Глава 11.0

Ворота остались позади. Беззвучно, как будто лагерь выдохнул и закрыл за ними последнюю страницу.

Перед ними раскинулись поля.

Закат полыхал огнём и золотом — так ярко, что даже воздух казался тёплым, будто мир решил проститься с ними красиво. Овёс колыхался от лёгкого ветра, зелёно-жёлтые волны тянулись до самого горизонта. За ними темнел лес, а дальше — едва заметные силуэты сопок, низких, мягких, будто уснувших великанов.

— …ня… — прошептала Ми, и даже не заметила, как вырвалось.

Даже Лона, при всей своей тревоге, замерла на мгновение. Но эта красота была коварной. Потому что за ней начиналась ночь. Путь в сопки ночью — очень опасное преключение.

Ганс не сказал ни слова. Он просто двинулся вперёд, держа поводья и оглядывая окрестности. Его шаг был быстрым, но несуетным. Он знал, где ступать, как слушать, куда смотреть. Глаза — острые, как лезвие ножа, не пропускали ни шороха, ни взмаха крыла.

Он не любил говорить зря. И не любил ждать. Потому шёл первым, отбрасывая вбок траву, ведя их в тень леса.

Ми держалась крепко за Лону, но всё время вертела головой — то на закат, то на тьму впереди.

— Красиво, ня… — тихо сказала она, почти виновато. — Но почему всегда, когда красиво… потом больно?

Лона не знала, что ответить. Она только кивнула — потому что понимала. Здесь, в этом миге, было всё: и свобода, и страх, и боль, и что-то похожее на надежду.

Кстати о боли, прошло не больше получаса, как Ми начала страдать.

Сначала она просто ерзала. Потом — ворчала. А после — начала жаловаться вслух, не особо стесняясь.

— Няяя… она что, специально такая костлявая? У неё же спина из камня! — Ми сжалась, скривилась, и тут же взвизгнула, когда лошадь чуть ускорила шаг. — Ай! Это вообще нормально, что у меня болит всё, чего я раньше не чувствовала?

Лона, сидящая впереди, едва сдерживала смешок. Её спина оставалась прямой, а руки — расслабленными. Она двигалась в такт шагу лошади, почти интуитивно. Мышцы ещё немного ныли, но боль, в отличие от Ми, не набирала силу.

— Может, попробуешь не сидеть как мешок картошки? — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Дыши и двигайся вместе с ней. Ты же кошка, в конце концов. Где твоя гибкость?

— После всего того, что сегодня, да и в последние несколько дней случилось я потеряла всю свою гибкость, ня… — простонала Ми. — Я не для этого родилась…

— А для чего?

— Для лежания! — гордо заявила та, потом снова сморщилась. — И для коротких перебежек!

Лошадь фыркнула, словно разделяла мнение Лоны.

Ганс впереди не сказал ни слова. Он просто продолжал идти, ведя поводья в руке. Его фигура почти растворялась в сгущающемся сумраке. Если он слышал всё это нытьё — никак не показал.

Ми всё ещё вертелась, пытаясь найти позицию, в которой не горела бы поясница.

— Няяяя, Ганс, а можно как-нибудь… эээ… обмотать меня чем-нибудь и привязать к лошади? Я больше не могу…

Он даже не оглянулся.

— Нет.

— Да ну тебя…

Лона лишь усмехнулась. Она уже подстроилась под ритм, под плавную качку, под дыхание лошади. Где-то глубоко внутри она даже чувствовала… удовольствие? Или просто — контроль.

К тому моменту, как они подошли к краю леса, солнце окончательно утонуло за горизонтом. Остался только сгусток чёрного неба, в котором уже не было ни багряных пятен, ни золотых бликов. Мир стал глухим, будто натянутое одеяло, под которым пряталась сама ночь.

Овёс кончился резко. Травы затихли. А за границей деревьев их встретила такая темнота, что Ми вытянула перед собой руку — и не увидела даже пальцев.

— Ня-я… я точно всё ещё на лошади? — прошептала она, уже не уверенная, держится ли она за Лону, или за воздух.

Лона молчала. Она чувствовала, как даже дыхание стало плотным, как будто оно отдаётся эхом от самих деревьев.

Ганс остановился.

Словно по команде, он нащупал за поясом небольшой скрученный свёрток, развернул его, достал факел и, не колеблясь, с поразительной точностью, одним движением высек огонь. Искорка вспыхнула на кончике сухой ткани, прошлась по смоле — и через секунду пламя зажглось.

Ми широко раскрыла глаза, моргая.

— Ого… — только и выдохнула она.

Ганс ничего не ответил. Только поднял факел вверх и повёл лошадей дальше.

Свет дрожал, отбрасывая длинные тени между стволами. Ветки скрипели высоко, но слишком слабо. Лес был… слишком тих. Неестественно. Ни птиц, ни ночных криков зверей. Только хруст листвы под сапогами Ганса, и мягкие шаги лошади, ведущей девочек следом.

— Мне не нравится, как он молчит, ня… — прошептала Ми, уже прижавшись к спине Лоны. — Обычно, если даже Ганс молчит — значит, всё хорошо. Но если он вот так молчит — значит, мы, возможно, уже умерли, и просто об этом ещё не знаем.

Лона чуть склонила голову:

— А ты не преувеличиваешь?

— Вообще ни капли.

Ганс вдруг остановился. Оглянулся. Свет факела выхватил его спокойное лицо.

— Здесь редко бывают люди, — сказал он. — Нам осталось пересечь лес и мы в будем в деревне.

Лона снова почувствовала то странное ощущение: с одной стороны — опасность, холод, незнание. А с другой — полное доверие. Этот человек знал, что делал. Даже если не объяснял.

Время текло, как смола. Ночь сжалась до предела — неба не было, только редкие просветы сквозь кроны, где будто кто-то выцарапал звёзды. Дорога почти не ощущалась — лошадь шагала уверенно, хоть и медленно, ветки лишь изредка касались плеч. Было тихо. Тише, чем должно быть в лесу.

Ми больше не жаловалась. Она просто обмякла, привалившись к Лоне щекой, тихо дыша в ухо. Хвост свисал, бессильно болтаясь сзади.
— Заснула, — прошептала Лона, не поворачивая головы. — Совсем вымоталась.

Ганс посмотрел на Ми, а потом перевёл взгляд на Лону.

— Я слышал, — наконец произнёс он негромко, — ты маг.

Лона вздрогнула от неожиданности.

— Да… наверное.

— Значит, у тебя есть метка.

Он говорил спокойно. Почти равнодушно. Но в голосе чувствовалась осторожность.

— Из-за Курамы пошли слухи по люду. Быстро. Быстрее, чем ты думаешь. Так что… будь осторожна. Таких, как ты, быстро замечают. И не всегда — с хорошей стороны.

Лона молчала. Она не знала, что сказать. 

— Какая у тебя стихия?

Лона нахмурилась.

— Стихия?

— Да. Маги бывают разные. Кто-то с огнём работает, кто-то с землёй, кто-то с воздухом.

— Я… не знаю, — тихо ответила она. — Когда я сосредотачиваюсь, я вижу… нити. Всё, как будто… переплетено нитями. Если я дотрагиваюсь до них — происходит взрыв. Но я не знаю, что это. Это не похоже на «огонь» или «воду».

Ганс обернулся. Факел слегка осветил его лицо, и в нём впервые появилась тень чего-то настоящего — интереса.

— Нити?.. — переспросил он. — Что?

Лона кивнула.

— Я не могу объяснить. Они будто… часть всего. Я чувствую, как они тянутся между вещами. Иногда — прямо сквозь воздух. Я не всегда могу их видеть, но если сосредоточусь… то да.

Ганс долго молчал, будто пытается это обмыслить. 

— Никогда о таком не слышал, — признался он. — Наверное… — сказал он, спустя ещё десяток шагов, — ты просто ещё не познала свою стихию.

И на этом всё, дальше они продолжили идти молча.

Ночь, казалось, длилась вечность. Лес шептал, трескался, замирал, и снова тянулся вперёд — без конца. Пламя факела медленно угасало, но Ганс даже не зажёг новый. Лона не помнила, когда начала клевать носом. Тело ныло, глаза слезились, но она держалась. Её спина была опорой — для себя и для другой. Ми за её спиной, спала крепко. Дышала медленно, тяжело, но спокойно, прижавшись всем телом к Лоне. Хвост обвивал талию, ухо едва касалось плеча. Время от времени она что-то бормотала во сне, по-детски.

Лона осторожно обернулась, посмотрела на неё — и впервые за долгое время почувствовала, как в груди стало тепло. Хоть немного.

Ночь начала растворяться.

Сначала Лона заметила, что лес будто стал менее плотным. Тени — не такими чёрными, а тьма — не такой глубокой. Казалось, кто-то очень осторожно снял верхний слой темноты, стараясь не потревожить тех, кто всё ещё шёл по следу ночи.

Деревья начали отступать. Сначала чуть-чуть — стволы редели, пространство между ними расширялось. Потом в листве появились холодные блики — не лунные, а первые, робкие отблески рассвета. Они дрожали на ветках, будто боялись признаться, что пришло утро.

Постепенно деревья расступились, и впереди открылся склон. Там, под ним, окутанная лёгким утренним туманом, лежала Мицуя.

Деревня была тиха, будто и не просыпалась. Каменные дома прятались под серыми крышами, редкие трубы пускали дым. Над всем этим — утреннее небо, ещё неживое, но уже золотящееся где-то за сопками. Солнце пока не вышло, но уже приближалось, и его дыхание ощущалось в каждой капле росы.

Ганс обернулся. Лицо его было всё тем же: спокойным, сосредоточенным. Но он всё же сказал:

— Добрались.

Эти два слова разрезали утреннюю тишину точнее ножа.

Ми вздрогнула, подняла голову и выпрямилась так резко, что едва не опрокинула Лону вперёд.

— Где?! Кто?! Ня?! — прошипела она, вцепившись в плечи Лоны, глаза распахнуты, уши в разные стороны.

Лона чуть не свалилась с лошади.
— Тише, тише! — прошептала она, захохотав. — Ты жива. Мы просто… приехали.

Ми моргнула. Ещё раз. Потом сощурилась и медленно осмотрелась. Снизу поднимался дым из деревенских труб, из-за сопок светилось утро. Всё было спокойно. 

— А… — выдохнула она. — Тогда… я просто…

Она прижалась лбом к Лоне.

 — Я не спала. Я так… дремала, ня. Тактический отдых.

— Конечно, — усмехнулась Лона, закатывая глаза. — Командир.

Ми фыркнула, но больше не возражала. Она просто крепче обняла подругу, опустив уши.

А Ганс, как ни в чём не бывало, снова двинулся вперёд — в сторону деревни.

Все дома в ней были низкими, как будто старались спрятаться в землю, — косые крыши, стены из неотёсанного камня, где-то щели, где-то — просто дыры, заткнутые тряпками. Один дом выделялся: целая крыша, ровные окна, даже дверь — настоящая, тяжёлая, с железным кольцом. Он не выглядел роскошным — просто не разваливался, и на фоне остальных казался дворцом.

Ганс свернул к нему, ни слова не говоря. Лошадь шла за ним покорно, не сбиваясь с шага.

— Это тут? — прошептала Лона.

— Похоже, ня, — кивнула Ми, зевая. Она уже почти окончательно проснулась, но всё ещё слабо держалась за Лону, не спеша слезать.

Перед домом был старый пень, будто специально оставленный для гостей. Ганс остановился у него, коротко кивнул, и девочки поняли — пора спешиваться.

Лона спрыгнула первой, осторожно, тело тут же откликнулось на боль в ногах и плечах. Ми попыталась повторить — но, едва соскользнула со спины, сразу присела на землю, держась за поясницу.

— Няяяяя… Я умерла. Это конец. Здесь и похороните.

— Лучше бы ты умерла ещё в лесу. Меньше бы жаловалась, — фыркнула Лона и протянула руку. Ми слабо отбила её.

Ганс подошёл к двери и постучал дважды. Не громко — но в тишине деревни звук показался почти командой.

Мгновение — и за дверью раздалось глухое:

— Иду-у-у!

Тяжёлый скрип, лязг щеколды — и дверь отворилась.

На пороге стоял старик. Лет под семьдесят, но лицо розовое, крепкое, и глаза — живые, весёлые, будто он только что вышел из хорошей бани. На нём была простая рубаха без рукавов, оголяющая мощные руки, обтянутые каменными мышцами. На одной руке — ожог, на другой — длинный шрам. Усы широкие, белые, но аккуратные. И от него пахло — не землёй, как от остальных крестьян, а скошенной травой и костром.

— Ганс! — рассмеялся он сразу. — Тыщу лет не видел твоей мерзкой рожи. Ха-ха-ха!

Он сразу отступил, распахивая дверь.

— Заходите, заходите! Чего на ветру-то стоять, хе-хе!

Ганс только кивнул и шагнул внутрь, не говоря ни слова. Девочки нерешительно переглянулись и вошли следом.

— А ты, маленькая, — обратился старик к Ми, прищурившись, — на котёнка похожа, только уставшего! Ха-ха-ха! Уши — как у моей старой Кики, только взгляд опаснее!

Ми моргнула, не успев среагировать.

— Кики? — переспросила она.

— Кошка была. Лет десять жила! Умнее, чем я, ха-ха! И красивее, что уж там!

Лона еле сдерживала смешок.

Старик хлопнул в ладони.

— Так, так, так! Значит, вы к нам в гости? Или скрываться? Ха-ха-ха! Не отвечайте! Я и так всё вижу. Садитесь. Дом тёплый, яичницу сделаю, если не боитесь деревенских кур!

Ганс наконец подал голос, сухо:

— Ненадолго. Отдохнуть.

— Да хоть на год, хе-хе! Если за собой убираете, я и не замечу!

Старик хлопнул дверью и, не теряя ни секунды, зашаркал к печи. Он скинул с крючка сковороду, плеснул туда масла и тут же начал греметь яйцами, бросая их одно за другим.

— Вот ведь как! — загрохотал он, будто на рынке. — Только проснулся — и гости! И не простые, а молчаливые. Хе-хе-хе! Особенно вот этот красавец. Ганс! Как всегда с каменным рылом! А ну-ка, говори, как там твоя девушка?

Ганс, стоя у стены, скрестил руки.

— Нет девушки.

— Ага! — радостно отозвался старик. — Значит, бросила? Или ты её? Ты всегда был как пень — красивый, но тупой! Ха-ха-ха!

Ми хихикнула, прикрыв рот.

— А друг твой где? Как его… Бреш? Брук? Бр-бр… да блин, ты понял!

— Брош, — сухо ответил Ганс, не глядя.

— Вот, вот! Брош! Который всегда ходил с бутылкой, а потом дрался с каждым деревом, будто оно ему жену увело! Где он? Надеюсь, не сдох?

Ганс помолчал. Секунду — другую. Потом коротко:

— Жив, вроде. Сейчас не со мной.

— А-ха-ха! "Вроде", говорит! Как будто у тебя друзья — тараканы в подвале! Жив, не жив — кто знает, пока не наступишь! Ну, держись, Ганс, ты всегда был неразговорчивый. Ха-ха-ха! Я тебя когда-нибудь разговорю, вот увидишь!

Масло зашипело. В воздухе запахло жареным. Старик щедро посыпал яйцо зеленью, потом ещё чем-то пахучим и продолжал:

— А эти твои девчонки… — он кинул взгляд на Лону и Ми. — Кто они? Ой, не отвечай! Не надо! Лучше скажу я: сбежали, прячутся, боятся и хотят яичницу! Угадал? Ха-ха!

Ми слабо кивнула.

 — Ещё бы хлеба… ня.

— Вот это правильно! Уважаю честных! — крикнул старик и метнулся к полке, начав резать толстую краюху деревенского чёрного хлеба.

Ганс тем временем стоял, как тень. Ни одной эмоции, только глаза напряжённо следили за движениями старика, как будто выискивали лазейку, чтобы исчезнуть в дымоходе.

— Ну что, сели! — воскликнул старик, неся сковороду, от которой пахло сытно, сильно и по-настоящему домашне. — Ганс, хватит стоять, как пугало! Присаживайся! А то сам всё слопаю! Ха-ха-ха!

Он грохнул сковороду на стол, рядом — миска с толсто нарезанным хлебом, и поставил три глиняных бокала. Снизу достал пузатую бутылку с тёмно-бордовым вином и ловко, одной рукой, разлил по бокалу каждому. Ни капли мимо.

— Вот! Вино не городское, но ноги сбивает лучше, хе-хе-хе!

Ми уставилась на бокал с сомнением:

— А нам можно?

Старик рассмеялся и хлопнул её по плечу:

— А ты в этой дыре видишь кого-нибудь, кто следит за возрастом? Тут даже за коровами не всегда следят!

— У вас ведь нет коров, — буркнул Ганс, наконец садясь.

— Вот именно! — воскликнул старик и схватил свой бокал. — Ну что, за встречу! И за то, что вы не умерли где-то в лесу!

Он осушил почти половину залпом, шмыгнул носом и, вытерев усы, уставился на девочек.

— А теперь, мои юные бродяжки, — сказал он, ухмыляясь, — давайте знакомиться. А то я вас кормлю, пою, а вы, может, воры? Ха-ха-ха!

— Я Ми, — тихо сказала кошкодевочка, пододвигая к себе хлеб. — И я не вор.
Она на секунду замялась. — Почти не вор.

— Честность — великая штука! — хохотнул старик. — Я вот в юности воровал яблоки у собственной жены! До свадьбы, правда. Потом пришлось жениться.

Он повернулся к Лоне.

— А ты, милая? Как звать? Откуда такая тонкая, как прутик? Я чуть не перепутал тебя с вешалкой.

Лона вздрогнула, но быстро собралась.

— Лона. Просто Лона. Я… издалека.

Старик поднял брови.

— Издалека — это хорошо. Лучше, чем "из погреба" или "из гильдии убийц". Ха-ха!

Он закусил яичницей, промычал от удовольствия и, наконец, снова посмотрел на Ганса.

— Ну, раз уж вы у меня под крышей, давайте по правилам. Зовут меня просто — Старый Гелв, можете называть меня просто Старик, — сказал он, с лёгкой, но уверенной улыбкой. — Был я кем только не был, но теперь вот хозяин вот этого сарая и являюсь старейшиной деревни.

Он поднял бокал и кивнул.

— Добро пожаловать, девочки. И ты тоже, Ганс. Надеюсь, вы не собираетесь приносить мне кучу неприятностей… хотя по вашим рожам — уже поздно, ха-ха!

Он отпил вина, закусил хлебом и пододвинул сковороду ближе к Лоне и Ми.

— Ешьте, пока горячее. А если что останется — собакам. Хотя у меня их тоже нет, ха-ха!

Ми первой потянулась к сковороде, схватила палочки, с опасной точностью зачерпнула яичницу и тут же положила себе в рот.

— Мммняяя… — простонала она, жуя. — Это… это гениально. 

Лона ела тише, аккуратно. Долго жевала, будто пыталась понять, не обман ли это — настоящая, горячая еда, не разогретая на бегу. 

Затем она осторожно взяла бокал с вином. Сделала маленький глоток… и на этом остановилась. Слишком крепко. Не неприятно — просто не то, что она могла позволить себе сейчас.

Она поставила бокал обратно.

— Спасибо, — тихо сказала она, — но я, пожалуй, потом.

Ми же, наоборот, выпила одним глотком почти половину — и резко замерла.

— О-о-о-о… — протянула она. — Это... щекочет нос… и язык… и... немного мозг, ня...

Она покраснела, поднесла ладонь к губам и захихикала.

— Я не знала, что это весело!

Старик рассмеялся:

— Ха-ха! Вот это я понимаю! Ха-ха!

Ми торжественно подняла остатки вина:

— За деревню!

И допила до дна.

Ганс же, не проронив ни слова, молча взял свой бокал, осушил за один глоток и отодвинул его в сторону. К еде не притронулся. Смотрел в окно, будто что-то считал по солнцу.

Завтрак подходил к концу. Ми, с румянцем на щеках, сидела, обняв живот и тихо мурлыкала под нос. Лона вытирала руки о край платья, всё ещё украдкой поглядывая на Ганса, будто чувствовала, что что-то назревает.

Он не заставил себя ждать.

— Я ухожу, — сказал он спокойно.

Ми подняла голову, уши дёрнулись.

— Ня? Как — уходишь?

Ганс уже встал. Подошёл к столу, достал из-за пояса маленький мешочек, тяжёлый, с глухим звуком монет, и положил его на деревянную поверхность. Он не бросил его — скорее выложил, как последний жест.

— Оставляю вас на него, — кивнул он в сторону старика. — Здесь безопасно.

— Но…

— У меня свои дела.
Он сказал это без нажима. Ни грубости, ни сожаления.

Он кивнул Лоне. Потом — чуть ниже, в сторону Ми. Ни прощания. Просто молчаливый жест.

— Спасибо, что… — начала Лона, но он уже отвернулся.

Ганс подошёл к двери, открыл её, не оборачиваясь.

— Бывайте.

И вышел.

Старик вздохнул. Скрестил руки на груди, посмотрел на закрытую дверь.

— Ну вот, опять ушёл, — сказал он вполголоса. — Он всегда так. Пришёл — и исчез, как сквозняк. Только успеешь привыкнуть, как уже всё.

Он подошёл к столу, взял мешочек с монетами, потянул за шнурок и открыл его.

Звякнули монеты — тяжёлые, тугие.

Он достал одну серебряную, повертел в пальцах, поднёс к глазам, присвистнул:

— Щедрый, мрачный ублюдок… — пробормотал он себе под нос, затем небрежно закинул серебряную в карман.

— А остальное вам, — бросил он, и, не глядя, швырнул мешочек в сторону Ми.

— А-а-а?! — только и успела выдать та, прежде чем мешочек с глухим звуком врезался ей прямо в грудь. — Няя! — вскрикнула она, зашаталась и чуть не опрокинулась со скамейки.

— Лови, а не визжи, — фыркнул старик. — Хотя, по тебе и видно, что вино уже полезло в мозг, ха-ха!

Ми обиженно потрогала грудь, потом быстро схватила мешочек и крепко прижала его к себе.

— Я… я почти поймала, ня!

— Почти — это не считается, — хмыкнул он и вытер руки о передник. — Ладно. Жить вы будете на втором этаже, дверь справа от лестницы. Кровать одна, делите сами. Одеяло не режьте — у меня оно последнее.

Он подошёл к раковине и начал споласкивать сковороду.

— Как освоитесь — начнёте помогать деревне. Тут не постоялый двор, тут каждый за дело отвечает. Хлеб, вода, крыша над головой — всё платится трудом. И, если не хотите, чтобы вас выгнали до первого дождя — будете полезны. Всем.

Он не глядел на них — говорил между делом, но в голосе уже не было хохота. Только твёрдость.

— Это всё. Остальное увидите сами.

Лестница скрипела под каждым шагом. Ступени были тёсаные, чуть кривые, но крепкие. Лона шла первой, Ми — за ней, всё ещё прижимая мешочек с монетами к груди, будто это был трофей, добытый в смертельной битве.

На втором этаже пахло деревом и старым сеном. Пыль висела в воздухе, но не удушала — скорее, напоминала о времени, которое здесь текло не спеша.

Дверь справа от лестницы открылась легко. Щеколда была сбоку, но не заперта. Комната — узкая, но вытянутая, с окном в дальнем конце. Свет уже заливал её тёплым утренним оттенком. Кровать — действительно большая, если лежать вдвоём, тесно, но сносно. Под кроватью стоял старый сундук, накрытый одеялом. Больше — только табурет, кувшин и таз на подставке.

— Хм… — Ми осторожно вошла и присела на край. Матрас прогнулся, скрипнул, но не развалился. — Это… это рай. Рай с подушкой.

Она скинула обувь, завалилась на бок и выдохнула.

— Няя… — простонала она, блаженно прикрыв глаза. 

Лона подошла к окну, отдёрнула занавеску и посмотрела вниз: двор, сарай, чуть дальше — огороды. Будто другой мир, совсем не похожий на тот, из которого они только что пришли.

— Не думала, что доживу до такого дня, — сказала она тихо.

— Ага, — протянула Ми с кровати.

Лона тихо закрыла ставни, глухо щёлкнув засовом, и обернулась. Ми уже почти дремала, раскинувшись на половину кровати, будто заняла территорию и объявила её своей.

— Я тоже… немного прилягну, — сказала Лона, подходя ближе.

— Угу… — простонала Ми. — Ложись… только не отбирай мою подушку, она теперь моя подруга.

Лона осторожно присела, потом улеглась рядом, на краю, не касаясь Ми. Закрыла глаза.

Через несколько минут раздался шорох.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Лона, не открывая глаз.

— Ничего! — так же шёпотом ответила Ми. 

И уже через секунду:

— Только гляну, что там внизу, ня. Я быстро.

Лона не ответила. Только чуть глубже вдохнула — и осталась на месте.

Ми бесшумно слезла с кровати, стараясь не хлопнуть хвостом по стене, натянула свои ботинки, спрятала мешочек с монетами (на всякий случай) и направилась к двери.

— Я ненадолго! — шепнула она. — Если вернусь с курицей — не спрашивай. 

Щёлкнула щеколда, и дверь мягко закрылась.

Лона перевернулась на спину и вздохнула:

— Только никого не укуси…

И провалилась в сон.

***

Ми спустилась по лестнице на цыпочках. Дом был тих — с улицы доносились какие-то голоса, стук металла, лай собак где-то далеко. Солнечный свет лился в окна под острым углом, резал пыль на полосы. Было тепло и уютно.

Она направилась к двери… но не успела взяться за ручку.

— ХА-ХА! Стой котёночек!

Ми вздрогнула. Повернулась.

Старик стоял в дверном проёме кухни, вытирая руки тряпкой. На лице — выражение полной, необузданной, почти детской радости.

— Я всё утро не мог поверить своим глазам, ха-ха-ха! Думал, старость накрыла! А оно вон что — уши! НАСТОЯЩИЕ УШИ, ХА-ХА-ХА

Он рванулся ближе.

— Они ДВИЖУТСЯ?! САМИ?! — он протянул руку.

Ми резко отступила, уши вжались, хвост вздёрнулся:

— Не трогайте!

— Не трогайте! — взвизгнула Ми, пятясь, уши тут же вжались к голове.

— А ХВОСТ! — воскликнул он, громко смеясь. — Я ж его не заметил сразу, хи-хи-хи! А теперь — вон он, хвостище! Живой! Толстенький! Мохнатый, ха-ха-ха! У тебя что, в нём кости? Или он как… змея?

— УЙДИТЕ ОТ МЕНЯ, НЯ!! — в панике взвизгнула она, хвост дёрнулся, как плеть.

— Ой-ой, да не бойся ты! Я ж только посмотреть, ха-ха-ха! Я таких не видел с тех пор, как козёл у меня на чердак залез! — и он как-то одновременно наклонился, хлопнул в ладоши и хохотнул, будто рассказал анекдот.

— А ты — мурчишь? А позвоночник у тебя тоже кошачий? А КОГДА СПИШЬ — УШИ ПАДАЮТ ИЛИ СТОЯТ? ХА-ХА-ХА!

— НЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!! — завопила Ми, резко пригнулась и увернушись, метнулась к двери.

Он рванулся следом, но она уже юркнула в щель между косяком и дверью, изогнулась, втиснулась, хвост затрепетал последним и исчез за ней. Дверь захлопнулась.

— Хе… хе-хе… ха-ха-ха! Чёрт, проскользнула! Как кошка! ХА-ХА-ХА! 

Он пошёл обратно на кухню, всё ещё хохоча.

— Вот это зверёк… эх, вот бы клонировать… ха-ха-ха!