Глава 14.0
Утро получилось таким, каким бывают только осенние утренники в горах — резким, холодным и обидно честным.
Сначала Лона почувствовала, что её нос замёрз. Потом пальцы. Потом всё остальное.
Она открыла глаза — и увидела, что воздух белёсый, словно наполнен мельчайшими ледяными крошками. Мох под ними промёрз тонкой корочкой, а костёр… костра уже не было. Точнее, был — жалкая кучка серых углей, покрытая инеем.
Лона дернулась, сразу села — слишком резко, так что Ми, скрутившаяся клубком у неё под боком, недовольно «мнякнула» и уткнулась носом Лоне в живот.
— Ми, вставай… — пробормотала Лона, кутая плечи. — Ня, холодно…
Ми не встала.
Ми плотнее прижалась, как маленькая грелка.
— Я не встаю, ня… холодно… посплю…
— Замёрзнем же, — сказала Лона и тряхнула её за плечо.
— Так смерть будет теплее…
Лона закатила глаза, но лицо у неё быстро посинело от холода, и она поняла: если сейчас не разожгут костёр, они будут крошками льда к рассвету.
Она вскочила на ноги, едва удержав равновесие от резкого прилива холода. Руки замёрзли так, что пальцы почти не сгибались. Она наклонилась к углям, схватила сухую траву, обломки хвороста, что остались с вечера.
И только тогда заметила, что её зубы стучат.
— Давай… давай… — она положила мох, сухие стебли, выложила всё аккуратно, как вчера, но руки тряслись. — Зажгись…
Она чиркнула кремнем.
Искра погасла.
Ещё раз.
Сухой «цк» и ничего.
— Бля… — прошептала она сквозь зубы, выдыхая облачко пара. — Ну же…
Пламя вспыхнуло.
— Есть! — сказала она так громко, будто победила дракона.
Ми подняла голову, глаза ещё полусонные, уши торчат во все стороны.
— Лона… ты живая? А костёр? А мы не умрём?
— Если будешь сидеть на жопе — умрём, — ответила Лона, тщетно пытаясь согреть руки над маленьким огоньком. — Давай-давай, подбрасывай ветки. И не дыши так, будто хочешь его потушить.
Ми вскочила резче любой тревоги, запрыгала на месте, растопырила ноги и торопливо начала сгребать хворост в охапку.
— Ня! Несу! Сейчас! Не умираем! Мы не умираем! Костёр живи! Живи, пожалуйста, ня!
Лона, уже грея ладони, посмотрела на неё и впервые улыбнулась этим утром.
Через пару минут костёр разгорелся так уверенно, что снег вокруг снова стал мокрым. Ми сидела ближе, чем надо, согревая хвост и ноги, а Лона растирала руки, наконец чувствуя, как возвращается тепло.
Холод понемногу сдавал позиции, и когда дыхание перестало резать горло, стало понятно — ночь принесла им настоящее белое чудо.
Снег лежал вокруг девственно ровным, нетронутым слоем. Ни следа лап, ни отпечатка копыта, ни единой смятой травинки. Казалось, что мир за ночь заново переродился, застил свои раны белым покрывалом и теперь дрожит от собственной хрупкой красоты.
Слой был тонким, ранним — но идеальным.
Мягкая белизна обволакивала всё: мох, корни, камни, тонкие ветви берёз. Каждый сучок, каждый выступ скалы получил свою маленькую круглую шапочку. Снег словно светился изнутри — отражал слабое зимнее солнце, и казалось, что сама земля тихо дышит холодным светом.
Ми подняла взгляд, и её глаза расширились, как у ребёнка, увидевшего чудо впервые.
— Лона… — прошептала она. — Оно такое… чистое.
Лона тоже смотрела. И ей даже не пришло в голову ответить «да», потому что слова были слишком грубые для такого утреннего мира.
В городе зима всегда была коротким глотком красоты, который через час превращался в серую кашу под ногами. Вонь угля, грязная вода вдоль мостовых, следы телег, шум, крики… там снег не жил. Он приходил — и тут же умирал.
А здесь…
Снег лежал мягкими холмами, будто кто-то аккуратно выровнял каждую поверхность. И даже звуки стали другими. Весь мир стал тише, словно зима накрыла озеро и скалы огромным одеялом.
Озеро было ещё одним чудом.
Оно не замёрзло — вода была тёмная, глубокая, ровная, как жидкое стекло. Но над ним завис туман. Не двигаясь. Не стелясь. Просто завис — белой, полупрозрачной лентой, будто кто-то нарисовал его кистью и забыл стереть.
Снежинки падали на эту белую взвесь и таяли прямо в воздухе, оставляя маленькие тёмные дырочки, которые тут же затягивались обратно, будто туман лишний вдох делать не хотел.
Скалы позади были покрыты тонким инеем. В трещинах камня белел крошечный хрусталь, каждый отблеск которого был острым, словно взгляд.
Лона медленно провела рукой по снегу рядом с собой. Он рассыпался под пальцами как лёгкая крошка льда — холодная, сухая, нежная.
— Такой снег… — сказала она тихо, почти боясь испортить мир своим голосом. — …не бывает в городе.
— Ня… и не будет, — Ми опустилась рядом, дрожа, но сияя. — Тут он… настоящий. Как будто сам мир нам подарок сделал.
Лона кивнула. Она чувствовала то же самое.
Они сидели возле маленького костра — огня, который трещал громче обычного в общей тишине. Дым поднимался вертикально, ровно, без ветра. Словно воздух вокруг не хотел нарушать утреннюю чистоту.
Лона долго смотрела на озеро, и впервые в груди кольнуло не любопытство, а настороженность. Слишком ровное, тихое, неподвижное.
Даже туман над ним не шевелился.
Она встала, отряхнула снег с плаща и шагнула ближе. Под подошвами хрустнул тонкий слой инея, и звук этот прозвучал чересчур громко в утренней тишине.
— Лона? — Ми подняла голову. — Ня, ты куда?
— Проверить кое-что.
Лона подошла к самой кромке. Снег вокруг был нетронутым, ровным, будто никто и никогда здесь не ходил.
Вода — чернильно-тёмная.
Туман — висящий в воздухе, словно забытый.
Она присела на корточки и протянула руку к воде. Пальцы соприкоснулись с поверхностью. Лона дернулась так резко, что едва не упала вперёд.
— Тёплая?! — выдохнула она.
Она ожидала ледяного холода, способного сжечь кожу. Ожидала, что вода будет как стекло — хрупкая, смертельная. Но озеро было… Идеально тёплым и мягким. Будто ей в ладонь легла вода из горячего источника, родника, прогретого землёй. Такая температура, что можно было зайти по шею — и не дрогнуть.
Ми вскочила и подбежала вплотную.
— Что? Что такое? Ня?!
Лона подняла руку, по пальцам стекали тёплые капли.
— Оно… — она сглотнула. — Оно тёплое. Не чуть-чуть. Прямо… тёплое.
Ми вытаращила глаза, присела рядом и сунула руку в воду так уверенно, будто это обыкновенный пруд.
— Ня… — её голос стал тонким, удивлённым. — Это… правда тёплое! Лона, это как ванна!
— Именно, — пробормотала Лона.
Она снова посмотрела на гладь озера. На туман, который не двигался ни на миллиметр. На расщелину, отражённую в воде так чётко, будто не отражение, а второй разлом, ведущий вниз.
— Это горячий источник? — спросила Ми, пытаясь улыбнуться.
Лона покачала головой.
— Если бы это был источник… — она обвела рукой окрестности, — …был бы пар. Было бы тепло вокруг. Земля не промёрзла бы так. И туман… туман бы не стоял, он бы поднимался.
Ми заморгала.
— Тогда… что это?
Лона не ответила сразу. Вода у её ног была тёплой — но воздух над ней был холодным, почти ледяным. Мир вокруг озера жил в двух разных состояниях. Два времени года встретились здесь и не смешались.
— Не знаю, — честно сказала она.
Она отступила на шаг от воды, и снег под её сапогами вновь заскрипел — слишком громко, будто мир хотел отвлечь её от этого озера.
Ми посмотрела на воду ещё раз — и быстро схватила Лону за руку.
— Ня… давай лучше костёр смотреть, чем… это.
Лона кивнула, но взгляд её всё равно задержался на гладкой тёплой поверхности, а в голову приходит воспоминание из школьной географии.
— Я такое видела в моём мире, — сказала она тихо, почти себе под нос. — Медвежье озеро. На краю мира. Тоже тёплое под снегом. Туман висит. Снег над водой тает. И ничего… ничего плохого.
— Ня?
Она наконец оторвала взгляд и посмотрела на Ми — почти виновато.
— Просто… природа.
Ми помолчала, потом подошла к озеру и осторожно сунула руку обратно в воду. Тёплая вода обтекала ладонь.
— А если природа… то почему мне всё равно страшно? — прошептала она.
Лона не ответила сразу. Потому что и сама не знала.
— Потому что слишком красиво, — сказала наконец. — Когда слишком красиво — всегда немного страшно.
Ми кивнула, вынула руку и вытерла её о штаны.
— Няаа… — она потянулась всем телом, выгибаясь, как кот на печке. — Я хочу есть!
— Ты всегда хочешь есть, — заметила Лона, но уже тянулась к сумке Гелва.
Старик собрал для них припасы так щедро, будто отправлял в многолетнее путешествие. Лона достала лепёшку, завернутую в ткань, несколько полосок вяленого мяса и, яблоко.
Ми тут же подалась ближе, уши дрожат от предвкушения.
— Ня… можно мне первое яблоко?
— Почему первое?
— Потому что я маленькая!
— Ты такая же шестнадцатилетняя, как и я, — напомнила Лона.
— Но я ниже! — Ми гордо подняла палец. — Значит, маленькая! Значит, яблоко — моё.
Лона закатила глаза, но протянула ей яблоко. Ми так радостно загрызла, что даже хвост поднялся трубой.
Лона улыбнулась. Села ближе к огню, подломила лепёшку, дала половину кошкодевочке, вторую съела сама. Хлеб был тёплый — или им просто казалось. Мясо тянулось мягкими волокнами.
Еда была простой, но сейчас — почти праздничной. Утренний голод делает всё вкуснее. А холод делает завтрак — подарком.
Ми жевала с закрытыми глазами.
— Лона… — промямлила она сквозь кусок лепёшки, — я люблю… вот такие утра.
— Какие?
Ми открыла глаза. Снег отражался в них светом.
— Когда ты рядом.
Лона смутилась так неожиданно, что даже отвела глаза. Не от слов — от того, как просто и честно Ми их сказала.
Она подкинула в костёр тонкую ветку, наблюдая, как пламя подхватывает её и съедает золотыми зубцами.
— Я тоже… — пробормотала она почти неслышно.
— Ня? — Ми наклонилась ближе, уши вперёд, будто ловила звук.
Лона фыркнула, улыбнулась, сдалась:
— Я тоже люблю… такие утра.
Ми расплылась в довольной улыбке, тёплой, как солнце в снегу. Хвост обвился вокруг её собственных колен, будто от переизбытка чувств. Несколько секунд они просто сидели в тишине. Огонь потрескивал ровно, мир вокруг был неподвижным, как выдох между двух трудных слов.
Потом Ми дернулась, будто вспомнила что-то важное:
— Ня! Надо собираться! — она вскочила слишком резко и чуть не опрокинула сумку. — А то расщелина сама себя не пройдёт!
— Вечно ты такая резкая, — вздохнула Лона, но уже поднималась следом. — Ещё уши где-нибудь оставишь.
— Ня! Я за ними слежу!
Ми гордо поправила уши, как будто это что-то доказывало.
Лона вытряхнула снег с плаща, стряхнула последние искры сна с ресниц и взялась за дело: стянуть полог, свернуть ткань, встряхнуть мох, проверить ремни.
Ми металась вокруг, то помогая, то мешая, то снова помогая — в фирменном миксе хаоса и пользы.
Они свернули лагерь.
Полог исчез в сумке, мох расправился, словно и не было там никого. Кобылу оседлали быстро — Она лишь слегка фыркнула, как будто одобряя.
Когда всё было готово, Ми остановилась, оглянулась на озеро. Туман всё так же стоял неподвижно. Снег падал на воду и исчезал в тепле. Расщелина отражалась в озёре, как темное окно в иной мир.
— Лона… — прошептала она.
Лона уже собиралась поправить ремень седла, но взгляд всё же скользнул в сторону озера. В этот момент вода… дрогнула.
Словно кто-то под поверхностью медленно выдохнул. Пузырь воздуха поднялся со дна — большой, тёмный, непривычно плотный. Он пробился сквозь гладь и лопнул громче, чем должен был, будто под озером было пустое пространство.
Блумп.
Звук был глухим, влажным, таким, который не должен звучать в утренней тишине.
Ми резко схватила Лону за рукав.
— Ты это видела?! Ня, оно
Лона выдохнула через нос. Слишком резко, чтобы быть спокойной, но достаточно ровно, чтобы не напугать Ми.
Она отвела взгляд от озера, забралась в седло и протянула руку:
— Ми, просто запрыгивай. Поехали уже.
— Но там… пузырь! Ня, он же
— Плевать на пузырь. — Лона слегка потянула поводья. — Это всего лишь вода. И мы не будем проверять, что там под ней.
Ми вздохнула, поджала уши, но всё же запрыгнула на лошадь позади неё, обхватив Лону за талию.
Спустя полчаса пути снег перестал казаться мягким. Он стал… жёстким. Звонким. Холодным, как тонкое стекло, которое вот-вот треснет под весом мира.
Он менялся постепенно, словно кто-то убавлял теплоту по чуть-чуть. Сначала лёгкий морозец щипал щёки, потом стал пробираться под рукава. А затем — ударил в кости так резко, что Ми невольно вздрогнула и спрятала хвост под плащ, будто пытаясь спасти его от ножей холода.
— Лона… — прошептала она, обхватывая себя руками.
Лона кивнула: она чувствовала это куда сильнее.
Они остановились у самого входа.
Расщелина поднималась перед ними, как рот огромного зверя, раскрытый в беззвучном предупреждении. Стены — гладкие, тёмные, влажные от инея. Снег лежал повсюду, но не рыхлый — укатанный в тонкую ледяную корку, словно кто-то прошёл здесь раньше, много раз.
Ми невольно прижалась к Лоне.
— Ня… мне не нравится, как тут пахнет…
— Тут вообще ничем не пахнет, — ответила Лона тихо. — Даже снегом.
И это было самое странное. Даже в зимнем лесу есть запах — мокрая кора, хвоя, земля. А здесь — пустота.
Лона протянула руку к стене — и тут же отдёрнула. Камень был не просто холодным. Холод шёл изнутри, глубоко, будто камень был пустой. Словно в нём не было материи вовсе — одна пустота.
Лона закрыла глаза, словно её попросили об этом. И всё вокруг вспыхнуло тончайшими серебристыми нитями.
Они тянулись из камней, переплетались в воздухе, уходили в глубину расщелины и поднимались вверх, к серому небу.
Мириады линий — тонкие, как волос, и толстые, как корни — связывали всё: снег под ногами, стены расщелины, даже висящий туман.
Лона едва дышала.
В тот день, когда она впервые вызвала взрыв силой, которую не успела ни понять, ни контролировать. Тогда линии были грубыми, рваными, будто вспыхивали только потому, что ей нужно было уничтожить врагов.
Но сейчас…
Сейчас они были красивыми, идеально ровными, сложными, будто нарисованными рукой древнего художника.
Когда Лона открыла глаза, мир вернулся рывком. Тишина снова стала тишиной. Туман — туманом. Снег — снегом.
Лона резко обернулась — и сердце болезненно сжалось.
Ми не было рядом.
Место, где она стояла секунду назад, было пустым — только отпечатки её маленьких босоножек на тонком слое льда. Свежие, чистые, ведущие… туда.
— Ми?! — сорвалось с губ.
Лона бросилась вперёд, скользя по льду. Снег трещал под ногами тонко, нервно. Воздух стал тяжелее, резал лёгкие. Холод тянулся вверх по спине, как чужая рука. Она увидела Ми уже через несколько метров.
Кошкодевочка шла, словно зомби. Её ноги знали путь сами, плечи мелко дрожали. Лицо в слезах — настоящих, горячих, блестящих, скатывающихся по щекам и тут же застывающих на морозе.
Она шла, не моргая. И тихо, тихо, едва слышно бормотала:
— …мама… мама… мамочка…
— …прости меня…
— …я иду…
Каждое слово было сыростью тоски. Той, что копилась в ней годами.
Лона почувствовала, как внутри всё оборвалось.
— Ми! — крикнула она. — Остановись!
Никакой реакции, она даже не дрогнула.
Лона догнала её в три шага и схватила за плечо. Ми дернулась вперёд. Как будто её тянут.
— Ми, смотри на меня! — Лона развернула её к себе.
Уши Ми дрожали, глаза стеклянные, огромные, полные боли и надежды одновременно.
— Лона… — прошептала она, едва узнавая подругу. — Она… здесь… мама звала меня…
Слабое тело Ми дернулось с силой, будто что-то тянет её дальше и дальше. Вырвавшись из рук Лоны, она повернулась и продолжила свой путь. Ведь где-то в глубине расщелины — там, куда была обращена её слепая надежда — раздавался тихий, тягучий, невозможный голос.
Голос женщины.
— Минеки…
— Моя девочка…
— Иди ко мне…
Воздух стал ещё холоднее. Так холодно, что дыхание Лоны кристаллизовалось на губах. Ми всхлипнула — и рванулась вперёд снова. Но Лона уже держала её крепко. Так крепко, будто держала не за плечи, а за саму жизнь.
И в этот момент…
Лона только успела увидеть, как туман впереди дрогнул — и разорвался, будто кто-то изнутри полоснул его когтем. Из провала между скал вылезло нечто огромное. Сначала — продолговатая, вытянутая, с тяжёлыми челюстями и серыми, мёртвыми глазами морда. Потом — тело, длинное, как у змеи, но покрытое шероховатой чешуёй цвета мокрого камня. И, наконец, короткие, нелепо маленькие лапы, будто у собаки корги — только когти на них были острые, как ледяные крюки.
Это был дракон.
Он вылезал медленно, раздвигая туман телом, и каждый его вдох был слышен — глубокий, низкий, как рычание горы.
Ми сразу пришла в себя.
Глаза её распахнулись, зрачки сузились до тонких полосок. Иллюзия исчезла в один удар сердца. Слёзы тут же стали холодными.
— Ня… н-нет… — выдохнула она.
Лона лишь стиснула её руку.
Дракон поднял голову. И заревел чистым звериным рёвом, настолько громким, что стенки расщелины задрожали. Снег посыпался сверху тонкими струйками, потом — густыми сгустками. Камни загудели, эхом ударяя друг о друга, будто скала сама не выдерживала его голоса.
Лошадь позади взвилась на дыбы, истерично закричала и, не разбирая дороги, сорвалась в сторону выхода — назад, туда, где ещё было хоть какое-то тепло.
Ми вскрикнула, дернулась — но Лона уже тянула её:
— БЕЖИМ!
Они рванули вслед за лошадью.
Снег летел под ногами. Воздух резал лёгкие. Холод ударял, как хлыст, по щекам. Эхо рёва дракона разносилось за ними, отражаясь от стен так, что казалось — он повсюду.
Земля под ногами дрожала, будто дракон полз за ними огромным телом, раздвигая стены.
Ми оглянулась — и побледнела:
— Он… он ползёт за нами, Лона! Ня! Быстрее!
Лона ничего не ответила — дыхание срывалось, ноги работали сами.
Единственное, что звучало в её голове — стук сердца и сквозь него глухой, падучий звук гигантского тела, которое тащилось за ними.
Расщелина сужалась. Свет впереди становился ярче. Они вырывались наружу.
Ми почти плакала от ужаса и бежала так, что басаножки едва касались снега.
— Ещё чуть-чуть, — выдохнула Лона. — Ещё…
Позади раздался новый рёв, ещё громче, ещё ближе — такой, что казалось, сама гора вздрогнула от боли. Снег на верхних уступах не выдержал. Он пошёл вниз стеной — глухо, тяжело, сметая всё на пути.
— ЛОНА! — успела выкрикнуть Ми, хотя звук тут же утонул в гуле.
Сильный удар воздуха, будто невидимая ладонь хлестнула их обеих разом по спине, подхватил и вынес вперед. Силу рёва можно было почувствовать не ушами — телом.
Мир взорвался белым светом снега.
Земля ушла из-под ног.
И девочек просто выбросило из расщелины наружу — словно сама расщелина решила избавиться от них. Они летели в воздухе недолгое мгновение, словно в подвешенной тишине. Ни одна из них не успела закричать.
Озеро встретило их тёплой хваткой.
Вода разошлась кругами, огромными, идеально ровными. Лона ушла под воду первой, холод воздуха сменился неожиданной теплотой, будто она упала в ванну, а не в дикое горное озеро. Ми врезалась следом — всплеск, брызги, визг, который тут же захлебнулся.
В начале была тьма. Густая, липкая, почти осязаемая — она заполнила всё, поглотив и звуки, и мысли, и даже саму возможность существования. Лона плыла в этой бесконечности, лишённая тела и ощущений, будто её просто не было. Сознание металось в панике, пытаясь зацепиться хоть за какую-то реальность. Пусто. Но затем… тончайший звук прорезал мрак. Словно кто-то постучал в стенку её разума — осторожно, нерешительно.
Сначала — шорох. Едва различимый. Как песчинка, упавшая в бездну. Потом — дрожащий всплеск, словно удар воды по поверхности.
Потом — ещё.
Лона пыталась уловить их, удержать, соединить с реальностью. Звуки становились громче, ближе, яснее — как будто она всплывала из глубокой тёплой пропасти на поверхность, где ждал воздух.
И вдруг — РЕЗКИЙ глухой удар.
Ещё один.
С клокочущей волной тепла. Что-то подкинуло её вверх, к свету.
— ЛО-О-ОНААА!!!
Крик разорвал туман сознания, как нож ткань.
Ми.
Лона резко вдохнула — воздух ворвался в лёгкие так болезненно, словно она дышала впервые в жизни. Она распахнула глаза — и мир закружился.
Окружающее пространство вибрировало от паники Ми, от всплесков, от её бьющихся по воде ладоней.
— ЛОНАААА НЯЯЯЯ НЕ УМЕЮ ПЛАВАТЬ ПОЭТОМУ
— АААА!!!
Она барахталась в воде, как котёнок, которого бросили в ванну: руки хаотично шлёпали по поверхности, хвост вылез из-под плаща и торчал вертикально, как мокрый флаг бедствия.
Лона рванулась к ней и схватила её за запястье.
— Ми! Я здесь! — выдохнула она, голос сорвался в кашель.
Лона подтянула её ближе.
Ми вцепилась в неё обеими руками и обеими ногами, как утопающий осьминог, и едва не утащила Лону обратно под воду. Но вода снова оказалась неестественно удерживающей: она будто подталкивала снизу, не давая уйти на дно.
Лона вдохнула ещё раз — уже ровнее — и почувствовала, как дрожь в груди уходит.
Она жива.
Ми тоже.
Но это облегчение длилось лишь секунду.
Потому что позади — там, откуда они вылетели — расщелина снова взревела. Гул был глухим, тяжёлым, и хлынул по каменным стенам, как лавина.
Ми прижалась к Лоне, дрожа всем телом.
— Он идёт за нами… — прошептала она. — Лона… он идёт…
И вода под ними слегка дрогнула. Будто что-то коснулось её снизу.
***
Люциан шёл к ущелью уже несколько дней, чувствуя, как воздух с каждым шагом становится холоднее. Снег здесь ложился иначе — ровно, плотными слоями, будто ветер обходил место стороной.
Птиц не было.
Следов не было.
Лес постепенно замолкал, пока не остались только его собственные шаги и хруст льда под сапогами. Он остановился, когда между деревьями показалось озеро.
Сначала — туман над водой, неподвижный, как застылшее дыхание.
Потом — расщелина, чёрная, разверстая, будто рана на теле горы.
И наконец — звук.
Глухой, вибрирующий, разрывающий воздух.
Рёв.
Такой, от которого земля под ногами на мгновение стала мягкой.
Люциан замер. Рёв монстра он слышал не раз. Рёв дракона — тоже. Но это… Это было ближе к голосу дьявола. Он шагнул вперёд, инстинктивно положив ладонь на рукоять меча. И увидел, как из расщелины вылетела стена снега, как выброс пара из кипящего котла.
А следом — две маленькие фигуры, которых он знал лишь по описанию.
Они не успели ни закричать, ни развернуться — вихрь воздуха подбросил их, перебросил через край и, как тряпичных кукол, швырнул в озеро. Люциан увидел это и сорвался с места прежде, чем успел подумать, зачем. Сапоги скользнули по снегу, тело само прыгнуло вперёд — и он нырнул в тёплую воду, как в пасть зверя.
Под водой всё звенело гулкой тишиной. Лона и Ми тонули почти вертикально, вода тянула их вглубь, будто хотела спрятать. Люциан гребанул вниз, вынырнул под ними, схватил обеих — Лону за лодыжку, Ми за ногу — и резко рванул в сторону противоположного от дракона берега.
Давление било в плечи, вода густела, будто удерживая добычу, но он двигался быстро, тяжело, рывками, как обученный зверь. Уже у самого дна он толкнул девочек наверх, выкинул их головы из воды и прошипел: «Не вылезать. Ни шага. Молчите.»
Он даже не повернулся, чтобы проверить, послушались ли они. Вылез из воды сам — оттолкнулся, поднялся, побежал. Мокрый плащ хлопал по ногам, сталь на груди звенела от дыхания. Он нёсся вдоль озера, прямо на дракона, что выбирался из расщелины, отталкиваясь короткими чудовищными лапами от стены, разрывая когтями лёд и камень. Рёв зверя ударил, как удар молота, снег сорвался с уступов, воздух дрожал. Люциан не замедлился, рука сама легла на рукоять меча, взгляд сузился — спокойный, злой, сосредоточенный.
Он даже не подумал о девочках. Ни о приказе. Ни о логике. Был только зверь впереди — и необходимость убить. «Ну же. Идём.» — выдохнул он и шагнул навстречу тварюге, уплотняя дистанцию, пока мир вокруг стягивался в одну линию: он, меч, дракон.
Люциан не бежал — он летел. Меч вырвался из ножен с сухим металлическим вздохом, и в тот же миг дракон ударил. Тварь рванулась вперёд, короткие лапы вонзились в снег, громадное тело сорвалось с места, как камень из пращи.
Первый удар пришёлся в землю — коготь прошёл в ладонь от лица Люциана, подняв фонтан грязного снега. Второй удар — хвост. Толстый, костяной. Люциан успел пригнуться, но хлыст прошёл по спине вскользь, разрезав плащ и выбив воздух.
Он перекувырнулся, погасил инерцию, встал на колено. Дракон не дал ему времени — рык прорвал воздух, и огромная пасть сомкнулась там, где он был мгновение назад.
Люциан нырнул под челюсть, вбил меч вверх — сталь скользнула по чешуе, лишь оставив царапину. Чешуя была как стальная пластина.
Рывок. Тело дракона повело в сторону. Чудовище ударило головой, и Люциана отбросило всем телом — он пролетел несколько метров, ударился плечом о землю, но тут же встал. Рука болела, кость хрустнула. Он перехватил меч другой рукой.
Дракон снова пошёл вперёд. Никакой хитрости — просто масса. Он шёл, как лавина, сметая снег. Земля дрожала под его шагами.
Люциан отступал по дуге, заставляя зверя поворачивать, подставлять менее защищённые места.
Дракон заревел, обнажив горло, и Люциан, не думая, рванулся туда — удар. Меч вошёл в мягкое место под челюстью, но лишь наполовину: мышцы сжались, лезвие застряло. Дракон взвыл и дёрнул головой — Люциана подняло в воздух вместе с оружием.
Он сорвался сам — отпустил рукоять, упал на бок, перекатился, поднялся. Меч — у дракона в шее, болтается, как спица, но зверя даже не замедлило. Из раны хлещет пар, как из треснувшего котла. Кровь у него горячая, почти кипящая.
Дракон ударил передней лапой. Коготь вошёл в землю в полшага от Люциана — глыба снега разлетелась в стороны. Он сделал шаг вправо — дракон развернулся быстрее, чем должен был с такой тушей. Короткие лапы двигаются рывками, но тело компенсирует массой. Лезвие второго удара царапнуло борт доспеха. Пластина треснула, ребро под ней тоже.
Люциан зашёл сбоку. Дракон разворачивается медленнее, когда лапы у него под разным углом — это он понял за два обмена. Он решает рискнуть и прыгает. Он бьёт кулаком в рукоять меча, застрявшего в ране зверя, вбивая клинок глубже. Дракон взревел. Кровь брызнула в стороны, обожгла кожу — кипяток, не кровь. Люциан отпрянул, но поздно — брызги прожгли рукав.
Дракон не отступал — он ярился. Голова хлестнула в сторону, удар пришёлся по боку Люциана. Воздух вылетел, будто грудь сломалась. Он упал, едва удерживая сознание. В ушах стоял свист. Дракон надвигался, тяжёлые шаги как барабанные удары.
Люциан поднялся. На одной кости воли. Он взял в руку кинжал — короткий, ритуальный. Длинного клинка у него больше нет.
Тварь нависла над ним, пасть раскрылась — и он метнул себя вперёд, почти нырнул под нижнюю челюсть, вонзив кинжал в мягкое место у основания горла.
Дракон захрипел — звук был как разрывающийся мех. Он вскидывает голову — и кинжал разрывает рану. Но клинок маленький — этого мало.
Короткая лапа хлестнула по земле, сбив Люциана на колени.
Клыки сомкнулись в сантиметре от его лица — дракон накрыл его тенью, жаркий пар ударил в глаза, когти прорезали землю рядом с бедром. Люциан кувыркнулся в сторону, но поздно: лапа скользнула по ребрам, кожа лопнула, дыхание сорвалось. Он качнулся, осел на колено — и дракон сразу пошёл добивать. Тварь двигалась уже с уверенностью победителя.
Дракон ударил хвостом.
Удар был зверский — Люциан перелетел через себя, ударился спиной о лёд, мир поплыл в серых вспышках. Он попробовал подняться — колени дрогнули. Дракон расправлял пасть, входя в последнюю фазу: смять, проглотить, разорвать.
Он упёрся ладонью в землю — и сквозь пальцы увидел то, что раньше не замечал.
Горло.
Чуть ниже той раны, где торчал меч. Там, где чешуя сходилась под углом, зияла крошечная, но настоящая щель — мягкая складка кожи, которую зверь обнажал только когда ревел.
Каждый раз, когда Люциан пытался приблизиться, чтобы ударить по уязвимому месту, зверь либо разворачивался всем телом, либо резко взмахивал хвостом, и каждый такой удар был способен переломить человека пополам.
Дракон шёл на него по дуге, толкая снежную кашу массивным телом. Когда он раскрыл пасть, рёв снова ударил прямо в грудь, оглушив сильнее любого удара. Люциан оказался прижат к земле самим воздухом. Он попытался перехватить меч, но тот торчал в шее зверя под таким углом, что не поддавался. Тварь резко дёрнула головой, и лезвие погрузилось глубже, но не остановило её.
Состояние боя становилось безнадёжным. Люциан ощущал, как силы покидают мышцы, движения становятся вязкими, а ноги — слишком медленными, чтобы увернуться от очередного броска. Дракон прижал его к земле, огромная тень закрыла собой небо, и стало ясно: ещё один удар — и всё закончится.
Вся боль, усталость и страх превратились в один импульс. Люциан рванулся вперёд, почти нырнул под пасть, упираясь обледенелыми пальцами в чешую животного, и одним резким толчком вогнал маленький кинжал точно в эту складку. Лезвие вошло глубоко, так, будто само нашло путь вглубь.
Дракон вздрогнул всем телом. Из раны вырвался рваный хрип, похожий на звук ломающейся кости. Зверь попытался отшатнуться, но клинок разорвал ткани ещё сильнее. Люциана отбросило ударом головы, и он улетел прямо в озеро.
Тепло воды ударило в кожу болезненно, почти обжигающе после ледяного ветра и крови дракона. Шок был настолько резким, что он потерял ориентацию, не понимая, где верх, где низ. Вода сомкнулась над ним плотной, горячей толщей, затопив слух, дыхание и мысль.
Он вынырнул через пару секунд, хрипло глотая воздух. Дракон в этот момент уже оседал — огромное тело качалось на лапах, потом тяжело рухнуло на бок, сотрясая землю. Пар вился над раной, кипящая кровь растапливала снег под тушей, превращая его в грязную, дымящуюся жижу.
Люциан вытер лицо тыльной стороной ладони, переводя дыхание. Он почувствовал, как внутри всё ноет, болит, трещит, но стоять он всё ещё мог. И только подняв взгляд на берег, он заметил — девочек уже не было.
Следы на снегу уходили в сторону леса. Свежие, но быстро засыпаемые снегом.
Он снова посмотрел на дракона — мёртвого, неподвижного, огромного, чья тень ещё минуту назад закрывала половину ущелья. И шагнул к берегу, тяжело, медленно, но с той же прямой решимостью, что вела его в бой.
Люциан поднялся на сушу, и только тогда позволил себе выдохнуть ровно.
***
Лона первой сориентировалась. Вода по-прежнему была пугающе тёплой, но грудь сдавливало от того, как быстро ей пришлось дышать. Она перевернулась на спину, хватая воздух, и почувствовала, как Ми судорожно цепляется за её плечо.
— Лона… ня… я… я сейчас умру…
— Нет, — прохрипела Лона, отрывая волосы от лица. — Ты плывёшь. Держись.
Они не видели Люциана — только его силуэт, мелькнувший под водой, и сильный толчок, что вытолкнул их к поверхности. Остальное — их собственные тела, их паника, их усилие.
Берег был недалеко, всего около двух метров, но после такого рывка он казался целой милей. Лона подхватила Ми за локоть и поплыла, направляя их обеих к суше. Вода была густая, туман над ней — неподвижный и молочный, звук драконьего рёва приглушался теплом, как будто мир под водой жил отдельно.
Они добрались до береговых камней вместе — Лона подтянулась на руках, вылезла первой, а потом помогла Ми выбраться. Мокрые, дрожащие, обе с липнущими волосами и теряющимся дыханием, они упали на снег.
Лона подняла голову — и взгляд сразу приковался к тому, что происходило на другой стороне озера.
Там, у самой расщелины, человек и дракон сходились в бою, который невозможно спутать ни с чем. Дракон рвал землю когтями, бросался корпусом, ревел, отбрасывая снег и камни. А человек — чёрная фигура на белом фоне — двигался хищно и точно, будто каждый удар был заранее просчитан. Он скользил под пастью, уходил от хвоста, бил сталью в мягкие участки чешуи, заставляя огромную тушу содрогаться.
Ми ошеломлённо шепнула:
— Ня... это он… он убивает его?
Но Лона смотрела не на дракона. Она смотрела на мужчину. Она видела его один раз — но этого хватило.
Блеск взрыва.
Выбитая дверь.
Как он летел назад, вынесенный силой её магии.
Как его глаза, даже падая, оставались холодными и целящимися в неё.
Сейчас эти же глаза были обращены на дракона. Но Лона прекрасно понимала: если он выживет — следующей мишенью станут они.
Ми дрожала от холода, но страх перебивал всё.
— Лона… что… что будем делать?
Лона смотрела на бой ещё мгновение — и перехватило дыхание, когда дракон ударил лапой, а мужчина ушёл в сторону, будто тень, будто ветер.
Он был страшно силён.
— Бежим, — сказала она резко. — Пока он занят.
— В ущелье? Ня?! Это же…
— В ущелье, — повторила Лона. — Нам не пройти по прямой, он нас увидит. Придётся обойти озеро с другой стороны. Быстро.
Она схватила Ми за руку, и обе побежали вдоль берега, по противоположной от битвы стороне. Сапоги тонули в снегу, мокрая одежда липла к телу, дыхание вырывалось белым паром. Холод сразу вцепился в них, но бег грел лучше огня.
Они обогнули половину озера, скрываясь за каменными выступами. Бой остался за их спинами, скрытый поворотом, но эхо ударов всё ещё догоняло. С каждым шагом оно звучало всё глухее, но не менее страшно.
Когда они наконец добежали до входа в ущелье — узкого разлома между скалами — Лона остановилась лишь на миг, чтобы вдохнуть.
— Здесь он нас не увидит, — сказала она. — Вперёд.
Они вбежали в расщелину, не разбирая дороги.
Только звук собственных шагов, тяжёлое дыхание и холод, который мгновенно впился в мокрую одежду, как тысячи ледяных игл. Воздух в расщелине становился всё холоднее с каждым метром, так быстро, что их дыхание превращалось в плотные белые облака, оседавшие инеем на ресницах. Скалы давили с двух сторон, узкая щель впереди казалась коридором в зиму, которая не знала пощады.
Они бежали, пока ноги слушались…. Пока слушалась хотя бы одна. Просто потому что остановиться значило упасть и уже не подняться.
— Л-Лона… — Ми дрожала не телом — костями. — Я… н-не… могу…
Лона тоже почти не чувствовала пальцев. Одежда звенела от льда, мокрый плащ затвердел, как камень. Но остановиться было нельзя. Она стиснула зубы, обняла Ми за плечи, подтолкнула вперёд.
— Ещё немного. Ми, ещё чуть-чуть. Там… там должно быть теплее…
Но теплее не становилось.
И когда силы предательски начали уходить — когда мир стал белым по краям, а ноги стали ватными — впереди показалась тёмная тень.
Сначала Лона подумала, что это монстр. Но тень фыркнула.
— Ветерок… — выдохнула она так, будто увидела родного человека.
Лошадь стояла посреди тропы, дрожа, но живая. На её крупе белел иней, а поводья были отброшены в сторону — видно, она бежала в панике, пока не уткнулась в узкий проход, где остановилась и ждала.
Ми почти рухнула на неё, обняв за шею.
— Спасибо… ня… спасибо…
Лона с трудом вытащила из боковой сумки свёрток, который они брали из деревни Гелва. Разворачивала дрожащими пальцами, пока не увидела ткань.
Это были рабочие униформы — такие, в каких служанок заставляли таскать уголь и воду в чёрных коридорах поместья.
Фартук.
Грубые чулки.
Платье с длинными рукавами.
— Быстро, — сказала Лона, вытаскивая одежду. Голос у неё стал хриплым. — Снимай всё мокрое. Иначе… мы замёрзнем через минуту.
Промокшая одежда превратилась в панцирь. Она больше не гнулась.
Когда Лона попыталась снять плащ, тот треснул по шву, будто был сделан из стекла. Снежная корка на ткани обсыпалась кусками, падая на землю.
Ми дрожала так сильно, что не могла попасть пальцами в застёжку. Они скользили, не чувствуя металла. Подушечки пальцев побелели от холода, ногти слабо царапали ткань.
— Лона… я… я не чувствую рук…
У Лоны самой было не лучше. Она поддела застёжку ногтем, но постоянно соскальзывала из за дрожи. Пришлось ухватить зубами замёрзший ремешок, тянуть, пока кожа на губах не заныла от холода.
Застёжка сорвалась резким щелчком, Лона отпрянула и почти уронила плащ.
Ткань была настолько тяжёлой от воды и льда, что Ми едва удержала равновесие, снимая его. Плащ ударил по земле, расплескав тонкую корочку льда.
Когда они добрались до рубахи, стало ещё труднее: мокрая ткань прилипла к телу, как клеёнка. Лона подхватила край и потянула, но рубаха не отходила — приходилось буквально отрывать её кусками, чувствуя, как холод царапает кожу. Ми задыхалась от дрожи. Её руки дёргались рывками, пытаясь стянуть рукав, но тот натянулся и застыл, будто цементированный льдом.
Холод вцепился в голую кожу моментально. Ветер прошил их насквозь — без мокрой ткани было даже хуже, потому что мороз теперь ударял прямо по коже.
Дрожь стала судорожной. Зубы стучали так, что Ми еле могла говорить.
— Л-лона… челк… чулки… н-не… получается…
Чулки были сухими, но руки — нет. Ноги тоже. Пальцы на ступнях почти не сгибались, как будто они превратились в куски дерева. Лона попыталась натянуть чулок — и поняла, что кожа настолько холодная, что ткань скользит по ней, не цепляясь. Она села прямо в снег, глухо выдохнула и двумя руками обхватила Ми за лодыжку, чтобы согнуть ногу. Та дёрнулась от резкого холода.
— Тихо. Тихо… сейчас…
Лона протолкнула чулок на пятку, растягивая его обеими руками. Ткань туго натягивалась на твёрдую, заледеневшую кожу, и казалось, что чулок вот-вот порвётся. Ми всхлипывала от холода, от боли в сведённых мышцах, от того, что ноги не слушались.
Второй чулок вышел ещё хуже — пальцы на ноге почти не двигались, и Лоне пришлось поднимать ступню Ми обеими руками, засовывая её в чулок, как деревянную болванку. Когда чулок натянулся, Ми задышала чаще — не от тепла, а от боли, возвращающей чувствительность.
Потом настала очередь Лоны.
Её собственные руки дрожали, но Ми, цепляясь пальцами за ткань, помогала как могла — неловко, но отчаянно. Чулок застревал на пальцах, приходилось раз за разом отрывать ткань ото льда. Ноги Лоны были такими холодными, что казалось — она натягивает одежду на камень.
Спустя минут десять они стояли уже в сухой, пусть и лёгкой форме, с онемевшими ногами, со сбившимся дыханием, но уже не умирающие.
Ми присела, прижимая руки к груди, пытаясь согреться дыханием.
— Мы… не выдержим, — прошептала Ми. — Ня… ноги не слушаются…
Лона огляделась. Лошадь всё ещё дрожала, но от неё шёл густой, живой жар. Пар поднимался от тёмной шерсти, как от угасающих углей.
— Ветерок, — тихо сказала Лона. — Прости нас. Нам нужна твоя помощь.
Она взяла Ми за руку и почти силой подвела к боку лошади. Тёплому. Горячему.
— Прижмись, — сказала она. — Плотно. Как можно плотнее.
Ми послушалась без споров — сил спорить не осталось. Она вжалась в бок лошади, обхватила руками её шею и тихо охнула — тепло ударило в тело, как глоток горячего воздуха.
Лона сделала то же самое с другой стороны. Ветерок тревожно фыркнула, но не отодвинулась. Они стояли так, пока дрожь не стала мягче, а пальцы не начали снова слушаться. Снег падал им на головы, таял на Ветерке, смешивался с паром.
Лона, вернув тепло в руки хотя бы до уровня «они двигаются», уже поставила ногу в стремя. Тело протестовало, одежда хрустела инеем, но наконец-то внутри появилось ощущение, что они не умрут через минуту. Ветерок была горячей, как печка, дрожащей и живой, и это давало сил. Лона подтянулась, готовая забросить себе Ми на спину лошади, когда вдруг заметила, что рядом — пусто.
Ми стояла у свёртка промокших вещей. Дрожа всем телом, она смотрела на свою одежду, как на потерянного ребёнка. Потом обернулась — медленно, виновато:
— Лона… а их… их же нельзя оставить… — голос сбивался, каждая фраза звучала как просьба о прощении.
Лона выдохнула так резко, что пар вырвался облаком. Она знала это. Она первая поняла это. Но мозг, едва отогревшись, хотел только одного — унести Ми подальше от этого холода.
Она Ми кивнула, будто получив разрешение дышать. И сразу — к одежде, нагибаясь, хватаясь за мокрый плащ. Он треснул у неё в руках, лёд осыпался хлопьями.спрыгнула обратно в снег.
— Осторожно, — Лона подошла и вместе с ней подхватила другие вещи. Ткань была жёсткой, ломкой, как замёрзшая корка хлеба. Каждое движение вызывало хруст, будто они собирали стеклянные куски.
— Ня… она такая тяжёлая… — Ми едва удерживала штаны, что превратились в ледяной ком.
— Потому что мокрая, — Лона перехватила часть груза. — Держи крепко. Лошадь понесёт. Мы — нет.
Они вместе подошли к Ветерку. Лошадь при виде ледяных вещей всхрапнула, отведя голову — холод обжёг даже её.
Лона ладонью коснулась её шеи, погладила вдоль гривы.
— Потерпи, девочка. Это ненадолго.
Лона помогла Ми забросить промёрзшие вещи на круп, закрепила ремнями, убедилась, что ничего не спадёт в пути.
Только после этого она снова поставила ногу в стремя, села и протянула руку Ми.
— Давай.
Ми прыгнула неловко, дрожа, но Лона подхватила её и усадила перед собой, прижимая так плотно, как не делала никогда.
— Теперь держись, — сказала она. — Двигаться надо быстро.
— Я… я держусь… ня…
Ветерок тронулась вперёд — и тепло её корпуса сразу окутало их обоих.
Лона закрыла глаза на миг, позволяя себе один-единственный глубокий вдох.
Ми прижалась ещё сильнее, хвост обвил их ноги, согревая как мог.
Теперь у них было всё, что нужно, чтобы не замёрзнуть: сухая одежда, тепло лошади, движение.
И шанс. Хоть маленький.
Лона открыла глаза на серый проход впереди.
— Пошли.