Глава 9.0

В казарме вновь воцарилась тишина, когда вернулся Брош. Он не стал привлекать к себе внимание, но сразу поманил Ми к себе — в угол, подальше от чужих ушей.

— Ми, — его голос был глухим и уставшим, — ты снова оказалась полезной. Всё, что ты принесла, помогло нам выжить.

Ми встретилась с ним взглядом, позволяя себе выглядеть решительной, хотя внутри была только тревога и усталость.

— Ты хочешь идти против Курамы Хидэко, — сказал Брош, наклонившись ближе. — Не думал, что у тебя хватит на это духа. Я помню, как ты действовала раньше. И сегодня ты снова доказала, что не из тех, кто отступает.

Ми выдержала паузу, чтобы не дать голосу дрогнуть.

— Я знаю её поместье лучше, чем кто-либо, — заговорила она. — Я могу провести туда любого. Если мы войдём ночью, быстро убьём Кураму и исчезнем, никто не найдёт ни следа.

Брош молчал, не спуская с неё глаз. Он ждал, не веря в лёгкие победы. Рядом, молчаливый, как всегда, сидел Ганс — нож в его руках поблёскивал, а глаза ни на миг не отрывались от лезвия.

— Слишком просто, — тихо сказал Ганс, не поднимая взгляда. — У Курамы есть охрана, и наверняка двойные ловушки.

— Я сама всё подготовлю, — настаивала Ми. — Дайте мне пару дней. Если всё пройдёт как задумано, мы навсегда избавимся от её власти. Но если не попробуем — она уничтожит всех нас поодиночке.

Всё, что она говорила, было правдой — и в то же время ложью. Внутри Ми знала: она не верит ни в успех, ни в то, что всё закончится так, как описывает. Этот поход казался ей безумием, и в голове мелькали десятки вариантов, как они погибнут или попадут в ловушку. Но озвучить истинную цель она не могла.

Я использую этот шанс иначе, — думала Ми. Мне не нужна месть. Я хочу вытащить Лону — и если для этого придётся сыграть грязно, я сделаю это. Курама сильнее, чем кажется, и, возможно, только она может дать мне ключ к спасению Лоны. А если Курама попытается меня убить — Брош и его люди станут последним щитом. Я использую всех, если придётся, потому что у меня просто нет другого выбора.

— Ты правда думаешь, что это прогулка? — Брош смотрел на неё тяжело, словно пытался насквозь прожечь её душу. — Если мы провалимся, выживших не будет.

— Я понимаю, — тихо сказала Ми. — Но выбора у нас нет.

Брош на миг задумался, затем медленно кивнул:

— Ладно. Два дня. Ты готовишь всё. Ганс идёт с тобой. Ещё одного выберу я. Но если хоть что-то покажется мне странным — я не буду спасать тебя, Ми.

Ми кивнула. Внутри не было ни облегчения, ни даже страха — только ледяная пустота и решимость идти до конца.

— Спасибо, — сказала она почти шёпотом.

— Благодари тех, кто пойдёт за тобой, — сухо ответил Брош. — И не забывай, кому здесь подчиняешься.

Он развернулся и ушёл. Ганс лишь бросил на Ми долгий, изучающий взгляд и, не говоря ни слова, вернулся к своему ножу.

Ми осталась на месте, ощущая, как за внешней уверенностью внутри скребётся отчаяние. 

Вскоре казарма наконец погрузилась в тяжёлую, вязкую тишину. Пьяные тела лежали где попало, кто-то сопел, кто-то стонал во сне — все были измотаны до предела. За стенами, за грязными окнами, вяло тянулись шаги ночных патрульных, но и они уже были не защитой, а лишь призраками порядка среди хаоса. Ми сидела на своей койке, сжавшись и вжав подбородок в колени, слушала своё сердце — оно стучало ровно и глухо, словно отсчитывало время до неизбежной ошибки.

Она снова и снова прокручивала в голове детали плана, каждый мельчайший шаг, каждый поворот. Ничего не выглядело надёжным. Всё казалось абсурдно хрупким, любой момент мог обернуться провалом. «Даже если мне удастся убедить Кураму… Даже если получится освободить Лону… Всё остальное — тьма. Если хоть один из шагов даст сбой, погибну не только я. Никто нас не спасёт. Я не верю ни в свою удачу, ни в людей вокруг. Всё, что я делаю — просто отчаянная попытка продержаться ещё день».

Каждый час бездействия казался предательством. Не было права ждать: Лона могла исчезнуть в любой момент, попасть в новые руки или просто не дожить до утра. Эта мысль сжигала изнутри — даже страх и паника были не такими мучительными, как осознание, что её промедление стоило бы Лоне жизни.

Ми тихо встала, не разбудив никого. Всё было готово заранее: нож, верёвка, тряпки для маскировки, тёмная накидка. Она двигалась осторожно, даже дыхание приглушила, чтобы не выдать себя. Её путь был рассчитан до мелочей: кто дежурит у двери, где можно проскользнуть незамеченной, когда тени будут максимально длинными.

Двое усталых бойцов у входа перекидывались короткими словами, и Ми легко миновала их, словно призрак. Она пробиралась через складские проходы и пустые закоулки, ловила каждый подозрительный звук и снова убеждалась: никто её не ищет, никому до неё нет дела. Но внутри оставалась болезненная пустота — всё слишком просто, слишком гладко, чтобы не быть ловушкой.

Город встретил её зловонной сыростью, пустотой и скользкими булыжниками под ногами. Ми лавировала между стенами, шла так, чтобы ни на секунду не оказаться на открытом месте. Каждый шаг вымеряла заранее: где можно спрятаться, за какой угол завернуть, если появится опасность.

Когда впереди показались стены поместья Курамы, сердце бешено заколотилось. У ворот болтали двое ленивых стражников. Ми даже не посмотрела в их сторону — для неё путь лежал вдоль стены, вглубь зарослей, где был спрятан её лаз.

Каждое движение было отточено — всё это она продумала ещё тогда, когда не знала, как выжить, и готовилась к побегу. Теперь, скользя в этот лаз, Ми едва дышала.

Холодная, влажная земля липла к ладоням, каждый шаг вперёд казался последним, и с каждой секундой страх становился всё более настоящим. Но отступать значило бросить Лону, а этого Ми позволить себе не могла. Так она ползла вперёд — по-настоящему осознавая, что, возможно, движется не к спасению, а к гибели. И всё равно не могла остановиться.

Лаз вывел Ми в сад поместья. Она осторожно выбралась из земли, быстро поправила накидку и затаилась в темноте, тщательно осматриваясь. Всё пространство вокруг было окутано густой, вязкой ночью, но для неё это место не хранило секретов: дорожки, заросли, фонари и цветники — каждый куст и каждый поворот она помнила наизусть. За годы здесь ничего не изменилось, разве что стало ещё тише, ещё более настороженно.

Ми присела за высоким кустом, задержала дыхание и наблюдала за террасой вдалеке, где в окне главного зала горел ровный, жёлтый свет. Остальные окна дома светились тускло, как золотые квадраты, утопающие в чёрной ночи. Всё было странно безмолвно — ни шороха, ни голоса, только холодная тьма и её стучащее сердце.

Двигаясь вдоль зарослей, она, словно тень, прокралась к служебному входу. Эта неприметная дверь всегда была её шансом на побег и на возвращение. Старая древесина была мокрой от сырости, замок на перекладине — ржавым, но не запертым. Здесь не ждали гостей, особенно ночью. Ми осторожно толкнула дверь, затаив дыхание: она открылась с тихим скрипом.

За порогом начинался узкий коридор, наполненный смесью запахов: старое дерево, пыль, едва уловимый аромат благовоний. Этот шлейф всегда ассоциировался у Ми с Курамой — как будто сама хозяйка оставляла его за собой, не заботясь, заметит ли кто-то лишний раз.

Она шла по скрипучему полу, осторожно, распределяя вес, чтобы не выдать себя ни одним резким звуком. По обе стороны коридора на стенах висели старинные картины, на потемневших подставках стояли забытые вазы и фарфоровые статуэтки, покрытые слоем вековой пыли. Все служебные помещения в этот час были пусты — слуги давно спали, предвкушая новый рабочий день.

Ми добралась до узкой лестницы для прислуги, поднялась наверх, шаг за шагом вспоминая каждую ступень. Здесь даже темнота была ей знакома, и каждый скрип доски казался ей громче грома. На втором этаже она замерла и прислушалась — всё было по-прежнему тихо, но Ми знала: Курама наверняка в кабинете. Это было её логово, место, где решались чужие судьбы.

Осторожно ступая, Ми подошла к нужной двери и заглянула внутрь. Просторная комната тонула в тени, освещённая только мягким светом пары свечей. На массивном столе, заваленном свитками, книгами и перьями, тускло переливалась масляная лампа, отбрасывая дрожащие, причудливые тени на стены. 

Курама Хидэко сидела за массивным столом, повернувшись спиной к двери. В полумраке кабинета она казалась созданной скульптором, одержимым идеей совершенства: высокая, с безупречно прямой спиной, словно её выточили из мрамора. Белоснежные волосы спадали до талии волнами серебра — небрежно, но изысканно уложенные, что лишь подчёркивало её аристократизм.

Её кожа была поразительно бледной, почти прозрачной. На её фигуре сидело чёрное платье из дорогой, блестящей в свете ламп ткани: оно подчеркивало каждый изгиб, делая её похожей скорее на хищницу, чем на танцовщицу. Серебряные и обсидиановые украшения на запястьях и шее были такими же холодными, как она сама. Длинные пальцы рук казались слишком изящными для хищницы — и всё же в них ощущалась скрытая сила, угроза, застывшая под внешней утончённостью. Вокруг неё витал лёгкий аромат цветов — не сладкий, а с горькой свежестью ядовитой розы. Даже в неподвижности в ней чувствовалась опасность и опыт того, кто пережил сотню бурь — и только закалился ими.

Курама медленно подняла голову, отложив книгу, и наконец повернулась к Ми лицом. В тусклом свете её лицо показалось почти неестественно совершенным — слишком правильные, как у статуи, черты. Высокие скулы отбрасывали острые тени, прямой узкий нос подчёркивал аристократическую холодность, а тонкие губы выгнулись в едва заметной, презрительной улыбке. Кожа была бледной, почти прозрачной, будто под ней не кровь, а лёд. Глаза Курамы, цвета грозового неба, сверкали стальным, колючим светом — в их глубине не было ни жалости, ни сострадания, только едкая насмешка и хищная уверенность.

— Ну надо же, кого я вижу, — протянула она, голос её был мягким, как бархат, но в каждом слове чувствовалась угроза, холодная, как капля яда на кончике ножа. — Маленькая, вонючая крыса снова пробралась в моё поместье. Ты так и не научилась, Ми? Место для таких, как ты, — в канаве, а не здесь.

Ми застыла, чувствуя, как тяжёлый взгляд Курамы буквально прожигает её насквозь. Курама сложила длинные изящные пальцы на столе, а её улыбка стала чуть шире — не столько от удовольствия, сколько от безразличия и игры.

— Я, признаться, удивлена, что ты всё ещё жива, — продолжила она, взгляд её стал ледяным. — После того, как ты сбежала, я думала, что кто-нибудь из моих людей уже давно прикончил тебя. Или ты где-то валялась, умирая, как подобает отбросу. Но нет — ты вернулась жаловаться на свою ничтожность? Или решила, что здесь тебя встретят с объятиями?

Она откинулась на спинку кресла, все её движения были ленивыми, расслабленными, как у победителя в давно выигранной партии. Лёгким движением руки Курама убрала прядь серебристых волос за ухо, но взгляда от Ми не отводила ни на миг — в этом взгляде было и превосходство, и лёгкая, опасная игра.

— И что это за наряд? — с притворным восторгом протянула Курама, её голос прозвучал чуть выше обычного, словно она высмеивала саму идею перемен. — Ты правда надеешься, что чистое платье и накидка заставят меня забыть, кто ты такая? Думаешь, этого достаточно, чтобы скрыть ничтожную, трусливую кошку, которая когда-то сбежала отсюда, оставив за собой только грязь и хаос?

Её ухмылка стала шире, в глазах сверкнуло открытое злорадство.

— Забавно, как сбежавшая крыса снова приползает обратно. Что, жить в грязи оказалось тяжелее, чем ты думала? Или решила, что теперь сможешь меня перехитрить? — она тихо усмехнулась, сделала несколько шагов вперёд, вставая почти вплотную к Ми. — Только не обольщайся. У меня нет ни времени, ни желания разбираться с твоими жалкими попытками получить хоть крошку милости.

Взгляд Курамы был тяжёлым и проникающим, её улыбка стала ещё более презрительной, будто она рассматривала Ми как интересную, но бесполезную игрушку. Она медленно прошла мимо, окинула Ми взглядом с ног до головы и снова села в кресло, не сводя глаз.

— И что теперь, кошечка? — мягко и язвительно произнесла она. — Ты пришла снова умолять меня принять тебя? Или наконец нашла, чем можешь быть полезна? Хотя, зная тебя, в это слабо верится.

Ми стиснула зубы, ощущая, как Курама смакует каждое слово. Но, несмотря на унижение, она взяла себя в руки и заговорила ровно, стараясь контролировать голос.

Страх бился в груди у Ми, мысли носились в голове, словно злые мухи, бьющиеся о стекло банки. Она ощущала себя маленькой и хрупкой перед Курамой — каждая секунда превращалась в пытку, где любое неверное слово может стоить жизни. Все заранее придуманные фразы рассыпались, и язык прилипал к нёбу, но она заставила себя заговорить:

— Я знаю, где скрывается Брош, — выдавила Ми, стараясь смотреть прямо, но глаза то и дело опускались. — Я могу помочь тебе убрать его. Но мне понадобится твоя помощь.

В комнате повисла острая, звенящая тишина. Курама не сразу ответила. Она медленно склонила голову набок, как кошка перед прыжком, и впилась в Ми ледяным, острым взглядом. В этом взгляде не было даже любопытства — только ожидание забавы и лёгкое раздражение. Лицо Курамы оставалось маской равнодушия и насмешки, но губы изогнулись чуть сильнее.

Ми стояла, сжимая кулаки до боли. Она чувствовала, как ногти впиваются в кожу, но это только немного возвращало ей ощущение контроля над собой. Всё в позе Курамы говорило о том, что она абсолютно уверена в своей власти, в своём превосходстве, и предложение Ми — не что иное, как очередная забава для хозяйки дома.

— Брош, значит? — медленно, почти лениво протянула Курама, растягивая каждое слово, словно наслаждаясь ими. — Ах, это имя опять. Этот крысёныш слишком долго прячется от меня. А теперь вот ты… ты, жалкая кошечка, решила, что вдруг можешь быть полезной? Как это трогательно.

Слова Курамы резали слух, но Ми сдержала дрожь, не позволила себе отступить ни на шаг. Ей казалось, что в следующий миг всё может рухнуть, но она вынуждена была играть дальше, по чужим правилам.

— Я знаю, где он прячется, — тихо, но твёрдо повторила Ми, не отводя взгляда от ледяных глаз Курамы. — Я могу помочь тебе убрать его. Ты ведь этого хочешь.

Курама медленно наклонилась вперёд, её алое платье зашуршало, словно предвещая опасность. Руки грациозно легли на подлокотники кресла, а в глазах мелькнул опасный блеск. Но лицо оставалось неподвижной маской, будто ничего не могло её тронуть.

— Хочешь мне помочь? — прошипела она, в голосе зазвучал яд, от которого хотелось инстинктивно отпрянуть. — Как трогательно. Только вот скажи, почему я вообще должна тебя слушать? Ты меня предала. А теперь возвращаешься с пустыми обещаниями о том, как можешь быть полезной? Думаешь, я тебе верю?

Слова Курамы резали хуже ножа, но Ми ожидала этого — и всё равно с трудом удерживала ровный голос:

— У тебя нет причин мне верить, — сказала она, с усилием подавляя дрожь. — Но есть причины меня использовать. Я знаю, где он, и знаю, как пробраться к нему, когда он этого не ждёт. Ты хочешь избавиться от него — я твой шанс. Лучший из всех, что у тебя есть.

На губах Курамы появилась холодная ухмылка. Она будто бы собиралась рассмеяться, но вместо этого медленно откинулась на спинку кресла, изучая Ми с ленивым, почти презрительным интересом.

— Ты думаешь, я не могу найти его сама? — её голос стал ленивым, скользким, почти скучающим. — Считаешь, твоя информация хоть что-то стоит для меня? Ты ничто, кошка. Просто грязь, которую я когда-то приютила из жалости, но которую нужно было раздавить, а не отпускать.

Ми почувствовала, как внутри поднимается злость, но заставила себя держаться — нельзя дать Куреме эту победу, нельзя показать слабость. Всё, что говорила Курама, было игрой, попыткой сломать собеседницу. Но Ми знала: если Курама вступает в разговор — значит, интерес уже проснулся, просто она не покажет этого открыто.

— Ты можешь искать его сама, — сказала Ми, глядя ей прямо в глаза, — но ты понимаешь, что это займёт недели, может, месяцы. А время — единственное, чего у тебя сейчас нет.

Курама откинулась, затем резко поднялась из кресла и подошла ближе. Её взгляд стал особенно опасным, голос зазвучал почти мурлыкающе:

— Допустим, я позволю тебе сыграть в свою жалкую игру, кошка. Что же ты хочешь взамен? Свободу? Думаешь, жизнь этого крысиного вожака стоит такой цены?

— Да, у меня есть условие, — твёрдо ответила Ми, не отводя взгляда. — Моя подруга. Она в тюрьме. Ты поможешь мне освободить её.

Курама подняла бровь и усмехнулась так, что мороз прошёл по спине — в этом движении было и презрение, и интерес. Она склонила голову набок, как хищный зверь, играющий с добычей.

— Подруга, говоришь? — её голос зазвенел ядовитой насмешкой. — Какая трогательная история. Нашла себе мышей в этом городе за пару месяцев на свободе?

Ми стиснула кулаки, с трудом сдерживая раздражение.

— Это всё, что мне нужно, — жёстко произнесла она. — Ты получаешь Броша, я получаю её свободу. Это выгодно для нас обеих.

Курама рассмеялась — звук был холодным, как разбивающееся стекло. Ми подняла глаза, пытаясь выглядеть уверенной, даже если внутри всё сжималось от страха и напряжения.

— Брош никогда не придёт, если я буду одна, — твёрдо сказала Ми, выпрямившись и подняв подбородок. — Он не настолько глуп, чтобы попасться в такую очевидную ловушку. Если я приду к нему без своей подруги, он сразу заподозрит подвох.

Курама замерла, губы её скривились в тонкой усмешке. Она посмотрела на Ми с показным недоверием, будто услышала очередную глупость, но в глубине её взгляда промелькнул интерес.

— Ты думаешь, я куплюсь на это? — холодно бросила она, скрестив руки на груди. — Этот старый пёс боится только одного — потерять то, что у него есть. А ты для него — всего лишь мелкая разменная монета.

— Ты его недооцениваешь, — не уступая, перебила Ми, стараясь держать голос ровным и уверенным. — Он доверяет мне. Но он никогда не поверит, что я могу действовать одна. Лона — единственная, кто может убедить его, что всё под контролем. Она знает, как с ним говорить, знает, как убедить его, что всё безопасно.

Курама прищурилась, приподняла бровь, затем медленно подошла ближе. Её шаги гулко отдавались по паркету, создавая напряжение.

— Значит, без своей подружки ты бесполезна? — прошипела она, склоняясь так близко, что Ми могла различить тонкий, горьковатый аромат её духов. — Ты решилась ставить мне условия, кошка?

Ми выдержала этот взгляд, стараясь не опустить глаз и не выдать настоящего страха.

— Это не условие, — ответила она спокойно. — Это факт. Если ты хочешь получить Броша, придётся сделать так, как я прошу. Иначе этот план никогда не сработает.

Курама выпрямилась, губы вновь тронула ледяная улыбка — на этот раз в ней было не только презрение, но и игра.

— Ты забавная, кошка, — протянула она, уже отходя к своему столу. — Ладно. Я позволю тебе взять её. Но если ты меня подведёшь… — Курама обернулась, её взгляд стал ледяным, будто она смотрела сквозь Ми. — Ты пожалеешь, что вообще осмелилась вернуться в этот дом.

Курама с ленивой, почти театральной грацией повернулась к двери и хлопнула в ладони. Глухой хлопок разнёсся по комнате, и почти сразу в дверях появился её слуга — худощавый мужчина средних лет с заострёнными чертами лица, мрачным взглядом и бесстрастной осанкой. Его одежда была безупречно чистой, но скромной, словно лишённой индивидуальности — просто инструмент в руках своей хозяйки.

— Хару, — спокойно произнесла Курама, не оборачиваясь. — Сопроводи эту кошку в тюрьму. Пусть выпустят её маленькую мышку.

Она на мгновение замолчала, и на её губах появилась новая, презрительная усмешка.

— Как же её там… да неважно. Мышка, кошка… какая, впрочем, разница?

Хару молча поклонился. Его взгляд, острый и бесстрастный, скользнул по Ми, и в этот момент у неё внутри всё сжалось: в этом взгляде не было ни ненависти, ни сочувствия — только холодная оценка, как будто он уже заранее взвешивал последствия её каждого шага.

— Не задерживайтесь, — бросила Курама, равнодушно отмахиваясь, будто от надоедливой мухи. — И помни, кошка: если я почувствую, что ты нарушаешь мои правила…

Она не договорила, но одного взгляда хватило, чтобы по спине у Ми пробежал ледяной холод.

Ми кивнула, едва сдерживая дрожь, и направилась к двери, шагнув в коридор следом за Хару. За его спиной тянулась тяжёлая, зловещая тишина. Она чувствовала, как его взгляд невидимо скользит за каждым её движением — не взгляд человека, а пристальный холодный прицел хищника. В этой тишине будто жил немой вопрос: когда и где ты оступишься?

Они вышли на улицы ночного Аликида. Город будто погрузился в вязкую тьму, где даже слабые, дрожащие огоньки фонарей не спасали от ощущения опасности. Их свет бросал длинные рваные тени, и Ми казалось, что эти тени живут своей жизнью, выжидая и следя за каждым шагом. Всё вокруг словно вымерло, но тревога нарастала с каждым ударом сердца.

Хару шёл впереди, его силуэт был вытянутым, как призрак, искажен неверным светом. Он двигался бесшумно и плавно, каждый шаг был осторожен и точен — так передвигаются только те, кто привык убивать. Ми старалась держаться чуть в стороне, не подпуская его слишком близко, но и не давая себе шанса остаться без присмотра. Этот человек был продолжением Курамы, её инструментом и отражением, а значит — угрозой, которую нельзя недооценивать.

Он не произнёс ни слова с того момента, как они покинули поместье, и его молчание давило сильнее любой угрозы. Ми чувствовала себя абсолютно уязвимой — каждый их шаг отдавался гулким эхом по пустой мостовой, будто весь город слушал, как она идёт навстречу судьбе.

Старые дома, обшарпанные и треснувшие, казались особенно мрачными. Запахи гниения, мусора, испорченной воды и канализации нависали густым туманом. Даже ночной ветер не мог перебить этот смрад, а только разносил его сильнее, будто сам город выдыхал безнадёгу. Ми заставляла себя держать голову выше, хотя внутри всё сжималось от страха и злости на саму себя. 

Но мысль о Лоне всё равно пересиливала. Только ради неё — иначе весь этот путь был бы бессмысленным. Она повторяла это, как заклинание, чтобы не позволить себе свернуть. Но с каждым шагом мысли путались, а тревога росла.

Ми сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони до боли. И вот впереди выросли чёрные стены тюрьмы — грубая кладка, железные решётки, скользящие в темноте тени. Даже ночью тюрьма выглядела зловеще, издевательски напоминая, что всё это — её собственный выбор, собственная ловушка, куда она вошла по своей воле.

Хару остановился перед массивной деревянной дверью тюрьмы, увязанной железными полосами, словно пытаясь удержать за собой весь мрак этого места. У входа, на низком деревянном стуле, сидел охранник — его тело казалось приручённым неподвижностью, а взгляд — лениво подозрительным, будто этот мир давно его устал. Жёлтый свет лампады падал на грязное лицо и изношенную одежду, испещрённую пятнами и грязью.

Хару медленно повернулся к Ми, и холодный взгляд пронзил её до самых костей.

— Веди себя тихо, — произнёс он сухо, словно говорил с ребёнком, который вот-вот сорвётся в истерику. — И не думай делать глупостей.

Она кивнула, с трудом скрывая дрожь в голосе.

— Открывай, — приказал Хару, не удостаивая охранника даже взгляда. Его голос был ровным, но наполнен сталевой решимостью.

Охранник лениво поднялся с места, взяв с пояса звенящую связку ключей. Его взгляд мелькнул по Ми, и на уголках губ появилась насмешливая улыбка.

— Новенькая? — пробормотал он, провожая пальцами засаленную бороду.

— Не твоё дело, — резко оборвал Хару, и в его холодном тоне охранник мгновенно замолчал.

Тот, недовольно пожав плечами, тяжело двинулся к массивным внутренним воротам, и глухой скрип металла эхом прокатился по тёмным коридорам.

Когда двери скрипнули и открылись, Ми шагнула внутрь, и мрак сразу же поглотил её. Тусклый свет лампады с трудом рассеивал тени, обнажая коридор, устланный грязной землёй и мусором. Влажные стены покрывались плесенью и пятнами, с редкими потёками грязи, словно сама тюрьма разлагалась изнутри, медленно, неумолимо. Каждый её шаг отдавался гулким эхом, а где-то в глубине здания звенели цепи, словно предвестники безысходности.

Пол был вымощен грубыми каменными плитами, между которыми застряли лохмотья ткани, спутанные волосы и засохшие крошки — всё это давно превратилось в мёртвую, гниющую массу. Узкие двери камер чередовались по обеим сторонам коридора, за ними доносились тяжёлые стоны и приглушённые всхлипы — обитатели этих клеток давно забыли, что значит надежда.

В одной из камер тонкая, словно скелет, рука медленно протянулась сквозь решётку. Пальцы с грязными, облезлыми ногтями скребли по металлу. Из темноты донёсся тихий, жалобный голос:

— Вода... пожалуйста...

Ми отвернулась, сжимаясь изнутри, стараясь не выдать своего волнения. Напротив, Хару шёл вперёд с холодной невозмутимостью, будто был частью этого мрака, поглощённого безысходностью. Он словно не замечал страдания вокруг — или просто не хотел.

Повернув за угол, они оказались в ещё более удушающем пространстве. Воздух пахнул мочой и разлагающимся мясом, стены исцарапаны глубокими ранами, оставленными кем-то давно. Это место напоминало гробницу для живых — каждый звук, от скрипа досок до капель падающей воды, усиливал чувство обречённости.

— Где твоя мышка? — бросил Хару через плечо, его голос прозвучал холодно, словно шёпот смерти.

Ми стиснула зубы, холод пробежал по всему телу. Где-то здесь, среди этого ада, была Лона — её подруга, её надежда. И ради неё она была готова пройти через это.

Они продолжали идти по тёмному коридору, и с каждым шагом дыхание становилось всё тяжелее — воздух словно сгущался мраком. Тусклый свет ламп мерцал, отбрасывая зыбкие тени и открывая новые, всё более жуткие детали.

Многие камеры стояли открытыми, пустыми, будто те, кто когда-то был заперт здесь, растворились в тени, бесследно исчезнув. На полу — тёмные пятна засохшей крови, клочки изодранной ткани, осколки костей, от одного лишь вида которых по телу пробегала дрожь.

Первая занятая камера встретила низким, гортанным звуком. Ми остановилась и заглянула внутрь. В углу сидел мужчина, обхвативший голову руками. Его спутанные волосы напоминали грязное гнездо, тело покрывали свежие порезы. Он раскачивался взад-вперёд, не замечая её присутствия. Ноги его были искривлены так, будто сломаны и не срослись. Из его губ шепот эхом разносился по коридору:

— Не забирайте… не надо…

Ми быстро отвернулась, не желая погружаться в эту бездну, и двинулась дальше.

В следующей камере за решёткой она увидела женщину, сидевшую на корточках. Та медленно подняла голову, глаза её были запавшими, скрытыми в тени, куда не проникал свет лампы. Молча, но с тяжёлым выражением, она смотрела прямо на Ми. На её губах застыл след засохшей крови, а руки, сжимающие колени, дрожали от холода. Ми задержалась на мгновение, но женщина молчала и снова опустила голову.

Хару шёл вперёд, не оборачиваясь, и каждый его шаг в этой тишине звучал словно приговор.

Пустая камера сменялась другой, и вдруг в одной из них Ми увидела фигуру — высокого и худого человека, который уставился прямо на неё. Лицо было скрыто грязью, но взгляд прожигал насквозь. Он поднял руку и ткнул пальцем в её сторону, словно обвиняя.

— Они всё видят, — прошипел он, голос ломался и был едва слышен. — Они видят тебя…

Ми отступила, не выдержав тяжести его взгляда, и поспешила догнать Хару.

— Ты слишком медленная, — бросил он через плечо, не останавливаясь.

Она сглотнула и усилила шаг, подгоняемая страхом и растущим отчаянием.

Ещё несколько камер остались пустыми, как забытые гробницы без имен. Тьма сгущалась, словно сама смерть дышала на спины. Вдруг раздался хриплый кашель — из тени выглянул старик, сгорбленный и израненный временем. Его лицо почти полностью скрывала густая, спутанная борода, а каждое дыхание вырывалось из лёгких с мучительной борьбой — короткие, глухие рывки, как будто сама жизнь вырывалась из тела. В руках он бессильно теребил грязный лоскут ткани — символ забвения и бессилия.

И вот перед ней появилась последняя камера. Сердце сжалось, словно обожжённое ледяной хваткой. На холодном полу, свернувшись калачиком, словно хрупкий лист на ветру, лежала Лона. Её платье было изранено и испачкано, порванные края таяли в темноте, но для Ми это был самый узнаваемый знак — живое доказательство того, что надежда ещё не умерла.

Худое тело Лоны дрожало, каждый вздох был борьбой с холодом, а растрёпанные, покрытые грязью волосы скрывали её лицо от посторонних глаз. Она пыталась согреться, обхватив себя руками, но эта попытка казалась тщетной — тьма и холод были сильнее.

— Лона... — сдавленным шёпотом произнесла Ми, хватаясь за решётку, чувствуя, как пальцы бледнеют от холода.

Ответ пришёл не сразу. Плечи Лоны едва заметно дрогнули в такт холодным рывкам воздуха. Ми опустилась на колени, сжимая холодный металл, и голос её прозвучал чуть громче:

— Лона, это я, Ми. Пожалуйста, ответь мне...

Медленно подняв голову, Лона приоткрыла глаза — они были наполовину закрыты, затуманены болью и усталостью. Её губы едва шевельнулись, и из них вырвался едва слышный звук:

— Ми...

Это было не слово, а тихий вздох жизни, слабый, но настоящий. Слёзы сами покатились по лицу Ми — живая, израненная, сломленная, но всё ещё живая.

Хару, стоявший рядом, не проявил ни малейшего интереса к этому трогательному моменту. Его холодный взгляд оставался пустым, словно он смотрел не на человека, а на безжизненный предмет.

— Это она? — его голос прозвучал с таким равнодушием, будто говорил о каком-то обыденном предмете.

— Да, — тихо ответила Ми, сжимая губы, чтобы голос не дрогнул.

— Хорошо, — коротко и сухо произнёс он, и тишина вновь поглотила это заброшенное место, где каждое дыхание стоило как борьба за спасение.

Он медленно вынул из-под плаща связку ключей, и в каждом его движении не было ни малейшей нерешительности — казалось, что его руки веками жили лишь открытием решёток и запиранием живых душ в тюрьме. Холодный металл с противным скрежетом тронулся в замочной скважине, щёлкнул, а вслед за этим раздался протяжный, дряблый скрип несмазанных петель — будто где-то в глубине каменных стен выл зверь, вырываясь из оков в мучительной агонии. Этот звук проникал в кости, заставляя всех, кто слышал, невольно вздрагивать.

Хару без малейшей заминки вошёл внутрь, схватил Лону за плечо и поднял её, словно пыльную тряпичную куклу. Тело её было настолько лёгким и израненным, что она не могла сопротивляться — лишь тихо постанывала, когда ноги с глухим стуком ударялись об холодный каменный пол.

— Ради этого я сюда шёл, — бросил Хару холодным, полным презрения голосом, не глядя даже в её сторону.

Когда они вышли на улицу, он жестко швырнул её на землю. Лона рухнула, словно пустая оболочка, и глухой удар о мостовую вызвал еле слышный, пронзающий стон. Ми бросилась к ней, опустилась на колени, укрывая её собственной накидкой и стараясь согреть измёрзшее тело.

— Лона, ты в порядке? — прошептала она, сердце сжималось от ужаса и бессилия.

— Хватит сюсюкать, — с хлёстким звучанием в голосе прервал Хару. — Ты получила свою мышку. Завтра ты вернёшься в поместье, кошка, чтобы выполнить своё обещание. Не забывай — Курама не терпит лжи.

В воздухе повисла ледяная тишина, словно сама ночь затаила дыхание, предвкушая тёмные события, которые ещё только должны были начаться.

Ми взглянула на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости и бессилия, но промолчала. Он уже повернулся, бросил ключи охраннику, и его силуэт растворился в тени, оставляя их на холодной, пустынной улице.

Она не могла оставаться здесь — посреди безжизненной пустоты с Лоной, которая едва держалась на ногах. Тело подруги было холодным и лёгким, словно из неё уже высосали всю жизнь. С трудом Ми подняла её на ноги: слабые руки Лоны повисли на её плечах, а ноги едва касались земли. Лона молчала, лишь тихо стонала при каждом шаге.

— Потерпи, Лона, — прошептала Ми, стараясь не позволить голосу дрогнуть. — Я отведу тебя в безопасное место.

Ми направилась к своему старому дому — убогому приюту, где когда-то они с Лоной прятались. Дом стоял совсем недалеко, спрятанный за узкими, извилистыми переулками, которые вели к полуразрушенной хижине, скрытой от посторонних глаз. Здесь они прожили первые недели после знакомства, когда ещё не знали, как выжить в этом безжалостном городе. Несмотря на ветхость и запустение, дом всё ещё стоял, и Ми знала: здесь сможет временно укрыть Лону.

Она почти падала от усталости, но стиснув зубы, продолжала двигаться вперёд, прижимая Лону к себе. Каждое движение отзывалось болью, но страх потерять подругу придавал сил, которых уже не было. Ночной воздух был ледяным, резкие порывы ветра пронзали до самых костей. Лона, казалось, уже ничего не чувствовала — глаза были полуприкрыты, дыхание едва слышным.

Когда они добрались до дома, Ми с трудом втащила Лону внутрь. Стены оставались старыми и потрёпанными, покрытыми трещинами, а деревянные балки угрожающе прогибались, будто вот-вот рухнут. Внутри валялись деревянные коробки, старые мешки и груды мусора. Бедность обстановки не мешала этому месту служить временным приютом — скудным, но всё же щитом от холодных улиц и мрачных стен тюрьмы.

Она усадила Лону у стены, осторожно закутала её в свою тёмную накидку и быстро начала собирать всё, что могла использовать. В углу лежали обрывки ткани — те самые, что Ми когда-то собирала для укрытия. Аккуратно разложив их поверх Лоны, она пыталась хоть немного согреть измождённое тело подруги.

Ми шептала, стараясь не смотреть на бледное, измождённое лицо Лоны:

— Потерпи, я разведу костёр. Это поможет.

Её взгляд лихорадочно искал что-то горючее. В углу комнаты валялись обломки старого дерева, куски мебели, покрытые пылью и заброшенные кем-то давно и много картона. Она с трудом добралась до обломков дерева, опускаясь на колени. Пальцы дрожали, всё валилось из рук. Она действовала на автомате — как будто тело само знало, что делать, пока разум тонула в усталости.

При попытке высечь искру пальцы соскользнули — огниво выпало на пол с металлическим звоном. Ми стиснула зубы, подняла его и попробовала снова. Искры вспыхнули, но сырая древесина лишь пустила лёгкий дымок, а пламя не разгорелось.

— Чёрт... — пробормотала она, сдерживая слёзы. — Только не сейчас!

Она повторяла попытки, искры сыпались, но огонь не вспыхивал. Тогда Ми разорвала полоски ткани из сумки и положила их на кучу. Снова ударила огнивом — ткань затлела, пламя закачалось, но тут же погасло.

— Нет, нет, нет! — вскрикнула она, сжимая руки, чтобы не сорваться. — Давай же, гори!

Сделав глубокий вдох, Ми аккуратно подложила сухие ветки и дрова. Наконец слабое пламя вспыхнуло, медленно распространяясь по куче. Костёр зашипел, когда влага начала испаряться, но огонь удержался.

Она обхватила голову руками, слёзы наворачивались, но она заставила себя успокоиться.

— Получилось, — тихо сказала Ми, поднимаясь на ноги, ощущая одновременно тяжесть и облегчение — маленькую победу в этом мрачном мире. Слёзы уже не могли больше сдерживаться, стекали по её щекам, но она не позволила им остановить себя. Каждая капля была напоминанием о боли и надежде, которые переплетались в её сердце.

— Сейчас, подожди немного, — тихо сказала Ми, вставая и рывком открывая сумку. Внутри было немного — кусок хлеба и фляга с водой. Это было всё, что у неё осталось, но сейчас это было нужнее Лоне.

Вернувшись к Лоне, Ми отломила небольшой кусок хлеба и осторожно поднесла к её губам. Лона слабо приоткрыла рот, и Ми помогла ей откусить кусочек. Затем поднесла флягу — Лона сделала несколько слабых глотков, и дыхание её стало чуть ровнее.

— Мы справимся, Лона, — прошептала Ми, продолжая кормить её. — Ты должна бороться. Просто потерпи немного, хорошо?

Ответа не было, но на мгновение глаза Лоны открылись, и в них промелькнула слабая искра жизни. После воды и хлеба ей стало немного легче, дыхание стало глубже, хоть и оставалось прерывистым.

Ми села рядом, чувствуя, как усталость медленно подтачивает её тело. Костёр потрескивал, мягко отбрасывая тени на стены, а тепло от огня начало постепенно отгонять пронизывающий холод. Она откинулась назад, прислонившись к стене, и осторожно обняла Лону, чтобы подарить ей ещё немного тепла. Голова Лоны лежала у неё на плече, руки бессильно свисали.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь звуком трескающего костра. Город за стенами казался далёким и нереальным, будто этот момент отделял её от всего мира.

Ми закрыла глаза, крепче прижимая Лону к себе.

— Просто держись, — прошептала она, чувствуя, как усталость начинает поглощать её.

Тело Ми медленно расслаблялось, и тепло костра словно окутывало их, становясь последним щитом от всего остального мира. Лона лежала рядом — и это было единственным, что имело значение. Сон накатывал на Ми постепенно, но безвозвратно, словно напоминая, что даже в самом аду можно найти мгновение покоя.

Утренний свет пробивался сквозь щели в стенах хижины, его бледные лучи еле касались земли. Ми открыла глаза, ощущая, как ломота и усталость растекаются по телу. Лона всё ещё лежала рядом, но дыхание её стало тяжелее, прерывистее. Она осторожно коснулась лба подруги и тут же отдернула руку — лоб был горячий, словно раскалённый огонь.

— Нет, нет, только не это, — прошептала она, опускаясь рядом с Лоной. Её лицо было мраморно-бледным, но покрасневшие щеки выдали высокую температуру. Лона слегка дёрнулась и пробормотала что-то, но глаза так и не открылись.

Ми схватила флягу и поднесла к губам Лоны, пытаясь дать хоть каплю воды. Лона сделала пару слабых глотков, но тут же отвернулась, словно жидкость обожгла её изнутри.

— Лона, пожалуйста, не сдавайся, — выдохнула Ми, ощущая, как паника медленно поднимается внутри, сжимая сердце. — Я не могу… я не могу тебя потерять.

Она поднялась на ноги, сжав губы, стараясь заглушить дрожь. Ей нужно было идти к Кураме — она ждала, и если Ми не появится, всё может стать ещё хуже. Но оставить Лону одну здесь было невозможно. Жар не спадал, и без помощи она могла не выжить.

Несколько шагов по холодной хижине — мысли в голове сталкивались и путались, словно клубок нитей. Бросить Лону — значит обречь её на смерть. Но если не выполнить обещанное Кураме, никто из них не уйдёт живым из этого города.

Ми остановилась, сжав кулаки, и снова посмотрела на дрожащие лёгкие Лоны, чей хрупкий силуэт поднимался и опускался в ритме слабого дыхания. Она знала — выбора у неё нет.

— Ладно, — прошептала себе Ми, сжав зубы. — Ты держись. Я вернусь. Я найдусь способ помочь тебе.

Ми накрыла Лону ещё одной тряпкой, быстро обшарила хижину в поисках чего-то, что могло бы пригодиться, и вышла наружу. Утренний холод, резкий и пронзительный, ударил ей в лицо, а город, окутанный серой тьмой и глухой угрюмостью, смотрел своими пустыми, безжизненными улицами. Ми сжала кулаки, готовясь к тому, что ждёт впереди. Она не могла позволить себе сомневаться — Курама не должна узнать об этом. Если всё пойдёт как задумано, у них ещё будет шанс.

Шагая по мрачным улицам, Ми стиснула зубы, стараясь заглушить тревогу и не думать о том, что оставила Лону одну в той холодной хижине. Улицы были покрыты тонким налётом утреннего тумана, каменные дома — словно безжизненные исполины с пустыми глазницами окон. Редкие прохожие, закутанные в потёртые тряпки, избегали взгляда, как будто ощущая, что она идёт туда, куда никто не хочет заходить.

Когда Ми подошла к главному входу поместья, охранники уже занимали свои места. Два массивных стража с тяжёлыми копьями лениво переговаривались, но, заметив её, замолчали. Один из них с усмешкой осмотрел её с ног до головы и сделал шаг вперёд:

— Кошка вернулась, — протянул он с насмешкой в голосе. — Решила снова попытать удачу?

Ми не ответила, лишь подняла голову и твердым шагом двинулась к воротам.

— Пусти её, — внезапно прозвучал голос из-за спины. Хару вышел из тени, как призрак, с бесстрастным лицом, но в глазах мерцала скрытая угроза.

Охранник фыркнул, но отступил в сторону, распахивая тяжёлую дверь.

— Давай, кошка, — бросил он вслед. — У нас нет времени ждать.

Ми шагнула внутрь, и знакомый ледяной холод поместья обрушился на неё. Свет факелов отбрасывал длинные, жуткие тени на стены, делая их ещё более зловещими. Холодный полированный камень под ногами казался насмешкой — блестящий и холодный, словно смеяющийся над грязью и болью, которую она оставляла позади. Здесь всё кричало о власти и богатстве Курамы, но это богатство было мёртвым, бездушным и опасным.

Ми знала дорогу наизусть. Поднимаясь по широкой лестнице, каждый шаг давался с тяжёлым чувством — словно гнетущее присутствие Курамы становилось всё ощутимее, проникая в каждую клетку тела. Её кабинет находился на втором этаже, в конце длинного коридора с высокими окнами, через которые пробивался бледный серый свет утреннего неба. Тишина вокруг была почти священной, нарушаемая лишь эхом собственных шагов.

Когда Ми подошла к двери, воздух словно сгустился — стал плотнее и тяжелее. Она глубоко вдохнула, сжала кулаки, пытаясь остановить дрожь, и толкнула дверь.

Курама уже ждала её. В кресле, словно королева на троне, она сидела в чёрном платье, которое струилось по изящной фигуре, а белоснежные волосы мягко блестели в свете масляной лампы. Её холодные глаза сразу встретились с глазами Ми, а на губах играла тонкая, издевательская улыбка.

— Ты вернулась, — произнесла Курама мягко, но в голосе звучал скрытый упрёк. — Я начала думать, что ты сбежала, как в прошлый раз. Ну что, кошка, готова ли ты выполнить своё обещание?

Ми стояла напротив, ощущая, как холодный взгляд Курамы пронизывает её насквозь. Улыбка той не предвещала ничего хорошего, каждое движение и черта лица говорили о наслаждении властью в этот момент. Но она не дала слабину — не позволила Кураме увидеть, как тяжело ей на самом деле.

— Моя подруга... — начала она, стараясь придать голосу твёрдость, — она больна. У неё жар.

Курама замерла, затем медленно поднялась из-за стола, её движения были плавными и хищными, словно хищница, готовящаяся к прыжку. Она медленно обошла стол и остановилась прямо перед Ми. Её глаза сузились, а улыбка исказилась в тонкую, злую линию.

— Ты смеешь тратить моё время на такие жалкие оправдания? — её голос опустился до холодного шёпота, в котором слышалась ледяная ярость. — Ты думала, я буду ждать? Что моё терпение безгранично? Ты, грязная, ничтожная сука, снова пытаешься диктовать мне свои условия?

Она шагнула вперёд, так близко, что Ми ощутила ледяное дыхание на своём лице. И вдруг — резкая пощёчина, которая заставила голову Ми дернуться в сторону. Горькая слеза прорвалась из уголка её глаза и медленно скатилась по щеке.

— Твоя мышка, — выпалила Курама сквозь сжатые зубы, голос превратился в ледяной, наполненный яростью шёпот, — для меня она ничто. И ты — ничтожество! Второго шанса не будет. Либо ты сдерживаешь своё обещание, либо — смерть. Я не прощаю предательства!

Курама медленно встала из кресла, её взгляд сжигал Ми насквозь — холодный, беспощадный, как лезвие ножа. Она шагнула ближе, словно хищница, которая не просто играет с жертвой, а наслаждается её страхом.

— Ты хочешь спасти свою мышку? — голос её был низким и пронзительным, каждый звук отдавался эхо в тёмной комнате. — Тогда слушай внимательно, кошка. Она не уйдёт отсюда свободной. Её свобода — это цепи, которые я наложу на неё сама. Она будет моей рабыней, моей собственностью, вместе с тобой.

Курама приблизилась ещё ближе, и её дыхание стало холодным, словно лед.

— А ты… — она усмехнулась, губы изогнулись в жестокой усмешке, — Ты отречёшься от всего, что когда-либо ценила. Твои мечты, твоя воля — всё снова будет принадлежать мне.

Она резко дернула Ми за подбородок, заставляя встретиться глазами с этим приговором.

— Забудь слово «свобода», — прошипела Курама, — ты будешь пленницей и рабыней одновременно. Это сделка, от которой не уйти. Согласна?

Ми почувствовала, как холод пронзает до костей. Перед ней стоял не просто враг — а тёмная сила, которая поглотит её, если она осмелится отказаться. Но отказаться значило обречь Лону на смерть.

— Нет выбора, — сказала Ми почти шёпотом, сжав кулаки так, что ногти впились в кожу. — Я согласна.

Курама улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли доброты — только власть и безжалостность, которая теперь будет управлять их судьбами.

Курама медленно отступила на несколько шагов, прищурившись и с холодной улыбкой произнесла:

— Хорошо, кошка. Если ты готова принять мои условия, я пошлю с тобой того, кто позаботится о твоей мышке.

Она хлопнула в ладоши, и в темноте комнаты появился мужчина — худощавый, с резкими чертами лица и ледяным взглядом. Его звали Ишикава. Врач, чьё имя наводило страх на всех, кто слышал о нём — известный своей беспощадностью и жестокими методами, он был не просто лекарем, а инструментом Курамы.

— Ишикава — сказал Курама, указав на него холодным жестом, — пойди с этой Кошкой и приведи её мышку, её нужно вылечить.

Ишикава лишь кивнул, безэмоционально оценивая Ми взглядом, и направился к выходу.

— Вперёд, — холодно приказала Курама, — время не ждёт. Не подведи меня, иначе последствия будут хуже самой смерти.

Ми почувствовала тяжесть новой цепи, которая только что опутала её и Лону, и, не теряя ни секунды, последовала за Ишикавой прочь из зловещего кабинета.

Ишикава и Ми вышли из тёмного кабинета Курамы на холодную улицу поместья. Лунный свет отражался в лужах, а тихий ветер нёс с собой запахи сырости и гнили. Внезапно из тени появился Ганс — его острый взгляд сразу схватил сцену, что разворачивалась перед ним. Он увидел строгого Ишикаву, ведущего измученную Ми, и сразу понял: это не добровольный союз.

Без лишних слов Ганс повернулся и быстрыми шагами направился к казарме. Его лицо было мрачным и сосредоточенным — теперь нужно было срочно предупредить Броша о том, что Ми схватили и теперь она под контролем Курамы. Каждое мгновение могло стоить им свободы и жизни.

Ганс шагал по тёмным улицам Аликида, каждый шаг отдавался гулким эхом, словно сам город держал дыхание. В голове роились мысли — его лицо оставалось каменным, без единой эмоции, но внутри всё кипело от тревоги и злости. Он понимал: время не на их стороне.

Подойдя к казарме, он быстро вошёл внутрь, где ещё слышался отголосок празднования, но атмосфера уже была иной — напряжённой, словно перед бурей. Брош сидел за столом, глядя на оставшихся бойцов, когда Ганс подошёл и, не теряя времени, заговорил.

— Брош, — сказал он ровно, голос был холодным и решительным, — Ми схватили. Я видел, как Ишикава — врач Курамы — выводил её из поместья. Она под его контролем. Это не добровольно, это ловушка.

Он рассказал обо всём: о холодной жестокости Курамы, об условиях, которые ей навязали, о страхе, что Лона остаётся в плену, а Ми — в сетях деспота.

Брош внимательно слушал, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. В комнате воцарилась мёртвая тишина, каждое слово Ганса казалось ударом молота.

— Эта сука снова действует своевольно, — прорычал он, — ломает весь тщательно выстроенный план. Мы не можем позволить себе такие ошибки, особенно сейчас, когда всё висит на волоске.

Он резко встал, опершись кулаками на стол, и продолжил:

— У меня есть план Б. Если Ми попала в ловушку, значит, мы должны быть готовы к худшему. Завтра начнётся решающая схватка, и каждый должен быть готов встретить её лицом к лицу.

Он обвёл взглядом собравшихся, и его голос стал громче, наполненный властной решимостью:

— Это будет битва за наше выживание. Кто не готов, может уходить. Но мы не отступим. Мы покажем этим тварям, что значит страх.

Комната наполнилась гулом, который быстро перерос в уверенный рёв.

Ми и Ишикава подошли к старой хижине — убогому, полуразрушенному убежищу, где лежала Лона. Свет дневного утра лишь слабо пробивался сквозь трещины в стенах, но для Ми полутьма помещения была привычной и не мешала видеть. Она быстро вошла внутрь и осторожно приблизилась к Лоне — её тело было холодным и дрожащим. Почти бесшумно Ми подняла подругу на руки — Лона казалась лёгкой, словно тень.

Выйдя на улицу, Ми передала Лону Ишикаве. Врач мгновенно осмотрел её, и его взгляд потемнел.

— Лихорадка. Очень высокая температура. Если не начать лечение немедленно, она не проживёт и нескольких дней.

Эти слова повисли в воздухе, заставляя Ми сжать кулаки. Ишикава поднял Лону на руки — безжизненное и хрупкое тело — и спокойно произнёс:

— Пойдём. Я отнесу её в поместье Курамы. Там есть всё необходимое для лечения. Медлить нельзя.

Они подошли к поместью Курамы. У ворот стояли охранники — всё те-же два массивных стража с копьями, которые так-же лениво переговаривлись между собой. Увидев Лону на руках врача, они снова обменялись ехидными взглядами.

— Новая рабыня? — один из них лениво произнёс с усмешкой.
— Похоже, — поддакнул другой, с насмешливым прищуром.

Ишикава молча повернулся к ним и холодно, но коротко сказал:
— Заткнитесь.

Охранники, притихшие на мгновение, недовольно отошли в сторону, распахивая тяжёлые ворота. Ми с Ишикавой прошли внутрь, стены поместья казались ещё более холодными и угрюмыми, отражая напряжение момента.

Они направились в сторону комнаты врача, но внезапно из-за угла появился голос Курамы, мягкий, но властный:

— Крыса, подойди.

Ми остановилась и подошла к ней. Курама, с холодной улыбкой, спокойно распорядилась:

— Пока твоя мышка будет в лечении, у тебя есть работа — иди помой ванную комнату. Здесь никто не должен забывать своё место, даже такие, как ты.

Ми тихо опустила взгляд и, сдерживая волнение, произнесла:

— Да, госпожа.

Она повернулась и направилась в сторону уборной — небольшой, узкой комнаты в глубине поместья, где холодный каменный пол был покрыт трещинами, а стены были ободраны и испещрены пятнами сырости. Воздух здесь был затхлым, пропитанным запахом мыльной воды и химикатов, которыми служанки поддерживали порядок. В углу стояла железная раковина с ржавым краном, а рядом — старая деревянная тумбочка с трещинами.

У входа в комнату стояла одна из служанок — худощавая женщина с заострёнными чертами лица и холодным взглядом. Её глаза безжалостно скользнули по Ми, и без слов она протянула ей потерянную временем форму служанки — грубую ткань, выцветшую и изношенную, с несколькими зашитыми дырами.

Ми молча сняла своё порванное платье — ткань шуршала и сползала с её тела, обнажая бледную, истощённую кожу. В этот момент служанка усмехнулась, едва скрывая ехидство:

— Всё это время у тебя под платьем не было ничего, да? — произнесла она с явным злорадством и презрением.

Ми не ответила ни словом — она просто сжала кулаки, чтобы не выдать эмоций, и молча надела потёртую, плохо сшитую форму служанки. Ткань грубо облегала её тонкое тело, стягивая плечи и скрывая всякую индивидуальность, превращая её в очередной безликий винтик в системе Курамы.

Переодевшись в тяжёлую, грубую форму служанки, Ми осторожно взяла в руки старую тряпку — выцветшую, почти прозрачную от многолетнего использования. Ткань была шершавой и жёсткой, впитавшей запахи затхлости и сырости, словно сама пропиталась унынием этого поместья.

Она опустилась на колени перед мраморным подоконником, покрытым слоем пыли и засохших капель воды. В воздухе висел тусклый свет масляных ламп, отбрасывающий длинные, зыбкие тени на потрёпанные стены и изломанные деревянные балки. Звук капающей воды из дальнего угла смешивался с приглушённым эхом шагов и шорохом ветра за закрытыми окнами.

Ми начала медленно и тщательно протирать поверхность подоконника, каждое движение было отстранённым и монотонным, словно она вытирала не просто пыль, а остатки своей собственной надежды. В голове роились тревожные мысли — о Лоне, о Кураме, о безысходности, которая медленно оплетала её словно паутина.

Служанка, которая привела Ми сюда, уже ушла, оставив девушку одну с её мыслями и этой холодной, душной комнатой, забрав с собой платье Ми. В тишине, нарушаемой лишь треском тряпки по пыльным поверхностям, Ми чувствовала, как стены словно сдавливают её, а время тянется мучительно долго.

Она отложила тряпку и опёрлась на руки, глядя в пустоту. В этот момент одиночество и груз ответственности стали невыносимыми. Каждый вздох, каждый миг здесь — это ещё один шаг к спасению Лоны, хоть какой ценой.

Часами Ми неустанно трудилась в душной, холодной уборной поместья. Трещины на стенах казались живыми, словно поглощали её последние силы. Её руки, израненные и покрытые мозолями, едва держали грязную тряпку, которую она сжимала так крепко, что пальцы побелели. Слёзы, непроизвольно катившиеся по щекам, смешивались с грязью, оставляя тёмные дорожки на её лице. Сердце сжималось от боли и безысходности — каждый вздох был как крик души, но она молчала, не позволяя себе выть.

Внезапно дверь с тихим скрипом распахнулась, и в проём вошёл Хару. Его холодный взгляд пробежал по Ми, не выражая ни малейшего сочувствия. Он внёс тяжёлое деревянное ведро, наполненное густой, липкой грязью и вонючей сточной водой.

— Сделай эту ванную снова грязной до самого потолка, — велел он сухо, с ледяной жестокостью в голосе. — А потом уберёшь до блеска.

Ми едва смогла кивнуть, хотя внутри всё рвалось на части. С каждым новым движением она ощущала, как ненависть к себе крепчает, словно ядовитый яд, проникая глубже в душу. Ей казалось, что именно из-за неё, из-за её ошибок, из-за её слабости, Лона оказалась в этом аду — рабыней в руках Курамы. Это знание разрывало сердце на куски.

Она подняла ведро и начала медленно выливать грязь на холодный пол ванной. Чёрная, вязкая жижа растекалась по плитке, источая зловонный запах гнили и разложения. Каждый звук капающей грязи эхом отдавался в её сознании, словно приговор.

Слёзы текли ручьём, но Ми не могла остановиться. Каждый раз, когда она вытирала грязь, сердце сжималось от боли — ей казалось, что она вытирает не только грязь, но и остатки своей души. И снова — новый слой грязи, снова очищение, снова разочарование.

Глубокая усталость подтачивала её тело, дыхание стало прерывистым, а мышцы горели от напряжения. Она слышала, как внутри неё растёт тревога и безысходность, но не могла остановиться. Это была её пытка, её наказание — за то, что не смогла защитить Лону, за то, что привела её в рабство.

Хару молча стоял в дверях, наблюдая за этим мучением с холодной, бездушной усмешкой. Его присутствие было как тень смерти, нависшей над ней. Когда Ми, истощённая и сломленная, наконец закончила очередной круг, Хару медленно вышел и, с щелчком запирая дверь на ключ, оставил её одну в темноте.

Её слёзы не прекращались, а горькое чувство вины разъедало изнутри. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что позволила случиться этому ужасу. За то, что Лона теперь была рабыней, а она — пленницей обстоятельств и собственных ошибок. В тишине комнаты она чувствовала, как отчаяние давит на неё, словно тяжёлая цепь, не давая дышать.

Постепенно силы начали покидать Ми — каждая мышца ныла, дыхание стало тяжёлым, а глаза сами по себе закрывались. Она опустилась на холодный, блестящий от чистоты пол ванной комнаты, ощущая, как усталость медленно погружает её в безмолвный сон. Вокруг всё сияло — зеркальная поверхность пола отражала мягкий свет свечей, словно подчёркивая контраст между чистотой комнаты и тёмной усталостью, которая окутала её тело. Там, посреди сияющего пространства, Ми безвольно закрыла глаза и уступила долгожданному отдыху, пока мир вокруг продолжал свой мрачный ход.

Утро ворвалось резким щелчком ключа, от которого Ми вздрогнула и резко открыла глаза. Дверь ванной комнаты медленно распахнулась, и в проёме стояли Хару и Ишикава. Хару сохранял привычную холодность и бесстрастие, а Ишикава — с лёгкой тенью усталости в глазах — спокойно посмотрел на Ми и тихо сказал:

— Лона пришла в себя. Ты можешь идти к ней.

Ми резко вскочила на ноги, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она молча последовала за Ишикавой по узкому коридору, ведущему в его комнату — просторное, аккуратно убранное помещение, явно достойное лучшего врача в городе. Стены были украшены тёмным деревом, а на полках стояли аккуратно разложенные сосуды с лекарствами и травами, старинные свитки и медицинские инструменты, отлитые в серебро и позолоту. Небольшое окно пропускало мягкий утренний свет, который создавал в комнате ощущение покоя и надежды, резко контрастируя с мраком остального поместья.

Когда Ми вошла, она сразу увидела Лону — та сидела на широком ложе, укрытая тонким покрывалом, но взгляд её был рассеянным и потерянным, словно она только что очутилась в чужом сне. Лона не понимала, где находится, что с ней случилось, её глаза медленно блуждали по комнате, не останавливаясь ни на чём.

Ми подошла к кровати, её сердце сжалось от горечи. Она осторожно опустилась рядом и обняла Лону, чувствуя, как подругина дрожь передаётся ей самой. Слёзы хлынули навстречу друг другу — Mi не могла сдержать потока эмоций, который нахлынул после долгих дней страха и отчаяния. Она постоянно шептала извинения, голос её дрожал:

— Прости... прости, Лона… Я должна была быть сильнее… Я не позволю тебе снова остаться одной…

Её плечи тряслись, а слёзы стекали по лицу, капая на покрывало. Лона, хоть и была слаба и растеряна, будто понимала, что это был момент прощения и надежды. В этот миг комната наполнилась тяжёлой, но искренней теплотой — маленьким светом в бесконечном мраке, который окутывал их судьбы.

В самый разгар трогательной сцены в комнату тихо вошла Курама. Её присутствие словно мгновенно изменило атмосферу — изящная, холодная, как сама смерть, она шагала с грацией хищницы, чьё настроение было неумолимо и беспощадно.

Её взгляд пронзил комнату, остановившись на Лоне. Голос Курамы был тихим и льдистым, будто капли яда, медленно скользящие по коже:

— Ну что же, Мышка, — сказала она с холодной улыбкой, — похоже, твоя подружка продала тебя в рабство. Теперь ты — моя собственность.

Курама сделала шаг ближе, глаза сверкали безжалостным светом.

— У тебя есть всего пару часов, чтобы приступить к работе. Отдохнуть не удастся. Ты будешь выполнять мои приказы без жалоб — иначе последствия будут куда хуже, чем то, что ты пережила до сих пор.

Она равнодушно бросила взгляд на Ми, словно напоминая, кто теперь держит их судьбы в своих руках, и вышла, оставляя в комнате ледяное молчание и тяжесть безысходности.

Курама вышла из комнаты вместе с Ишикавой, оставив Ми и Лону наедине. Дверь тихо захлопнулась за ними, и в помещении воцарилась гнетущая тишина, наполненная лишь едва слышным треском отдалённого костра.

Ми села рядом с Лоной, осторожно взяла её за руку, пытаясь передать хоть частичку силы и поддержки.

— Лона, — начала она тихо, — я должна рассказать тебе правду… Курама согласилась помочь, но за это потребовала свою цену. Ты теперь… её рабыня. И у тебя есть совсем немного времени, чтобы подготовиться к тому, что ждёт впереди.

Её голос дрожал, а глаза были наполнены болью и сожалением. Она не хотела пугать Лону, но не могла больше скрывать действительность.

— Мне пришлось согласиться на это, — продолжала Ми, — чтобы спасти тебя. Но я знаю, что это далеко не конец… И я обещаю — я сделаю всё, чтобы вытащить тебя отсюда. Даже если для этого придётся идти на самые тяжёлые поступки.

Лона смотрела на неё, словно пытаясь осознать услышанное. В её глазах мелькнул слабый отблеск надежды, но также и страх перед будущим.

Лона медленно подняла голову, её глаза встретились с глазами Ми — в них горел не страх, а стальная решимость, несмотря на слабость тела. Она слабо улыбнулась, будто ободряя подругу.

— Ми, — её голос был тихим, но твёрдым, — спасибо за всё. Мы справимся со всем вместе. 

Она осторожно коснулась руки Ми, сжимая её крепко, передавая всю силу, что ещё оставалась внутри. 

В дверь комнаты вошла служанка — молодая женщина с холодным взглядом и натянутым выражением лица. Без лишних слов она небрежно кинула в Лону свёрнутую форму служанки, которая приземлилась у её ног.

— Немедленно переодевайся, — прохрипела служанка, едва скрывая раздражение. — И спускайтесь в подвал на завтрак. Никого здесь ждать не будут.

Её слова звучали как приговор, а взгляд не оставлял сомнений — это приказ, от которого не отвертеться. Лона, хоть и с трудом, поднялась, глядя на одежду у своих ног, и готовилась к новой реальности, которая сжимала её словно железные оковы.

Лона опустила взгляд на своё платье — грязное, порванное, которое едва держалось на ней. Медленно, с усилием, она начала снимать с себя эту истерзанную ткань, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью и стыдом. Ткань шуршала и рвалась, словно напоминая о тех днях, когда надежда была ещё жива.

В этот момент служанка заметила, что под платьем у Лоны было нижнее бельё — редкость в этом мрачном мире и особенно среди пленниц.

— Хм, — с едким упрёком обратилась она к Ми, которая стояла рядом. — Хотя бы кто-то из вас знает, что такое гигиена.

Она ехидно захохотала, бросила взгляд на Лону и, взяв платье, повернулась и ушла, не закрыв за собой дверь. В комнате осталась тишина и холод — словно тень, напоминающая о новом этапе, на который Лона была вынуждена вступить.

— Ну… пойдём? — неуверенно пробормотала Ми, прижимая уши. Её голос звучал тише обычного, будто она боялась потревожить воздух.

Лона не ответила сразу. Она стояла босиком на каменном полу, одетая в простое серое платье, которое будто высасывало из неё остатки индивидуальности. Ни по размеру, ни по духу, оно висело на ней мешком, но хотя бы не было в пятнах крови и грязи. Она кивнула, стараясь не смотреть в зеркало, висящее на стене — не хотела видеть ту, в кого превращалась.

Ми подошла ближе, поправила ворот платья Лоны и едва заметно улыбнулась.
— Всё будет хорошо, ня. Мы вместе, и это главное.

Лона кивнула, но неуверенно. Она не верила в «хорошо». Но Ми рядом — и этого было достаточно, чтобы сделать шаг.

Дверь всё ещё оставалась открытой. За ней — холодный коридор с каменными стенами и мутным светом от факелов. Он вёл вниз, в сердце дома, откуда тянуло запахом варёной крупы, затхлого мяса и чего-то подгоревшего.

Шаги девочек отдавались глухо, как будто стены сами впитывали звук. С каждым шагом вниз становилось холоднее, и Лона инстинктивно прижимала руки к груди, скрываясь от взглядов, которых ещё не было, но уже чувствовались.

У подножия лестницы их встретил один из слуг. Он молча указал на массивную железную дверь в подвал — без эмоций, без слов, будто они не были людьми.

Ми первой потянулась к ручке, но Лона на миг задержала её за локоть.

— Ми… ты чувствуешь это?

— Ага, — коротко ответила та, прищурившись. — Тут воняет чем-то нехорошим. Но есть хочется сильнее, ня.

Она толкнула дверь.

Подвал оказался низким помещением с каменными стенами и тяжёлым столом посреди. За ним уже сидели несколько таких же, как они — в одинаковых серых платьях, с пустыми глазами. Никто не говорил. Только ложки стучали по глиняным мискам.

— Садитесь, — бросил кто-то из надзирателей, не поднимая головы от записей.

Ми провела Лону к углу стола и помогла сесть. Перед каждой уже стояла миска с бледной кашей, в которой плавал тонкий слой чего-то жирного.

— Не похоже на мясо… — прошептала Ми, разглядывая содержимое.

— Не спрашивай, — прошептала в ответ одна из девушек, не поворачивая головы. — Ешь. Здесь нельзя оставлять даже ложку.

Лона долго молчала, ковыряя ложкой кашу, но так и не съев ни ложки. Её взгляд то и дело соскальзывал с миски на других девушек за столом — все одинаково бледные, молчаливые, будто статуи. Лишь Ми делала вид, что ест, чтобы не привлекать внимания.

— Ми… — наконец прошептала Лона.
— Ня? — подняла голову та, тут же глядя в глаза.
— Что мы будем делать дальше?

Ми замерла. В её взгляде впервые за долгое время не было даже намёка на привычную уверенность. Хвост дрогнул и медленно опустился. Она смотрела на Лону, словно пытаясь найти ответ в её лице. Но ответа не было.

— Я… не знаю, — призналась она, отворачиваясь.

Лона сжала губы. Она не ожидала многого. Но в этих словах не было даже плана. Даже надежды.

— Даже не думайте, — вдруг раздался хриплый голос рядом.

Их соседка по столу — женщина с лицом, иссечённым старыми шрамами, и коротко остриженными волосами — впервые заговорила. Она не поднимала взгляда, будто обращалась не к ним, а к самой каше в своей миске. Ложка в её пальцах двигалась с почти гипнотической медлительностью.

— Здесь стража не стоит по углам, — сказала она глухо. — Она растворена в стенах. Прячется в голосах, в взглядах, в тишине.
— Ты никогда не узнаешь, кто из слуг подаёт еду… а кто прячет под фартуком лезвие. Здесь не кричат. Здесь просто исчезают.

Ложка застыла. Женщина медленно подняла взгляд. В её глазах не было страха — только выгоревшее, выжженное место, где когда-то, может быть, жила надежда.

— Шагнешь за ворота — и не поймёшь даже, что мертва. Жизнь просто оборвётся, и всё.

 Она замолчала.

— Если повезёт — успеешь удивиться.

Она снова посмотрела в миску, как будто что-то там пыталось вернуть ей аппетит. Потом вздохнула — глухо, натужно.

— Были и другие, — продолжила она, чуть тише, словно разговаривала уже не с девочками, а со своими призраками. — Первая — Мира. Весёлая, отчаянная. Считала, что Курама просто женщина. Украла ключ, ночью выбралась через хоздвор.

Женщина провела пальцем по краю миски.

— Утром мы нашли её. Только не целиком. Без лица. Без пальцев. Будто её разобрали — не телом, а идеей. Чтобы напомнить остальным, что будет.

Ми молчала, только уши медленно опустились. Лона не сводила взгляда с рассказчицы. Она уже не ела — рука с ложкой висела в воздухе.

— Потом были сестры-близнецы. Шептались ночами, копали под стеной. Всё рассчитали. Одна должна была остаться и отвлечь. Вторая бежала.
Женщина замолчала на пару ударов сердца, будто вспоминала.

 — Ту, что осталась, нашли утром. Её голова была пришита к двери кухни. А вторая… её просто больше не было. Ни крика, ни следов. Только запах крови на ветру. Через день в доме стало тише. Все стали говорить тише. Мы начали бояться собственных мыслей.

Ми молчала.

Впервые за долгое время ей нечего было сказать. Рука сжимала ложку, но та казалась слишком хрупкой, будто могла сломаться от одного лишь её напряжения.

Слова женщины отзывались эхом в голове, но вместе с ними всплывало то, что Ми старательно закапывала в глубины памяти.

Тот самый подвал. Те же стены — холодные, мокрые, затянутые паутиной. Сырые камни под ногами, через которые она тогда, словно тень, проскользнула в темноту. Она помнила, как сердце грохотало где-то в горле, когда дряхлый люк заскрипел под пальцами.

Помнила, как содрала ногти, отдирая гнилую доску.

Помнила даже запах — смесь гари, гнили… и страха. Страха такой плотности, что даже сейчас казалось: он возвращается, проникая под кожу с каждым вдохом.

Те близняшки уже были мертвы. Их головы — выставлены как назидание, тела — вероятно, сгнившие в каком-нибудь подвале.

А Ми… Ми пришла к их подкопу. Без плана, без надежды, но с крохотной искрой внутри. В ту ночь в доме было слишком тихо. Или слишком громко — теперь она уже не знала. Она пролезла. Царапала кожу, рвала платье. Оставила за собой капли крови на острых, сломанных камнях.И — вынырнула за стеной.

Она так и не поняла, как это сработало. Почему её не заметили. Почему тогда… вышло.

С тех пор Ми ни разу не подходила к тому месту. И никому не рассказывала, чьим путём она выбралась на свободу.

Слова Лоны вернули её обратно в реальность:

— А… кто-нибудь вообще… уходил? — спросила она, не глядя на женщину.

Та медленно повернулась. В её взгляде не было жалости. Не было и злости.
Только сталь — серая, холодная, закалённая болью.

— Все, кто пытался, — мертвы.
А все, кто не пытался… тоже умирают. Просто медленнее.

Она чуть скривила губы в подобии улыбки — сухой, растрескавшейся, мёртвой. В ней не было ни тепла, ни иронии. Только пустота.

Высокий, жилистый мужчина с лицом, как у старого охотничьего пса: шрам на шее, впалые щёки, холодные глаза. В руках — длинная дубинка, чёрная, отполированная до блеска, но местами запекшаяся чем-то бурым. Надзиратель.

Он прошёлся вдоль стола, словно считал головы. Медленно, с ленивым вниманием, как скотину перед бойней. Остановился рядом с девочкой на противоположном конце. Не глядя, ударил по её плечу — не изо всей силы, но с мясистым глухим звуком, от которого дрогнул воздух.

— Ешь, тварь, — буркнул он.

Девочка тихо всхлипнула, схватила ложку и принялась загребать кашу в рот дрожащими руками. Даже не жуя — лишь бы не получить ещё.

Следующим был удар по голове — кому-то с другой стороны. Потом — по руке, по лопатке, по затылку. Без слов. Ритмично. Как будто он не наказывал, а просто… ускорял.

Когда дубинка легла на плечо Ми, та не издала ни звука. Только чуть прищурилась. Лона вздрогнула, но тоже промолчала. Удар пришёлся вскользь — предупреждение.

— Жрать — это единственное, что вам дают, — произнёс надзиратель, стоя теперь позади них. — И то — зря.

Он ушёл, захлопнув за собой дверь.

Ми первая взяла ложку. Медленно, неохотно. Провела по поверхности каши — она уже остыла, покрылась серой плёнкой. В ней плавало нечто жирное, мутное, с тонким слоем сухой слизи по краям миски. Каша не имела ни запаха, ни цвета — и, как оказалось, ни вкуса. Совсем.

Лона зачерпнула ложку. Сероватая масса колыхнулась, как желе, от которого давно убежала вода. Крупа слиплась комками, среди которых попадались чёрные вкрапления — то ли грязь, то ли обугленные остатки чего-то мясного. Запаха почти не было, если не считать лёгкой затхлости, как от мокрого тряпья, забытого в углу.

Она подняла ложку к губам.

Глоток. И сразу — отвращение. Не физическое, а нутряное. Как будто тело само не понимало, что это вообще такое. Не еда. Просто масса. Без вкуса. Без тепла. Холодная, вязкая, чуть кисловатая — будто успела закиснуть и свернуться, но не настолько, чтобы вызывать рвоту. Просто… мерзко.

Ми молча жевала рядом. Даже не смотрела, что ест. Только механически проглатывала, как собака, пережившая зиму в подвале. Никто не говорил. Все ели, как учили — быстро, без шума. Не потому что были голодны. Потому что нельзя не есть. Потому что в следующий раз миски может не быть. А дубинка — будет всегда.

Лона сглотнула. Почувствовала, как ком прокатился по горлу, оставив после себя едва уловимый привкус чего-то прогнившего.

После завтрака миски убрали почти мгновенно — не люди, а те самые, что двигались по залу бесшумно, с опущенными головами и пустыми глазами. Никто не благодарил, никто не жаловался. Просто вставали и шли — куда скажут.

Ми и Лону вытолкнули в коридор вместе с остальными.

Проход был узкий, сырой, с каменными стенами, от которых тянуло холодом. Девушки стояли вплотную, плечом к плечу. Некоторые дрожали, другие сжимали зубы, как будто пытались заранее проглотить судьбу, что ожидала их дальше. Свет исходил от тусклых кристаллов в потолке, окрашивая лица в серо-зелёные оттенки, делая всех одинаковыми.

В конце коридора стояла она — та самая женщина, грубая, с тёмными прожилками под глазами и голосом, будто выдранным из пасти волка. Утром она уже выдавала приказы. И сейчас делала то же самое.

— Ты — прачечная.
— Ты — к лошадям.
— Ты — в оранжерею.
— Ты… — она кивнула в сторону рыжеволосой девочки, не глядя в глаза, — в дом к госпоже. Не разговаривать. Руки держать при себе.

Команды сыпались, как гвозди в крышку гроба. Ритмично, безразлично, как будто она распределяла не людей, а инвентарь.

Когда очередь дошла до Ми и Лоны, женщина задержалась. Её взгляд был тяжёлым, особенно на Лоне — том самом лице, которое Курама лично велела не калечить. По крайней мере пока.

— Вы… — женщина задержалась, глядя на Ми и Лону. — Особенные, значит?

Уголки её рта дёрнулись, но это была не улыбка. Скорее — предвкушение.

— Вместе пойдёте. Раз уж такая любовь, не стану вас разделять. Но поверьте — пожелаете, чтоб разделили.

Она громко хлопнула в ладони.

— Подкухонный отсек. Канализация, жир, гниль. Всё, что не осмеливаются показать госпоже. Там просто работают, пока не падают без сил или замертво. Там не ад, а нечто похуже. 

— Мы... — начала было Ми, но женщина вскинула палку и ударила об стену, рядом с её головой. Камень треснул.

— Ни слова, киска. Там уже трое лежат без сил, кто-то должен за них работать. Вот и будете.

Двое стражников — вонючие, с глазами как у собак, — схватили девушек за плечи и повели через боковой проход, где стены уже дышали плесенью, а пол под ногами чавкал от влаги.

С каждой ступенью вниз становилось темнее и душнее. Факелы остались позади. Осталась только вонь: тухлые жиры, прокисшая кровь, чёрный мох. Где-то в глубине журчала сточная вода. Где-то — что-то хрустнуло. И зашевелилось.

— Добро пожаловать в утробу, — сказал один из охранников, кивая на деревянную дверь с проржавевшими петлями. — Молитесь, чтобы вас не сожрало то, что живёт под плитами. Хотя, если честно… — он усмехнулся, — это будет милосердно.

Дверь с хрипом поддалась, будто сопротивлялась до последнего. Изнутри вырвался тугой, жирный воздух, насыщенный влажной гнилью, прогорклым мясом, прокисшим молоком и чем-то сладковато-смертельным — как от давно разложившегося тела.

Внутри царила полутьма. Лишь в глубине тлели угольки старой жаровни, отбрасывая красноватое свечение на стены, покрытые жирной копотью. Каменный пол был мокрым — местами от воды, местами от чего-то вязкого и мутного. Крысы не прятались. Они сидели на балках, лениво наблюдая сверху, как люди сгнивают живьём.

Прямо посреди этого ада, на коленях, в буром месиве из грязи, жира, обрывков ткани и пищевых остатков, три женщины скребли огромный чан. Его стенки были покрыты засохшими слоями копоти и чего-то, что раньше, возможно, было похлёбкой. Или кишками. Руки женщин двигались медленно, как у машин, уставших быть машинами. Они не разговаривали. Даже не шевелили лицами. Только иногда издавали влажное шшшрррк, когда пальцы соскальзывали по склизкой поверхности камня.

Их локти были по самую кость в чёрной жиже. Один из рукавов давно отпал, кожа под ним была обожжена — то ли кислотой, то ли временем. Другая — с перевязанной тряпкой вместо глаза. Третья — худая, как тень, с выбритым затылком и татуировкой у шеи: «7F». У всех на запястьях — кольца из кованого железа. Не украшения. Метки.

Когда охранники провели Лону и Ми внутрь, одна из женщин, та с татуировкой, медленно поднялась. Её движения были плавными, почти грациозными — как будто даже после всех лет здесь, она не позволяла себе выглядеть сломанной. Она подошла к мужчинам и, опустив голову, поклонилась.

— Это всё? — хрипло спросил один из стражников.

Женщина кивнула. Не говоря ни слова, пошла к ним. Её ноги оставляли мокрые следы. Когда она прошла мимо Ми, взгляд их пересёкся. И в этом взгляде не было ничего: ни жизни, ни смерти, ни страха. Только... пустота.

Дверь снова захлопнулась. Лона вздрогнула. Ми крепче сжала кулаки. Они остались вдвоём. И три женщины — теперь две — снова продолжили скрести свои котлы.

Одна из них, не поднимая головы, глухо сказала:

— Станете на колени, пока кости ещё целы.

***

Солнце медленно ползло вверх, но день всё равно казался серым. В лагере было необычно тихо. Даже кони в загоне не ржали — будто чувствовали, что воздух стал тяжелее.

Брош стоял у стола, склонившись над картой. Его пальцы были сжаты в кулак, ногти врезались в ладонь. Он не отрывал взгляда от района, где должен был быть особняк Курамы.

— Прошло уже больше суток, — проговорил за его спиной Ганс. Голос был хриплый, уставший, но без дрожи. — Это не похоже на Ми. От неё давно должен был быть сигнал. Хоть какой-то.

— Может, не смогла, — спокойно ответил Брош, не поднимая головы. — А может, просто не захотела. Ты же знаешь, она импульсивная.

Он выпрямился, бросив короткий взгляд на амулет. Потом — на небо. Солнце поднималось, но он чувствовал, что время уходит.

— Я не могу рваться туда слепо. Нас там выжгут, даже если мы будем молиться и идти на коленях, — бросил он. — Но и ждать больше нельзя.

Он повернулся к Гансу.

— Собери троих. Только своих. Без щитов, без опознавательных меток. Одежда городская. Пусть разделятся: один по трущобам, второй — через рынок, третий — по каналам. Если Ми и Лона всё ещё живы, кто-то их должен был видеть. Или хотя бы услышать.

Ганс коротко кивнул.

— Найду. Я сам пойду с последним — под поместья. Они туда не пускают, но если кто-то из слуг проговорится, я узнаю.

— Не геройствовать, — жёстко сказал Брош. — Ни один из вас не должен быть пойман.

Он вышел из палатки, опустив капюшон. 

Он шёл по лагерю, быстрым, но размеренным шагом. Он не кричал, не звал, не махал рукой — просто входил в тень палатки, шептал имя, и человек поднимался. Вскоре за ним шли трое: Сквор, долговязый разведчик с глазами, как у совы. Рахиль, молчаливая с коротким луком за спиной и Торг, бывший вор, у которого пальцы гнулись быстрее, чем летел клинок.

— Без доспехов, — бросил Ганс, даже не оборачиваясь.

Они поняли всё без лишних слов. Каждый уже не раз входил в город и возвращался — не всегда целым, но всегда живым. На ходу Торг сдёрнул кожаную перевязь и перекинул её на плечо, скрыв оружие под грязным плащом. Рахиль быстро размазала по лицу сажу — стала похожа на служанку. Сквор накинул шаль и подложил под одежду горб — играл калеку. Ганс сам снял куртку, оставшись в тонкой рубахе, перетянутой верёвкой. Сумка за плечами была набита не припасами, а разменом, поддельными документами и куском мыла с гербом купеческой гильдии — пропуск туда, куда не пустят меч.

— Трое в город. Вы знаете маршруты. Слуги, конюхи, виноторговцы, девки, повозки. Всё слышат, всё болтают.

— Я беру нижний уровень, — сказал Ганс.

Он оседлал низкорослого, но крепкого коня, и не торопясь выехал с окраины лагеря. До поместья оставалось не меньше часа пути. И этот час Ганс ехал молча. Дорога была неровной, пахло мхом, пылью и навозом. На горизонте вился лёгкий дым — признак торгового дня.

Чем ближе к центру, тем крепче становился камень под ногами. Пыль исчезала. Люди — тоже. Забитые лавки сменялись мастерскими, затем — чистыми фасадами, дворами с глухими воротами. Всё вокруг становилось аккуратным до холодного равнодушия. Ни лоз, ни голосов, ни грязи. Только порядок

Район, где находилось поместье Курамы, был не просто охраняем — он был поглощён порядком. Нищих здесь не было. Дети не бегали. Окна не скрипели. Воздух был тяжёлым от благовоний и ожидания — словно сама земля знала, что здесь живут те, кто может приказывать убивать взглядом.

Ганс оставил коня в тени у сухой колонны старого караульного дома и пошёл пешком. Прошёл мимо фонтана, у которого сидели две старухи в парадных платках. Их разговор стих при его приближении. Он свернул за церковный столб и нырнул в боковую улицу — ту, что вела вдоль задней стены поместья.

Там стекали помои в открытую канаву. Камни были влажными, местами покрытыми жирной слизью. Из круглых отверстий в стене шёл слабый дым — от кухонной жаровни.

Ганс присел у стены. Из мешка достал тряпку, вытер руки, проверил нож под поясом. Рядом в холсте лежала фляга, немного сушёных трав и серебряная серьга — плата тем, кто мог что-то знать, но боялся говорить.

Он знал: в таких местах работают немые. Или почти немые. Но иногда, ночью или ранним утром, кто-то выходит — за глотком воздуха, за плевком, за словом. Он ждал.

Долго ждать не пришлось.

Дверь, узкая, как щель для мусора, приоткрылась с протяжным скрипом.

На пороге появилась девчушка, лет пятнадцати, не больше. Тёмные волосы спутаны, лицо хмурое, смуглое, глаза настороженные. Щёки впалые. Нога перемотана тряпкой — босиком она ступала по мокрому камню, держась за стену.

В руках — деревянный таз. Она шла медленно, аккуратно. Подошла к канаве и вылила содержимое. Хлюпнуло. Потекли кости, гнилая крупа, обрывки варёной капусты, что-то, похожее на мясо. Пахло тошнотворно.

Таз выскользнул и упал. Она вздрогнула, подняла — и выронила кусок ткани. Светлый, цвета сливок, с тёмным, уже подсохшим пятном. Когда-то Ми носила платье такого цвета.

Он сделал шаг из тени. Не шумно, но достаточно, чтобы она его заметила.

Девочка застыла. Взгляд — как у зверька, готового бежать.

— Эй, — Ганс поднял ладонь. — Я не причиню зла.

Она не ответила. Но не побежала. Он медленно достал серьгу и положил на край канавы.

— Я ищу девчёнку — с ушами, как у кошки. 

Она присела, подобрала ткань. Молча, долго смотрела. Потом, глядя в сторону:

— Она… внизу.

— В каком «внизу»?

— Под кухней. Там, где сточные ямы. Где крысы. Где никто не говорит. — Пауза. — Если говорить… плохо будет.

Ганс кивнул. Понимал.

— Только это и нужно. Больше ничего.

Она взяла серьгу, прижала к груди, как драгоценность.

— Её не бьют. Но… они там, где умирают молча. Все, кто туда попадает — исчезают. Или теряют язык. Или возвращаются другими.

Она больше не смотрела на него. Просто вернулась в дверь, толкнула её плечом. И исчезла. И не оглянулась.

Ганс остался один.

***

В зале было прохладно и тихо. Запахи ладана и сухих трав не могли скрыть стальную суть этой комнаты — здесь всё было слишком правильным. Симметрия колонн, гладкость пола, углы, как лезвие. И сама Курама Хидэко — ровно в центре, сидела на низком кресле, словно на троне, задумчиво вертя в пальцах длинную тонкую шпильку из тёмного дерева.

Перед ней стояла та самая служанка. Сгорбленная, с красной кожей на руках и влажными пятнами подмышками. Голос у неё дрожал, но всё ещё звучал с той же гаденькой интонацией:

— Я же всё сделала, как вы сказали, госпожа. Никаких особых условий. Никаких поблажек. Обе — в подвал. Туда, где жир с пола отдирают ногтями. Пусть дохнут, как всеКурама не отвечала. Смотрела на неё, как смотрят на насекомое, которое почему-то заговорило.

Служанка смеялась — хрипло, сквозь мокрое горло.

— Та, белая, ваша бледная девчушка, госпожа, — её голос стал ещё противнее, — уже, наверное, мечтает, чтобы ей шею свернули. А та, с ушами… такая дерзкая была. Посмотрим, как она будет драться с крысами в темноте.

Курама молча слушала, глядя на служанку, как на насекомое. Та хрипло смеялась, рассказывая, как «бледная» и «ушастая» уже, должно быть, карабкаются в помоях, и что, мол, «им туда и дорога». И вдруг — щёлкнуло. Резкий, короткий звук: в её пальцах треснула тонкая деревянная шпилька. Курама поднялась — медленно, без вспышек ярости, без слов. Просто встала и подошла ближе. Её глаза, вблизи, оказались пустыми. Не злыми и не злобными. Просто — безжизненно-холодными. Бессердечными.

— Ты… — сказала она тихо, — отправила их в помои?

Служанка заморгала.

— Простите, госпожа, я не поняла…

— Я говорила: не убивать, а наблюдать и докладывать!

— Но я… я подумала… они же обычные…

Шея служанки дёрнулась. Она попыталась отступить, но не успела. Курама сжала её за лицо — двумя пальцами, аккуратно, будто касалась хрупкой фарфоровой чашки.

— Ты не думаешь. Ты выполняешь приказы, поняла?

Она медленно опустила лицо служанки. Та попятилась, дрожащая, шепча:

— Я всё исправлю… я приведу их… если они ещё…

Служанка побрела прочь, полусогнувшись, как собака, которую били больше, чем кормили. Курама осталась одна. Подняла остаток сломанной шпильки, осмотрела её и цокнув бросила в урну.

***

Прошло уже несколько часов с тех пор, как Лону и Ми бросили в это место. Время здесь текло странно — без окон, без звуков улицы, только плеск воды где-то в глубине и редкие шаги над головой. Пространство напоминало подземный отсек старой бойни — всё было каменным, глухим, промокшим от времени и страха.

Жара стояла удушающая. Сверху сыпалась гарь и пыль, стены источали пар, а пол, кажется, никогда не высыхал. Влажность будто липла к коже. Воздух был густым, тяжёлым, как затхлый суп. Невозможно было дышать ртом — запах разложения, испарений, чего-то протухшего и слишком человеческого вызывал тошноту.

Ми сидела на коленях в углу, прислонившись лбом к ладоням. Её пальцы дрожали от усталости. Спина горела от солнца, хотя они и находились в помещении — крыша была из металла, прогретого настолько, что казалось, их медленно варят. Рядом кто-то копошился — одна из женщин-работниц, в которой не осталось ни слов, ни чувств. Она тёрла пол, втирая в него золу и мыло, как будто пыталась стереть саму себя.

Лона больше не могла держать щётку. Её руки соскальзывали по мокрому камню. Она села прямо на грязный пол, спина скользнула по стене, и её охватило головокружение. Тело было обессилено, а одежда липла к коже так плотно, что казалась второй кожей, но мокрой, вонючей и унизительной.

Ми подняла взгляд. Глаза налились красным. Грудь вздымалась — не от паники, а от жары, которая будто пыталась выжечь их изнутри. Она посмотрела на Лону — та сидела, почти не двигаясь, и только губы что-то шептали. То ли молитву. То ли вопрос, без ответа.

Лона сидела на коленях, но уже не работала. Щётка валялась рядом, пропитанная чёрной водой, как и подол её платья. Руки были в ссадинах, кожа — липкая от грязи, и казалось, будто каждая капля пота впитывается не в ткань, а обратно в тело, только горячее.

— Я больше не могу… — прошептала она. — Мне плохо… Я правда… я сейчас просто… — голос дрогнул. Она обхватила себя за плечи, опустив голову. — Это бессмысленно. Зачем мы здесь вообще?..

Ми молчала. Только повернула голову — и в её взгляде не было ни жалости, ни злости. Усталость. И страх. Настоящий, тихий страх.

Из другого угла раздался резкий голос:

— А ну заткнись!!!

Лона вздрогнула. Одна из женщин, что скребла пол у противоположной стены, уже поднялась на колени. Её руки были по локоть в чёрной воде, лицо красное от жары.

— Если ты остановишься — нас накажут всех. Поняла, принцесса?

— У нас тут нет "не могу", — хрипло добавила вторая. — Тут или скребёшь — или лежишь и больше не встаёшь!

— Нам и без тебя плохо, — прошипела третья. — Но если ты начнёшь ныть — палка пойдёт по нашим спинам. Так что, бери щётку и скреби!

Слова были как пощёчины. Не злоба — выученное выживание.

Лона не ответила. Она сжалась сильнее, прижав руки к груди. Её плечи дрожали. Даже Ми не подошла — не могла. 

Лона не встала. Она просто медленно опустилась на бок, прижав щёку к мокрому камню. Жар шёл снизу, как от печи. Под лопаткой что-то острое впилось в кожу — осколок угля или кость, она не разобрала. Глаза щипало, будто кто-то насыпал туда пепла. Дышать становилось всё труднее.

Она не плакала. Слёз не осталось.

Просто взяла щётку, что валялась рядом, и продолжила скрести пол лёжа, короткими, слабыми движениями. Рука скользила по грязи, как у выброшенной рыбы. Щётка оставляла жалкие следы, сразу же заплывающие мутной жижей.

— Вот и правильно, — раздалось откуда-то сбоку. — Так и надо. Не хочешь умирать — ползи, сука.

Но тут тишину прорезал звук шагов, откуда-то сверху, со стороны лестницы. Сухие, тяжёлые, чёткие. Спускающиеся по каменной лестнице, ведущей вниз, в подвал. Глухо, как удары по крышке гроба. Один. Второй. Третий.

Все женщины замерли. Даже та, что только что ругалась, опустила взгляд. Ни слова. Ни звука.

Лона медленно обернулась, привстав на корточки.

С верхней площадки в подвал уже спускался силуэт. Тонкий, худой. В руках — длинная палка с металлическим наконечником. Он не торопился. Шёл так, будто знал, что все уже смотрят. Как будто шёл выбирать, а не проверять.

Тяжёлые шаги ещё не стихли, как сверху послышался быстрый топот — неуверенный, сбивчивый. Кто-то бежал вниз, цепляясь за перила. В следующую секунду в проёме лестницы появилась та самая служанка — с противным голосом, грязной повязкой на голове и глазами, полными паники.

Она поскользнулась, попыталась удержаться, но ступня соскочила, и она рухнула вниз, нелепо вскрикнув. Мужчина, уже стоявший у подножия лестницы, резким движением подхватил её за руку, остановив падение.

— Осторожнее, — глухо бросил он. Голос у него был ровным, сдержанным, но тяжёлым. 

Она тяжело дышала, опираясь на его руку. Потом вырвалась и быстро зашептала ему что-то на ухо. Мужчина молча слушал, не отрывая взгляда от помещения. Затем шагнул вперёд.

Служанка семенила за ним, чуть пригнувшись, как собака, что ждёт удара.

— Разойдитесь, — скомандовал он громко. — К стенам.

Девушки поднялись без слов. Две сразу отбросили щётки, одна — всё ещё с мылом в руке — неуклюже вытерла лицо и попыталась выглядеть безучастной. Ми встала, поддержав Лону, которая с трудом поднялась на ноги. Они обе отошли, прижавшись к стене. Пол был мокрым, скользким, и Лона чуть не упала. Ми удержала её.

Мужчина медленно прошёлся вдоль помещения. Осматривал пол, вёдра, щётки. Останавливался возле каждой. Его взгляд был внимательным, но каким-то бесстрастным, как будто он не видел людей, а только обстановку.

— Где они? — спросил он у служанки, даже не поворачиваясь.

Та указала в сторону девушек, затем торопливо поправила платок.

— Вот... это они... 

Мужчина подошёл ближе. Остановился напротив Ми и Лоны. Несколько секунд просто смотрел на них. Затем перевёл взгляд на Лону.

— Это ты — "мышка"?

Лона молчала, только дыхание стало резче.

Он опустил глаза, словно что-то считывая. Потом посмотрел на Ми. Долго. Внимательно.

Пауза повисла глухая, вязкая, как воздух в подвале.

Он ещё секунду стоял, затем резко повернулся и пошёл к выходу.
— Веди, — бросил, не оглядываясь.

Служанка кивнула, будто только этого и ждала. Она бросилась к Ми и Лоне, наклонилась, схватила Лону за локоть, резко дёрнула.

— Живее, девки! — прошипела она сквозь зубы. — Не заставляйте меня тащить вас за волосы.

Лона пошатнулась, но Ми поймала её под руку. Вторая рука — уже в цепкой хватке служанки — тянула вверх по ступеням. Та не особенно старалась быть аккуратной. Она не била, но и не жалела: тащила, как багаж, который приказано доставить, пока не развалился.

— Поднимай ноги, — прошипела она прямо Лоне в ухо. — Или я их за тебя выломаю.

Лестница казалась бесконечной. Каменные ступени были скользкими, узкими, и с каждым шагом дышать становилось чуть легче — но не оттого, что воздух был чище, а потому что там, внизу, оставалась грязь, запах и страх.

Мужчина не пошёл за ними. Он остался внизу. Просто стоял в центре подвала, окружённый щётками, тряпками и молчащими женщинами, смотрел в одну точку на стене — будто слышал в камне то, что другим было не дано.

Наверху воздух был плотным, но по-своему свежим — по сравнению с подвалом. Пахло мылом, влажными полотенцами и чем-то терпким, как в больнице. Камень под ногами был тёплым, ровным. Свет от ламп на стенах бил в глаза после полумрака. Лона зажмурилась, Ми продолжала держать её, пока служанка тащила обеих вперёд, не сбавляя шага.

— Не падайте, а то я вас катить буду, как дрова, — процедила она.

Они свернули в боковой коридор, обшитый тёмным деревом, миновали одну закрытую дверь, потом вторую. Третья — раскрылась с резким скрипом: ванная. Просторное помещение с каменной ванной у стены, паром, витающим у потолка, и запахом кипячёной воды. Внутри кто-то уже убирался — другая служанка, моложе, с бледным лицом и пустыми глазами. Она мыла пол тряпкой, даже не поднимаясь с колен.

— Заходите, — прошипела та, что привела Лону и Ми, и резким движением втолкнула их внутрь. Лона пошатнулась, ударилась плечом о косяк, Ми едва удержалась на ногах.

— Раздень их, — велела она второй служанке. — И вымой. Полностью. Чтобы не воняли, как яма.

С этими словами она повернулась и исчезла в коридоре, даже не закрыв за собой дверь. Шаги её удалялись быстро, нервно. Она уже была где-то в другом крыле.

Ванная наполнилась звуком капающей воды и шорохом тряпки по плитке. Служанка подняла голову. Молча. Никакой злобы, но и никакого участия. Лишь выжженное послушание. Она медленно поднялась с колен и подошла к ним.

— Раздевайтесь, — тихо сказала она.

Служанка стояла перед ними, молча, с пустым взглядом, и ждала. Но ни Ми, ни Лона не пошевелились. Они просто стояли, мокрые, грязные, опустошённые, как выжатые тряпки, которых забыли выкинуть. Даже взгляд Ми, обычно настороженный, как у зверя, теперь был стеклянным. Она не понимала, что происходит, почему сейчас, почему вдруг… ванная?

Лона лишь моргала, тяжело дыша. Щёки серые от копоти, губы обветренные. Ни сил, ни мыслей, ни даже воли стыдиться.

Служанка опустила глаза, сделала короткий вдох и шагнула вперёд.
— Сами не можете — я сделаю, — произнесла она, почти шёпотом, без грубости, как медик, говорящий с раненым.

Она подошла к Лоне первой. Осторожно, но уверенно взялась за подол платья и потянула его вверх. Материя хлюпала, будто живая, прилипала к коже. Лона инстинктивно вздрогнула, сделала шаг назад, но больше не сопротивлялась. Служанка стянула с неё грязный тряпичный мешок, который ещё утром был платьем, и отбросила в таз.

Потом — за шнуровку белья. Руками, обмотанными в мокрую тряпку, будто даже не хотела прикасаться напрямую.

Ми смотрела, не моргая. Когда служанка потянулась к ней — та сжалась, хвост дёрнулся.

— Не надо, — прошептала она, наконец.

Служанка на миг остановилась, посмотрела ей в глаза. Потом всё равно наклонилась и начала расстёгивать её лиф. Без злобы. Без стыда. Как куклу.

— Я не могу ослушаться приказа… — она не договорила.

Служанка действовала быстро. Но когда она приблизилась ко второй, Ми вдруг сделала шаг назад и сама стянула с себя платье. Медленно, без слов, не глядя ни на кого. Материя липла к телу, рвалась, но она молча вытянула её через голову и отбросила к стене. Её взгляд был потухшим, но в этом движении всё ещё оставалась остаточная воля. Она не позволила, чтобы её трогали — хоть в этом.

Служанка остановилась, на мгновение удивившись, но тут же опустила глаза и снова занялась делом. Подошла к Лоне и, уже привычно, начала мыть её — сначала плечи, потом спину, медленно, тщательно. Ни грубости, ни спешки. Просто дело, которое нужно закончить. Вода в тазу уже была горячей, не обжигающей — но резкой после сырости подвала. Пар поднимался к потолку, заполняя комнату влажным теплом и унося с собой запах подземелья.

— Садитесь, — сказала служанка, указывая в каменную ванну.

Обе подчинились. Вода захлюпала. Лона закрыла глаза, уронив голову на край ванны. Ми села рядом, глядя в одну точку на стене, будто там была дверь, которую видела только она.

Прошёл почти час. Вода в ванне остыла, пар рассеялся, и с ним — немного и ужас, что тянулся за ними из подвала. Ми и Лона больше не были покрыты грязью и пеплом. Их кожа, хоть и в ссадинах, вновь стала похожа на человеческую. Волосы — хоть и спутанные, но больше не воняли гарью. Руки всё ещё дрожали от усталости, но в пальцах снова появилась сила. Самая малая, но — своя.

Служанка, что мыла их, молча помогла им вылезти, вытерла полотенцами, подала тряпичные халаты и села у стены, сложив руки на коленях.

Дверь открылась с глухим скрипом — не резко, но нагло, как будто не нуждалась в разрешении. На пороге снова появилась та самая служанка, с мерзким голосом и вечной морщиной между бровей. Она оглядела ванную с брезгливой миной, задержала взгляд на Лоне и Ми, криво усмехнулась и бросила на скамью у стены свёрток из тёмной ткани.

— Одевайтесь. Вы теперь «полноценные». Почти.

Она хмыкнула и вышла так же резко, как вошла.

Ми подошла первой. Развернула ткань — и на её лице мелькнуло удивление. Внутри были две формы: туники тёмно-серого цвета, плотные, но удобные, и штаны. Всё новое. Рядом аккуратно лежало нижнее бельё, простое, но целое. И даже пара обуви — низкие кожаные ботинки, не рваные, не обрезанные, настоящие.

Лона села рядом, провела рукой по ткани. Это было лучше, чем всё, что они носили с момента поимки. Даже лучше её старого школьного платья.

— Почему они... дают это? — прошептала она.

Служанка, что мыла их, не сказала ни слова. Лишь молча поднялась, когда они начали одеваться, и снова принялась за работу — тряпка заскользила по каменному полу, вытирая остатки воды и мыла, будто ничего и не происходило. Ни взгляда, ни шепота. Будто она была не человеком, а частью этого помещения.

Ми натянула тунику, поправила ремень на талии, засунула рубаху в штаны. Всё сидело неожиданно по размеру. Лона возилась медленнее — пальцы дрожали, но она справилась. Обувь скрипнула, когда она поднялась, всё ещё шатаясь.

Дверь снова отворилась. Уже не резко — деловито. За порогом стояла новая девушка, светловолосая, в аккуратной форме, безэмоциональная, как и остальные. В руках — дощечка и кусок мела.

— За мной, — коротко бросила она.

Ми посмотрела на Лону. Та кивнула. И они пошли.

Пройдя немного по корридору, они остановились у двери. Простая, деревянная, с бронзовой защёлкой с наружней стороны. Девушка с дощечкой указала:

— Здесь ваша комната. Ожидайте приказа.

И ушла, заперев комнату снаружи.

Комната была неожиданно… нормальной. После подвала, тьмы, грязи и пара, она казалась почти роскошной. Пусть и по меркам служебного помещения.
На полу — деревянные доски, тёмные, немного скрипучие, но чистые. У стены — две узкие кровати с тёмными покрывалами, аккуратно заправленные, с тонкими, почти прозрачными наволочками. Простыни были свежими. Слишком свежими, как будто кто-то только что заменил их перед приходом новых «гостей».

 Между кроватями — небольшой столик, пустой, без лампы, без бумаги. Только древесный запах, и пара вмятин от чьих-то локтей.

На дальней стене висело маленькое зеркало — круглое, мутноватое, как лужица в утренней грязи. В нём отражались лица — чужие, уставшие. Лицо Ми, всё ещё в каплях воды. Лицо Лоны, словно выцветшее на солнце.

Но главное — окно. Невысокое, с деревянными рамами и без решётки.

Из него открывался вид на площадь, вымощенную камнем, с фонтаном в центре. Вода в нём играла на солнце, стекала тонкими струями. Вокруг — люди. Стража, купцы, редкие кареты. Кто-то шёл по делам. Кто-то сидел на скамье. Мир жил. Жил, будто в двух шагах от них, но недосягаемо.

Ми долго сидела молча, глядя в пол. Её хвост лежал вдоль ноги, почти безжизненно. Потом она вдруг заговорила — тихо, хрипло, будто слова застревали в горле.
— Прости… — сказала она. — Лона, прости меня…
Она не поднимала головы. А её голос дрожал.

Лона стояла у окна, не оборачиваясь.
— Не проси прощения, — тихо сказала она. — Ты спасла мне жизнь. Я знаю, на что ты пошла. И если бы была на твоём месте… я бы сделала то же самое.

Она медленно отвернулась от окна. Подошла и легла рядом с Ми, которая всё так-же сидела и смотрела вникуда.

***

Ганс вернулся, когда солнце стояло в зените. Воздух в лагере был горячим, тяжёлым, пах костром и железом. Он прошёл через строй палаток, не говоря ни слова, даже не сняв пыль с лица. Шёл, как тень, как человек, который вернулся не с дороги, а с чужой земли.

Брош стоял у карты, наклонившись над ней, и пальцем вычерчивал что-то между улицами. Услышав шаги, он не обернулся.

— Жива? — спросил сразу, будто знал, что именно должен услышать.

— Жива, — подтвердил Ганс. 

Брош медленно выпрямился. Лицо оставалось каменным, но пальцы сжались в кулак.

— Кто сказал?

— Местная служанка или почти. Дал ей серебро. Она казала: «там, где исчезают». Не сказала, сколько продержится, но по глазам понял — недолго.

Брош кивнул. Молча. Потом резко развернулся и вышел из палатки. Ганс пошёл следом.

— Сколько у нас времени? — спросил Брош, не глядя.

— День. Два, если повезёт. Потом, думаю, их либо заберут наверх, либо закопают под пол.

Брош остановился, уставившись куда-то в даль, за горизонт, где начинались городские крыши. Плечи его были напряжены, будто он держал на себе весь этот проклятый лагерь — и город вместе с ним.

— Я бы никогда не стал, — произнёс он тихо, — если бы думал головой. Ни один вменяемый человек не попрётся в логово Курамы, чтобы вытащить ебучую кошку, которую никто и не вспомнит. Ни один, кроме идиота. Или… — он запнулся, — или того, кто дал слово.

Он выдохнул, коротко, как будто проглотил что-то острое.

— Я пообещал ей, Ганс. На свою голову.

Он повернулся. Глаза были тёмными, как копоть. Ни сочувствия, ни надежды — только решимость.

— Так что теперь… мне остаётся либо сдержать это, либо быть таким же, как она. Как Курама. А я, как ни крути, обещал, что буду не таким.

Он шагнул ближе. Его голос стал резче.

— Собери всех. Всех, кто дрался со мной в Ортене, кто прошёл через Болота и видел, как горят рудники. Сегодня мы ещё не идём — но начинаем готовиться. Пусть точат, шьют, копают. У нас будет всего одна ночь, чтобы превратиться в нож.

Ганс кивнул. 

Он пошёл обратно к шатру, а солнце над лагерем уже начинало медленно клониться к закату.