принимает камень. Они исчезли с поля боя. Спасены. Убраны. Больше не мишени.

В тот же миг позади него просвистела стрела. Кайран, не оборачиваясь, повёл плечом и отбил её мечом наотмашь. Вторая ударила в спину — кислотная. Доспех зашипел, тень расступилась, но почти сразу сомкнулась обратно. Он даже не замедлился.