Глава 13.0

Лес стоял беззвучный и тяжёлый, будто кто-то выдрал из него всё живое дыхание. Ни птиц. Ни ветра. Только вязкая, липкая тишина, что давила на уши, заставляя шаги казаться чужими.

Люциан шёл вторые сутки.

Сапоги давно промокли. Хвою под ногами он уже не ощущал. Плечи ныло от ремней дорожной сумки, а на висках застыло тугое, сухое напряжение — знакомое ощущение, которое приходило всегда, когда он слишком долго оставался один с мыслями.

И с голосами, которые он самому себе не признавал.

Каждый раз, когда ветка трескалась под ногой, он вздрагивал. Не от страха. От злости. Оттого, что снова слышит шаг, похожий на её. На тяжёлый, спокойный шаг женщины, которая умела входить в комнату так, будто несла за собой чью-то судьбу.

Курама.

Имя всплывало само, без спроса. Как пузырёк крови из старой раны.

Он остановился посреди едва заметной тропы, прислонился лбом к холодной коре сосны. Кожа на лбу тут же онемела. Хорошо. Хоть что-то онемело.

…Кабинет. Дым от её сигареты вьётся под потолком, как змея. Она стоит спиной — высокая, тонкая, в чёрном кимоно с вышитыми серебряными лилиями. Карта на столе. Кастилья. Красный кружок вокруг имени «Айра».

— Найди её раньше, чем они и убей. Не сразу. Сперва — обезобразь. Пусть клянчит пощады. Она ведь дитя благородной крови, должна знать, как умирают герои.

Он тогда молчал. Стоял на коленях — буквально. После поражения в провинции Сэйрю, после того, как его отряд вырезали за одну ночь, после того, как он приполз к ней на животе, прося хоть какой-то шанс вернуть честь.

Она дала шанс. И цену.

Он до сих пор платил.

Люциан оттолкнулся от дерева так резко, что кора содрала кожу со лба. Тонкая струйка крови потекла по виску — тёплая, единственное тёплое во всём теле.

Он снова пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Меч на поясе бил по бедру — тяжёлый, привычный, родной. Единственное, что никогда не смеялось над ним.

В голове крутилась одна и та же картина, уже до блеска отшлифованная ненавистью:

Он возвращается в столицу. С доказательством — голова Айры в мешке, или её сердце на блюде, или хотя бы прядь тех проклятых волос. Курама встречает его в том же кабинете. Улыбается той же улыбкой — снисходительной, будто гладит по голове неудачливого щенка.

А он не кланяется. Просто делает шаг вперёд, достаёт меч из ножен, тихо, без звука и одним взмахом… Впервые за много лет он видит в её глазах не насмешку, а настоящий страх.

Люциан споткнулся о корень, едва удержал равновесие. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас вырвется и убежит без него.

Хватит.

Он вытер кровь с лица тыльной стороной ладони, оставив на щеке тёмную полосу, похожую на боевую раскраску.

Айра.

Он знал о ней всё и ничего. Слухи были слишком дикими, чтобы быть правдой, и слишком одинаковыми, чтобы быть ложью.

Люциан усмехнулся — криво, без юмора.

За деревьями открылась старая дорога, заросшая мхом и папоротником. Следов не было. Ни оброненной нитки, ни примятой росы, ни запаха страха. Густой утренний туман не позволял ничего толком разглядеть. Девочки точно проходили здесь, но не оставили миру даже права запомнить их.

Это бесило больше, чем пропавшее время.

Люциан шагнул вперёд, и лес умер окончательно.

Туман не расступился. Он прогнулся внутрь, будто кто-то вывернул реальность наизнанку и вставил туда дыру в форме человека.

Там стоял Арлен.

Не шёл. Не появился. Просто был. Словно всегда стоял здесь и ждал именно его.

Воздух вокруг него не двигался. Даже пыль падала мимо, не касаясь плаща.

Лицо — спокойное, слишком спокойное, будто вырезано из старой кости.

Глаза — два тухлых колодца, в которых когда-то отражалось небо.

Люциан вынул меч. Лезвие вышло из ножен без звука — привычка убивать тишину раньше людей.

— Дальше дороги нет, — сказал Арлен.

Голос шёл не из горла. Он шёл из-под земли, из-под рёбер, из-под всего, что уже давно не дышит.

Люциан молчал. Он смотрел на руки незнакомца: кожа бледная, но под ней — тёмные прожилки, будто корни под снегом. Пальцы не дрожали. Они вообще не были живыми.

— Дальше дороги нет, — повторил Арлен.

Люциан чуть сместил вес на левую ногу. Меч опустился ниже — не для защиты, а для первого удара.

— Прочь с дороги, — сказал он.

— Не могу, — Арлен слегка наклонил голову.

Он не показал. Не надо было. Люциан почувствовал: под рёбрами у этого человека что-то шевелилось. Не сердце. Что-то другое. Голодное.

Они ударили одновременно.

Без крика. Без лишнего движения. Только сталь и мясо.

Люциан рубанул в шею — чисто, по сонной артерии. Лезвие прошло сквозь кожу, сквозь мышцы, но крови не вышло. Только тёмная струя, густая, как смола, и запах старого могильника.

Арлен шагнул вперёд, и клинок Люциана, застрявший в его шее по самую гарду, вышел сам собой — не выдернутый, а вытолкнутый. Мышцы вокруг лезвия просто сомкнулись, как земля после лопаты, и чёрная смола стекла по стали, шипя и оставляя на металле матовые пятна, будто выжженные.

Люциан не стал ждать. Левой рукой он уже выхватил короткий кинжал и ударил снизу вверх — в подреберье, туда, где у живого человека печень. Клинок вошёл на три пальца. Арлен даже не качнулся. Он просто посмотрел вниз, будто удивился, что кто-то решил пощекотать его внутри.

— Ты всё ещё думаешь, что я дышу, — сказал он тихо, почти сожалеюще.

И ударил Лиюциана прямо в переносицу.

Мир вспыхнул белым. Люциан отлетел назад, перекувырнулся через плечо и встал на одно колено, выплевывая кровь вместе с осколком зуба. Нос был сломан — хрящ хрустнул, как сухая ветка. Боль была яркой, живой. Единственное, что напоминало ему: он ещё не мёртв.

Арлен пошёл следом. Спокойно. Плащ не колыхался. Ноги не оставляли следов на мокрой траве.

Люциан рванулся навстречу.

Он рубанул горизонтально — в ключицу. Арлен поднял левую руку, принимая удар на предплечье. Лезвие вошло глубоко, до кости. Кость не хрустнула. Она просто приняла сталь, как дерево принимает гвоздь.

Арлен правой рукой схватил запястье Люциана и сжал.

Кости запястья заскрипели. Люциан почувствовал, как суставы начинают расходиться. Он не закричал. Вместо этого ударил кинжалом в глаз — быстро, точно, как учил старый сенсей в Сэйрю.

Кинжал вошёл в глазницу. До середины лезвия.

Арлен моргнул. Второй глаз остался спокойным.

— Хороший удар, — сказал он и повернул голову.

Кинжал вышел сам. Глазное яблоко осталось на месте, но теперь оно было мутным, как у дохлой рыбы. Из раны ничего не текло.

Люциан вывернулся, оставляя меч в руке Арлена, и отскочил на три шага. Дышал тяжело, ртом. Кровь заливала губы.

Арлен медленно вытащил меч из своего предплечья. Лезвие было чистым. Ни крови, ни плоти. Только чёрный налёт, который осыпался пеплом.

Он бросил меч Люциану под ноги.

— Возьми. Тебе понадобится.

Люциан схватил оружие, перекатился в сторону и ударил снизу — в колено. Лезвие вошло глубоко, разрубило сухожилия. Нога Арлена подогнулась под неестественным углом.

Он упал на одно колено.

Люциан уже был сверху. Рубанул по шее — второй раз, глубже. Лезвие вышло с другой стороны, почти отсекая голову. Только тонкая полоска кожи и позвоночник держали её на месте.

Арлен поднял голову — буквально поднял, руками — и поставил на место. Хруст. Щелчок. Как будто вставил вывихнутую кость.

— Ты злишься, — сказал он. — Это хорошо.

И ударил ладонью в грудь.

Удар был не сильный. Просто точный.

Люциан отлетел на пять метров, врезался спиной в ствол сосны. Позвоночник хрустнул. Он сполз вниз, не в силах вдохнуть.

Арлен встал. Нога уже выпрямилась. А шея была вновь целой.

Он пошёл снова.

Люциан поднялся. Кровь текла из ушей. Ребра были сломаны, минимум три.

Он бросился вперёд.

Меч против пустых рук. Люциан рубил, колол, резал. Каждый удар попадал. Каждый оставлял рану. Глубокую. Смертельную. Но Арлен не защищался. Он просто принимал атаки Люциана.

Грудь рассекалась до кости. Живот вспарывался. Руки отрубались по локоть и отрастали заново — медленно, с хрустом, как ветви, ломающиеся в обратном порядке.

Люциан уже не считал удары.

Он просто бил. Бил. Бил.

Лицо Арлена оставалось спокойным.

— Ты устал, — сказал он наконец.

Люциан не ответил. Он ударил в сердце — прямо, сильно, всей силой, что ещё оставалась.

Лезвие вошло по рукоять.

Арлен посмотрел вниз.

— Здесь пусто, — сказал он тихо.

И обнял Люциана.

Не как враг. Как старый друг.

Руки сомкнулись за спиной. Кости затрещали.

Люциан почувствовал, как позвоночник начинает ломаться.

Он вонзил кинжал в спину Арлена — раз, два, три. До упора.

Арлен не шевельнулся. Кинжал торчал из его спины по самую рукоять, но тот, кто был внутри этого тела, даже не счёл нужным заметить боль.

— Ты не сдаёшься, — прошептал он Люциану прямо в ухо. Голос звучал почти нежно, будто старый знакомый утешает перед долгой разлукой. — Это правильно.

Люциан рванулся в сторону, оставил кинжал в чужой плоти и отскочил назад. Лёгкие горели, кровь стучала в висках так, что мир пульсировал красным. Он дышал ртом, тяжело, с хрипом, как загнанный зверь, у которого в голове осталась только одна мысль: ещё один удар — и конец.

Арлен медленно выпрямился посреди поляны. Из него торчали куски стали, грудь была рассечена до костей, живот вспорот, одна рука висела на лоскуте кожи, но он стоял. Стоял ровно, спокойно, будто всё это происходило не с ним, а с чужой оболочкой, которую ему просто одолжили на время.

— Теперь ты, — сказал он и сделал шаг вперёд.

Земля под его сапогом не скрипнула. Она прогнулась, как гнилая доска над пустотой.

Люциан почувствовал, как внутри всё оборвалось. Не страх — хуже. Уверенность, что следующий миг станет последним. Ребра хрустели при каждом вдохе, правая рука не поднималась, ноги подкашивались. Кровь стекала по пальцам и капала в мох, исчезая мгновенно, будто лес пил её жадно и молча.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один.

Арлен не спешил. Он просто шёл — неторопливо, размеренно, как человек, который точно знает: добыча никуда не денется.

Люциан развернулся и побежал.

Ветви хлестали по лицу, вырывая куски кожи. Кровь заливала глаза. Ноги вязли в топкой земле, но он бежал, падал, вставал, снова бежал. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот лопнет и вывалится на мох.

За спиной не было ни звука погони. Ни топота. Ни тяжёлого дыхания. Ни лязга стали.

Только тишина — густая, липкая, которая догоняла быстрее любых ног.

Он бежал, пока ноги не подкосились окончательно. Рухнул в папоротники, перекатился на спину и замер, глядя в серое небо сквозь кроны. Грудь ходила ходуном, каждый вдох отдавался болью во всём теле.

Тишина.

Арлен не гнался.

Он и не собирался.

Он просто шёл своей дорогой, зная, что теперь Люциан понесёт его страх с собой — как метку, как приговор.

Люциан лежал, чувствуя, как туман опускается ниже и ложится на лицо холодным саваном. Впервые за долгие годы он прошептал в пустоту:

— Я не хочу умирать.

Лес не ответил.

Но где-то очень далеко, почти на грани слуха, раздался тихий, ласковый смех — будто кто-то одобрительно кивнул и пошёл дальше.

Арлен не торопился. Ему было некуда спешить.

Люциан лежал на спине ещё долго — пока небо не потемнело окончательно и первые капли холодного дождя не начали стучать по лицу. Только тогда он заставил себя сесть.

Всё тело было одним сплошным синяком. Кровь засохла коркой на губах и подбородке. Левое плечо висело ниже правого — вывихнуто, и теперь оно пульсировало тупой, настойчивой болью, как напоминание: ты жив, потому что тебя отпустили.

Он встал на четвереньки, потом на колени, потом — шатаясь — на ноги. Меч остался там, на тропе. Он даже не вспомнил о нём. Сейчас оружие казалось детской игрушкой.

Люциан пошёл в сторону, противоположную той, откуда пришёл Арлен. Вглубь леса, где туман был гуще и деревья стояли ближе, словно обнимали друг друга, чтобы не упасть.

Он шёл, пока не вышел к старому ручью. Вода была чёрной, как чернила. Он опустился на колени и умылся. Ледяная струя обожгла разбитое лицо, но хотя бы смыла вкус собственной крови.

Там, на мокром камне, он впервые позволил себе подумать.

О том, что он — пешка, которую только что чуть не стёрли с доски одним движением пальца. О том, что если бы Арлен захотел — от него бы осталось мокрое место и обглоданные кости. О том, что впервые за десять лет он бежал. Бежал, как трус.

Люциан сжал кулак. Ногти впились в ладонь — боль была настоящей. Живой.

— Я вернусь, — прошептал он ручью. — Я найду способ. И разорву тебя на куски, тварь.

Ручей не ответил. Только пузырь поднялся со дна и лопнул.

Он встал и пошёл дальше.

К ночи он вышел к заброшенной сторожке — полуразвалившейся, с провалившейся крышей. Внутри пахло гнилью и старым дымом. Люциан забрался в угол, привалился спиной к стене и впервые за трое суток закрыл глаза.

Сон пришёл сразу. И был страшнее любого боя.

…Он стоит в кабинете Курамы. Она сидит спиной, как всегда. Длинные чёрные волосы рассыпаны по плечам.

— Вернулся ни с чем? — спрашивает она, не оборачиваясь. Голос мягкий, как шёлк, которым душат.

— Я… встретил препятствие.

Она поворачивается. Лицо — прекрасное, холодное. Глаза — без зрачков, сплошной белый.

— Препятствие? — переспрашивает она и улыбается. — Или ты просто слабак, Люциан?

Он делает шаг вперёд. В руке — меч. Но меч гнётся, как воск.

— Я найду их, — говорит он. — Я выполню.

— Нет, — шепчет она и встаёт. — Ты умрёшь. Сейчас.

И её лицо превращается в лицо Арлена. Пустые глаза. Чёрные прожилки под кожей.

— Ты уже мёртв, — говорит Арлен её голосом. — Просто ещё не лёг.

Люциан проснулся от собственного крика.

В сторожке было темно. Дождь стучал по остаткам крыши. Он сидел, обхватив колени, и трясся — не от холода.

Впервые он понял, что боится по-настоящему. Не смерти, а того, что смерть теперь ходит за ним по пятам — спокойная, неторопливая, с его собственным лицом.

Он встал, вышел под дождь и пошёл дальше.

Дождь усилился, хлестал по лицу холодными плетьми, но Люциан остановился так резко, что чуть не упал.

Он оставил меч.

Тот самый клинок, который прошёл с ним через три войны, через резню в Сэйрю, через ночи, когда он спал, прижимая рукоять к груди, как любовницу. Клинок, выкованный из звёздного железа, с вытравленной на лезвии молитвой, которую он давно разучился читать.

Оставить его — значило оставить часть себя в том лесу. В руках у твари.

Люциан выругался сквозь зубы — грязно, длинно. Каждый шаг отдавался в сломанных рёбрах, в вывихнутом плече, в размозжённой гордости. Дождь смывал кровь, но оставлял грязь и страх. Тропа нашлась быстрее, чем он ожидал. Туман здесь стоял стеной, но в центре — пусто.

Только меч.

Он лежал на мху, лезвие вверх, как надгробный крест. Ни крови, ни смолы — чистый, будто его только что заточили. Ни одного следа вокруг. Ни одного.

Люциан подошёл медленно. Остановился в трёх шагах.

— Вернулся, — раздалось из тумана.

Арлен стоял у дальней ели. Тот же. Целый. Даже плащ без единого пореза. Только в глазах теперь что-то новое — интерес.

— Я не за тобой, — сказал Люциан хрипло. Голос саднил. — За мечом.

— Возьми.

Люциан сделал шаг. Ещё один. Рука потянулась к рукояти.

Пальцы коснулись холодной стали — и в этот миг Арлен шевельнулся. Не быстро. Просто оказался рядом. Рука легла Люциану на плечо — тяжело, как могильная плита.

Ладонь легла Люциану на грудь, точно посередине, над сердцем. Не сильно. Почти ласково.

А потом ударила.

Удар прошёл сквозь плоть и кости, будто их и не было. Люциан почувствовал, как всё внутри него сжалось в одну точку, а потом взорвалось наружу. Мир перевернулся. Он отлетел назад, пролетел метров семь, ломая кусты, ветки, собственные рёбра, и рухнул в мокрый папоротник лицом вниз.

Воздуха не осталось.

Сил не осталось.

Даже желания жить — и того почти не осталось.

Он лежал, уткнувшись разбитым лицом в землю, и чувствовал, как кровь стекает изо рта прямо в мох. Пытался вдохнуть — не получалось. Пытался пошевелиться — тело не слушалось. Всё, что он мог, это лежать и ждать, когда тьма наконец заберёт своё.

Но шаги не раздались.

Арлен не шёл добивать.

Он просто стоял над ним — Люциан чувствовал это, как чувствуют взгляд мертвеца.

— Больше не ходи в эту древню, — сказал Арлен.

Голос был тихий, ровный, без злобы. Как будто сообщал, что завтра будет дождь. — Там теперь не твоя дорога.

Пауза. Долгая. Дождь усилился, стучал по листьям, по спине Люциана, по пустоте внутри.

— Ты жив, потому что я пока позволяю, — добавил Арлен. — Не заставляй менять решение.

И ушёл.

Не исчез. Не растаял. Просто пошёл прочь — спокойно, размеренно, как человек, который закончил неприятную, но необходимую работу.

Люциан остался лежать. Дождь смывал кровь с лица, с рук, с рукояти меча, который он так и не успел поднять.

Когда он наконец смог вдохнуть — вдох получился рваный, болезненный, но настоящий, — он понял, что остался один.

***

Туман ещё не рассеялся, когда Лона и Ми вышли за околицу и свернули к старому сараю, который Гелв называл «конюшней для особо упрямых кобыл».

Внутри пахло сеном, мышами и чем-то сладко-гнилым — прошлогодними яблоками, заброшенными в углу. Ми подошла первой к лошади, вытянула шею и принюхалась.

— Ня, она воняет, — прошептала она, уши прижались.

— Зато своя, — ответила Лона, уже затягивая подпругу.

Лошадь фыркнула, будто поняла, что о ней говорят, и лягнула стенку копытом. Доска треснула, а Ми подпрыгнула от неожиданности.

— Она меня убьёт!

— Только если седло плохо затянешь, — спокойно сказала Лона и бросила кошкодевушке старый потрёпанный вьюк. — Держи. Туда — еда. Сюда — наши вещи.

Ми показала язык, но послушно начала запихивать узелки в переметные сумы. Седло легло на спину лошади. Кобыла напряглась, но не стала выкидывать номера — видимо, решила, что две мелкие девчонки всё-таки не худший вариант, чем остаться здесь навсегда.

Ми влезла первой — легко, как кошка на забор. Лона подала ей повод, потом поставила ногу в стремя и поднялась сзади. Вдвоём на одной лошади было тесно, но тепло. Ми прижалась спиной к груди Лоны, хвост обвился вокруг её талии.

— Готова? — спросила Лона.

— Нет, — честно пискнула Ми. — Но поехали всё равно, ня.

Лона тронула пятками бока Ветерка. Кобыла вздохнула так тяжело, будто ей предложили тащить гору, но всё-таки пошла — сначала шагом, потом лёгкой рысью. Копыта застучали по мокрой земле.

Они выехали на старую дорогу, что вилась вдоль леса, не заходя в него. Туман здесь был реже, но всё равно цеплялся за ноги лошади, будто не хотел отпускать.

Ми вдруг напряглась.

— Лона…

— Знаю.

На обочине стоял Арлен и смотрел куда-то в даль.

Лона нагнулась к шее лошади, одной рукой обхватив Ми, другой крепче сжав повод.

— Не оглядывайся, — прошептала она.

Ми и не оглянулась. Только сильнее прижалась и тихо, почти неслышно мяукнула — не от страха, а от злости.

Первые три дня дорога была на удивление тихой.

Ни волков, ни разбойников, ни даже ворон над головами. Только стук копыт, скрип седла и дыхание друг друга.

Первый снег пошёл так тихо, что они заметили его не сразу.

Сначала просто воздух стал гуще, будто кто-то высыпал в него мелкую соль. Потом с неба начали падать редкие хлопья — большие, ленивые, словно им некуда было спешить. Они кружились, касались лица, рук, гривы Ветерка и исчезали, оставляя лишь холодное прикосновение, как дыхание призрака.

Зима ещё не наступила. Земля была тёплой, трава под копытами — мокрой, но не мёрзлой. Снежинки таяли, едва коснувшись земли, превращаясь в капли, которые впитывались мгновенно, будто лес пил их жадно и молча.

Но снег всё падал.

Ми подняла лицо к небу, рот приоткрыт, глаза засверкали.

— Ня… — выдохнула она, тихо, искренне, будто боялась спугнуть это чудо. — Оно… тёплое.

Снежинка села ей на носик, растаяла, оставив блестящую каплю. Ми хихикнула, втянула носом холодный воздух и задрала уши, ловя каждое белое кружево.

Лона тоже посмотрела вверх.
Снег падал не как снег — как лёгкий пепел светлой магии, как напоминание, что над ними огромное небо, а мир способен быть добрым, даже если всего на минуту.

— Это не зима, — сказала она. В голосе не было тревоги. Только тихое восхищение.
— Это… будто кто-то сверху говорит: «Я здесь».

Ми посмотрела на неё. Глаза её стали мягче, спокойнее.

Она подалась ближе, почти прижалась щекой к плечу Лоны — осторожно, будто проверяя, можно ли.

— Тогда… пусть говорит ещё чуть-чуть, ня.

Лона улыбнулась. Не широко — но искренне. Снег падал на её волосы, цеплялся за ресницы, исчезал на коже, оставляя холодные поцелуи.

Они ехали через лес уже добрую половину часа, когда деревья начали расступаться. Стволы становились реже, корни уходили глубже, а воздух становился световей — будто сама чаща подводила их к чему-то неизбежному.

И вот — впереди лес разошёлся окончательно. Перед ними открылось озеро.

Озеро было идеально тихим.

Ни единой морщинки. Ни дуновения. Ни звука. Оно лежало в котловине, как огромное зеркало, в которое кто-то вставил кусок неба, перевёрнутый вверх ногами. В нём отражались последние осенние краски: золотые кроны берёз на дальнем берегу, багровые клёны, тёмно-зелёные ели и редкие жёлтые листья, которые медленно отрывались от веток, планировали вниз и падали в воду.

Когда лист касался поверхности, не было плеска. Только идеальный круг расходился — медленно, лениво, будто само озеро нехотя признавало, что в него что-то попало. Круги шли один за другим, переплетались, отражаясь друг в друге, и в этой игре рождалась странная, почти гипнотическая красота.

Ми открыла рот и забыла закрыть.

В зеркале озера отражалась и гигантская расщелина в скале — чёрная, как разрез по живому телу горы. Она начиналась прямо от воды, уходила вверх и вглубь, и в отражении казалась ещё глубже, ещё чернее: бездонная пасть, в которой тонуло небо. Снег падал прямо в эту пасть — редкие хлопья кружились у входа, оседая на мху тонким, почти прозрачным слоем, который тут же таял. Но чем дальше в расщелину, тем дольше он жил: на внутренних камнях уже лежали маленькие белые пятна, чистые и нетронутые, будто кто-то специально выложил их там, чтобы указать дорогу.

Озеро отражало и их самих — две крошечные фигурки на серой кобыле, и в зеркале они выглядели ещё меньше, почти игрушечными. Ми невольно махнула рукой — в воде махнула её отражение, и круг пошёл по поверхности, искажая на миг всё: небо, листья, расщелину.

Снег падал гуще, но не касался озера — таял в воздухе над самой поверхностью, будто даже он боялся нарушить эту зеркальную тишину.

Лона спрыгнула первой. Потом помогла Ми. Снежинки падали им на волосы, на ресницы, на ладони — и исчезали, не оставляя влаги. Они стояли у кромки воды и смотрели в расщелину. В идеально зеркальной глади озера расщелина казалась бесконечной — два одинаковых зева: один вверх, в скалу, другой вниз, в небо, перевёрнутое и молчащее.

Ми сглотнула.

— Мы пойдём туда… правда?

Лона взяла её за руку.

— Да, но сначала мы разбиваем лагерь здесь, — сказала она спокойно. — До темноты ещё есть время, но если войдём в расщелину сейчас… назад уже не выйдем.

Ми только кивнула.

Они нашли место чуть в стороне от озера: небольшой уступ, покрытый толстым слоем сухого мха, и несколько старых берёз, между которыми можно было натянуть полог от снега. Место казалось почти идеальным — ровное, защищённое от ветра отвесной стеной камня и всё ещё тёплое от дневного солнца. Кобыла сразу припала мордой к земле, нашла сухой участок травы и довольно фыркнула, будто сказала: «Наконец-то».

— Я полог натяну, ня! — объявила она, уже сбрасывая с плеч сумки. — Ты только сиди и отдыхай!

Лона только хмыкнула и села на мох, прислонившись спиной к тёплому камню. Снежинки всё падали — большие, медленные, идеально белые. Она запрокинула голову и высунула язык, ловя их, как в детстве.

Первая снежинка коснулась языка — холодная, мгновенно растаяла, оставив вкус чистого неба. Вторая, третья… Лона закрыла глаза и улыбнулась по-настоящему, впервые за много дней.

Ми тем временем носилась кругами: стянула верёвку между двумя берёзами, набросила сверху кусок промасленной ткани — получился кривоватый, но уютный навес. 

— Хочешь, я ещё и дрова соберу? — спросила Ми, уже готовая сорваться с места.

Лона улыбнулась уголком губ.

— Ага, — протянула Лона, — пока снова не застрянешь в кустах. И вот тогда я пойду тебя спасать.

Ми распахнула глаза.

— Это было всего раз!

— Два, — сказала Лона и даже не скрыла довольства. — Так что, пошли вместе.

Ми фыркнула, но руку Лоны всё равно схватила — не просто взяла, а вцепилась обеими руками. Пальцы у неё были горячие, дрожали от нетерпения, и она ещё подпрыгнула на месте два раза, будто в ней заводной моторчик щёлкнул.

— Побежаааалиии! — пропищала она и дёрнула Лону так, что та чуть не упала вперёд.

— Эй, подожди! — рассмеялась Лона.

Они понеслись по уступу, топая сапогами по мху, как две маленькие сумасшедшие. Ми бежала мелкими прыжками, подпрыгивала, чтобы снежинки носом ловить, и каждый раз, когда хлопья таяли на тёплой шерстке, радостно взвизгивала:

— Попалась! Ещё одна! Лона, смотри, у меня уже целых семь снежинок в нос попало! Рекорд!

Лона не выдержала — расхохоталась в голос, звонко, от всей души, и нарочно топала громче, чтобы догонять. Когда почти доставала Ми за хвост, та завизжала «Ня, нееееет!» и сделала резкий зигзаг вокруг берёзы, чуть не запутавшись в собственных ногах.

Они врезались друг в друга одновременно. Ми вцепилась в кору, Лона в Ми, и обе повалились на мох, хохоча так, что аж слёзы выступили. Снег падал им на лица, на волосы, на раскрытые рты — холодный, мокрый, вкусный.

Ми перекатилась на спину, раскинула руки и ноги, как будто хотела сделать снежного ангела, хотя снега было всего на ладошку.

— Смотри, ня! Я — снежная королева! — заявила она и начала махать руками-ногами. Мох под ней стал мокрым, но ей было всё равно.

Лона легла рядом и тоже начала махать — медленно, лениво, глядя в небо.

— А я тогда снежная принцесса, — сказала она и вдруг схватила горсть мокрого мха со снегом и швырнула в Ми.

— Аааа, война! — взвизгнула Ми и ответила двойной порцией.

Через минуту они уже катались по мху, визжали, пыхтели, швырялись снежно-мховыми комками и хохотали так, что Ветерок в стороне удивлённо подняла голову и фыркнула: «Совсем с ума сошли».

Они вернулись в лагерь через двадцать минут — мокрые, запыхавшиеся и сияющие, будто весь снег мира был их личной игрушкой.

У Ми подмышкой торчала огромная ветка, больше похожая на обломок дерева, чем на дрова. Лона несла связку нормальных веток… и ещё «палку-гиганта» Ми, потому что «ня, я маленькая, мне тяжело, а ты сильная, как медведь».

— Сильная, как медведь, — буркнула Лона, вывалив хворост на землю. — А ты как белка, которую в камин хотят засунуть.

— Что? — Ми аж подпрыгнула. — Ня! Не смей! Я вкусная!

Лона остановилась, моргнула… и рассмеялась так, что едва не села прямо на снег.

— Ты наверное хотела сказать «не вкусная»?

— Ну… для жизни! — Ми замахала руками. — Вкусная жизнь, ня! Как… печенье! Вот!

Лона посмотрела на неё секунду… и согнулась пополам от смеха, прямо на колени упала. Смеялась так, что аж икала.

— Я кошка! — возмутилась та.

Когда Лона присела у кострища и начала выкладывать первый слой веток, Ми тут же начала носиться вокруг, как пушистый метеорит.

— Ня, давай я помогу!

— Ня, давай я поджгу!

— Ня, смотри, я нашла волшебную ветку, она точно загорится первой!

Она носилась вокруг, как маленький пушистый ураган, подпрыгивала, падала на колени, снова вскакивала. В какой-то момент просто повисла на плече Лоны, обняв её сзади за шею.

— Ми… — Лона приподняла бровь.

— Ня?

— Сядь. На минуту. Одну.

Ми поджала губы, сложила лапки на коленях и села. Вид у неё был как у очень маленького солдата, который пытается держать дисциплину.

Минуты не прошло — пять секунд от силы — как она уже наклонялась то вправо, то влево, будто раскачивая невидимый маятник.

Лона чиркнула кремнем. Искра упала в гнездо из сухих иголок и мха. Маленький язычок пламени робко лизнул воздух.

— Оооо! — Ми вдохнула так громко, будто костёр был младенцем, которого ей только что показали. — Он родился! Костёр родился! Мы мамы костра, ня!

Лона чуть не упала лицом в огонь от смеха.

— Ми… ты сходишь с ума.

— Я просто веселюсь, ня! 

Лона вздохнула, вытерла слёзы от хохота пальцами и прижалась к теплу костра.

Костёр разгорался, трещал, шипел, слизывая с веток последние капли снега. Тепло медленно возвращалось в пальцы. Воздух становился мягче, уютнее.

Ми устроилась рядом — на колени Лоне, как обычно, игнорируя все законы личного пространства. Она уложила голову Лоне на плечо, хвост обернула вокруг собственной талии и тихо замурлыкала, будто это помогало огню гореть ровнее.

И Лона вдруг поймала себя на мысли, что больше всего любит именно такие вечера: снег, костёр, и эта крошка-Ми, которая превращает всё вокруг в живое тепло.

— Ня… — прошептала она тихо-тихо, уже сонно. — А завтра мы всё равно пойдём в ту чёрную дыру?

Лона прижала её крепче. Погладила по голове между ушами.

— Пойдём. Но сегодня… сегодня мы просто греемся.

Ми кивнула, утёрлась носом о её рубашку и затихла. Мурлыканье стало ровным, глубоким, почти как дыхание костра.

Снег падал за пределами их маленького круга света — мягко, беззвучно.

А внутри круга было тепло.