Глава 12.0

Лона проснулась от ощущения странной тишины.
Комната тонула в полумраке: ставни закрыты, но сквозь щели уже пробивался красновато-фиолетовый свет — вечер подходил к концу. Ми в комнате не было, когда Лона открыла глаза.

Лона, всё ещё полусонная, потупила взгляд, пытаясь вспомнить. И воспоминание всколыхнулось само собой: Ми, хитро щурясь, спрыгнула с кровати и, уже натягивая ботинки, прошептала:
«Я ненадолго! Если вернусь с курицей — не спрашивай, ня».

Лона тихо вздохнула.
Конечно. Ми ушла «гулять по деревне». И, зная её, могла вернуться как с курицей… так и с целым стадом проблем.

Она поднялась, осторожно откинула занавеску и выглянула. Внизу, за окном, деревня тонула в дымке сумерек: огороды, крыши, тонкие струйки дыма из труб. Всё выглядело спокойно, но именно эта спокойность и тревожила.

Лона прислушалась. Снизу доносились голоса. Старческий хрипловатый смех перемежался с другим — низким, ровным, таким, от которого по коже пробежали мурашки.

Сердце Лоны сбилось с привычного ритма. Она спустилась по лестнице, ступени жалобно скрипели, и каждый скрип отдавался эхом в груди.

Внизу, за грубым столом, сидели двое. Старик Гелв размахивал руками, что-то увлечённо рассказывая. Напротив — мужчина. Высокий, в тёмном плаще, чьи складки плавно сливались с сумраком комнаты. Свет от лампы скользил по его волосам — серебристо-белым, чуть растрёпанным, словно их трепал вечерний ветер. Лицо — бледное, резкое, будто вырезанное из камня. Глаза — прищуренные, внимательные, холодные.

И Лона сразу узнала его.

Арлен.

Тот самый мужчина, что помог ей в начале. Тот, кто сверг волков и дал ей шанс бежать. Призрак из прошлого, который не должен был оказаться здесь, но сидел перед ней, такой реальный, что хотелось и броситься к нему, и спрятаться одновременно.

На поясе у него висел меч. Рукоять была потёртая, но ухоженная — как и сам он.

Он поднял взгляд и Лона ощутила, что комната будто сузилась, воздух стал плотнее.

— Ты?.. — выдохнула она.

Голос дрогнул. Арлен слегка склонил голову, словно оценивая её заново. В уголках губ мелькнула тень улыбки, но глаза оставались холодными, без намёка на тепло.

— Я думал, что ты сдохла в тот день, — произнёс он спокойно, но в словах сквозил нажим. — А ты, оказывается, жива.

Лона замерла. Внутри всё сжалось — от воспоминаний и от его тона.

— Я… — начала она, но язык запутался.

Старик Гелв шумно фыркнул, явно не желая влезать в разговор, и полез за кувшином, будто внезапно оглох.

— Я не… — Лона попыталась возразить, но Арлен резко вскинул ладонь.

— Не спеши, — сказал Арлен. Голос его звучал негромко, но будто тяжелел с каждым словом. — Я не собираюсь тебя трогать. Но не забывай: если бы не я тогда — тебя бы уже жрали псы.

Он чуть склонил голову, и в глазах промелькнуло что-то хищное, но быстро исчезло.

— Значит, мы с тобой теперь связаны. Ты жива, потому что я так захотел.

Лона прикусила губу, чувствуя, как под кожей пробегает холод.

Тишину прервал Старик Гелв. Он как раз поставил на стол три глиняные кружки и с довольным видом шлёпнул их так, что одна чуть не опрокинулась.

— Ха Ха Ха! Какая встреча! Одни мрачные разговоры, а вина никто не пьёт! Это ж позор для хозяйского стола, — проворчал он с наигранным возмущением. — У меня, между прочим, виноград в подвале дохнет, пока вы тут друг на друга таращитесь.

Он плеснул тёмно-красного вина и подмигнул Лоне, будто всё, что говорил Арлен, вовсе его не касалось, после чего он плюхнулся на стул и продолжил свою историю как ни в чём не бывало:

— Так вот, твоя, км км кошкодевочка… о-о-о! Это же находка! Уши — как два крыла ангела, хвост — пушистый, как метёлка у моей старой Кики! А глаза? Да таких глаз у меня даже в молодости не было, а я, между прочим, красавцем был, ха-ха-ха!

Он поднял палец, будто собирался читать лекцию.

— Она как сказка, только сказка живая. И шустрая! Проскользнула мимо меня так, что я и не понял, как у меня под носом хвост мелькнул. Вот только мяукнула, и — нет её! Ха-ха-ха! Я таких за всю жизнь не видел. Да если бы у меня в деревне было десяток таких кошечек — я бы всю округу в мужьях утопил, ха-ха-ха!

Лона почувствовала, как уши горят от смущения.

Арлен всё это время молчал. Только смотрел на Гелва с выражением, в котором читалось скорее раздражение, чем веселье. Но не перебил.

— Ну и красавица же, — продолжал старик, уже совсем распалившись. — Глазки блестят, походка мягкая… хоть на подиум выводи! Да и язык острый — такими словами всю деревню можно держать в узде. Вот моя покойная жена тоже могла одним словом так ткнуть, что я до утра в сарае спал, хе-хе!

Он налил себе ещё вина, ухмыльнулся и, наконец, умолк, будто сам понял, что разболтался.

Дверь со скрипом распахнулась. В дом ворвалась Ми — запыхавшаяся, растрёпанная, вся усыпанная белыми перьями. Волосы торчали в стороны, хвост задрался дугой, уши подрагивали. В руках — ничего. Ни курицы, ни даже намёка на неё.

На секунду тишина разрезала комнату. Все трое — Лона, Арлен и даже старик — уставились на неё.

Старик Гелв подскочил так резко, что скамья едва не опрокинулась.

— ХА-ХА-ХА! Вот она! Вот о ней я говорил, Арлен! Смотри! Настоящая богиня с ушами и хвостом! Ха-ха-ха!

Он хлопнул себя по коленям и ткнул пальцем в Ми, которая застыла на пороге, как мышь под взглядом змеи.

— Да ты только глянь! Перья! Как будто её сама курица благословила! ХА-ХА! Красота, дикость и грация в одном флаконе!

Ми моргнула, перевела взгляд на Лону, потом на Арлена, потом снова на Старика. Губы дрогнули:

— Я… эээ… это… — и хвост нервно дёрнулся.

Лона закрыла лицо рукой, едва сдерживая смешок.

Арлен же не пошевелился — только прищурился, продолжая смотреть прямо на Ми. Его взгляд был тяжёлым, холодным, будто он разглядывал не девочку, а оружие в чужих руках.

— Ах, какие уши! — продолжал Гелв, будто ничего не замечая. — Ты только посмотри, Арлен! Сами шевелятся! Вот бы у меня в молодости такая красавица была, я бы в гильдию не пошёл — сиди да любуйся, хе-хе!

Ми сглотнула, прижала уши и замерла в дверях, не решаясь сделать ни шага.

Арлен не отрывал взгляда от Ми, пока та не скрылась за поворотом лестницы. Только тогда он перевёл глаза на Лону.

— Я понимаю, что у тебя вопросы, — сказал он так тихо, что слова казались выдыхаемыми, а не произносимыми. — У меня они тоже есть.

Он налил себе вина, и повернулся к Лоне.

— Я не умер, если ты об этом, — продолжил он, будто отвечая на невысказанное. — Хотя, честно говоря, должен был.

Он усмехнулся. Усмешка вышла сухой, будто по лицу прошёлся сквозняк из склепа.
— Там, в том лесу, после волков… я пролежал три дня между жизнью и смертью. Нашёл меня странник. Или, может, не человек вовсе. Слишком многое тогда слилось в бреду — лица, голоса, огонь. Он вытащил меня, но цену я понял только потом.

Гелв приподнял бровь, но промолчал, только шумно хлебнул вина, а затем отвернулся к окну, будто там было интереснее.

В это время Ми в красках убежала наверх.

Лона, не в силах отвести взгляд, спросила еле слышно:
— Какую цену?
Арлен посмотрел на неё — в глазах скользнул холодный блеск, как у человека, что видел за гранью то, о чём лучше не вспоминать. Он отвёл взгляд, взял кружку, но не стал пить.

— Ты спрашиваешь, какую цену, — наконец произнёс он. — Хороший вопрос. Вот только я сам не до конца знаю.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было что-то неестественное — будто воздух выходил из тела, где давно не должно быть дыхания. Воздух в комнате похолодел сразу на несколько градусов.

— Странник, что нашёл меня, — продолжил он, — не был человеком. Или когда-то был, давно. Он предложил жизнь… но не ту, что была раньше. Сказал: "Смерть тебя не возьмёт, пока ты сам не позовёшь её по имени."

Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно.

— Я не понял тогда, что это значит. А теперь понимаю слишком хорошо.

Он поднялся. Свет от лампы лег на его лицо — и Лона заметила: кожа под глазами чуть темнее, будто изнутри проступает пепел. На шее — тонкая, почти незаметная трещина, как в старом фарфоре.

— Три дня я лежал между корнями, пока не понял, что они пьют из меня кровь. Я думал — умираю. Но пришёл странник. Говорил голосом, как будто из земли самой. Не человек. Или был им когда-то, пока не забыл, каково это — дышать.

Он расстегнул перчатку, медленно, будто боялся, что кожа не выдержит. Лона ахнула. Пальцы — черные у суставов, сухие, как выжженные. Сосуды под кожей светились едва заметным холодным светом, как гниль подо льдом.

— Вот, — сказал он. — Вот цена. Я жив, но тело гниёт медленно, как свеча без огня.
Он постучал пальцем себе в грудь — звук был глухим, будто под ребрами пустота.
— Сердце не бьётся. Оно просто… шевелится. Я слышу, как оно скребётся. И если прислушаться ночью — можно услышать, как шепчет. 

Он шагнул ближе, и от него пахнуло холодом, как из открытой могилы.

— Я не чувствую боли, не чувствую голода, не чувствую сна.

Он усмехнулся, и на губах проступила кровь — тонкая тёмная линия.

Лона стояла, не в силах отвести взгляд. С каждым его словом в комнате становилось холоднее. Лампа мигнула — фитиль зашипел, будто задыхаясь. Арлен выдохнул, и изо рта вышел пар — мёртвый, тяжёлый.

— Так что не ищи для меня спасения, — сказал он, тихо, почти ласково. — Мне больше не нужна твоя магия.
Он чуть повернулся, бросил через плечо:
— Спаси лучше себя. 

Он хотел добавить ещё что-то, но не успел. Сверху раздался грохот — будто кто-то споткнулся о мебель, потом шорох, короткий вскрик и звук падающего ведра.

Арлен вздрогнул, резко обернувшись к лестнице.
— Что это?
Но ответ был очевиден — Ми.

Через секунду на лестнице показались пушистые уши, потом сама кошкодевочка, съехавшая по перилам почти на животе. Волосы растрёпаны, глаза блестят, а на руках — ощипанная курица.
— Я принесла! — гордо заявила она, запыхавшись. — Ну, почти принесла, ня!

Лона только успела выдохнуть:
— Ми…
Арлен закрыл глаза, будто призывая остатки терпения.
— Великолепно, — сказал он сухо. — Идеальное время для охоты на птиц.

— А я думала, вы тут скучаете, ня, — обиженно фыркнула Ми, поправляя хвост. — Хотела, чтоб ужин был.

Гелв, который всё это время сидел тихо, как будто спал с открытыми глазами, вдруг ожил. Он запрокинул голову и разразился громоподобным хохотом.

— ХА-ХА-ХА! Вот это да! Вот она, богиня кухни! — хлопнул себя по коленям. — Смотрите, Арлен! Курицу победила! Настоящая героиня! Ха-ха-ха!

Смех старика был заразителен — но не весёлый. Хриплый, надрывный, он разносился по дому, как кашель больного, будто выдирая остатки воздуха из стен.

Ми растерянно моргнула, прижала уши. 

Лона почувствовала, как сердце снова сжимается — не от страха, а от какой-то липкой тревоги, будто смех вызывал не радость, а дурное предчувствие.

Арлен стоял неподвижно, будто в нём больше не осталось ни дыхания, ни раздражения — только холодная решимость.
— Довольно, — сказал он. Голос был тихим, но в нём не осталось жизни.

Гелв осёкся. Смех превратился в сипение, потом в кашель. Он пробормотал что-то про «весёлую жизнь» и опустил глаза, словно спохватился, что смеялся не в том месте и не в то время.

Арлен не сводил взгляда с Лоны.
— Вам нельзя здесь оставаться, — произнёс он негромко. — Уходите утром.

Лона нахмурилась.
— Почему?

Он помедлил, будто выбирая слова.
— Лучше тебе не знать.

Он надел перчатку, застегнул плащ, а после спокойным шагом ушёл наверх.

После того как Арлен скрылся наверху, в доме повисла густая, осторожная тишина. Даже Гелв на этот раз не хихикал — только бормотал что-то себе под нос, ковыряя в очаге кочергой, будто проверяя, не остался ли там кто-то ещё.

Ми первой нарушила молчание:
— Ну… я же всё равно принесла курицу, ня, — тихо сказала она, будто извиняясь. — Грех не приготовить.

Лона кивнула.
— Грех, — отозвалась она так же тихо.

Гелв одобрительно хмыкнул, оживился и занялся огнём. Запах дыма, жира и лука быстро вытеснил из комнаты холод. Когда сковорода зашипела, дом будто снова ожил: потрескивали дрова, скрипели половицы, посуда позванивала о камень.

Но Лона сидела молча, задумчиво глядя, как капли жира лопаются в пламени. Мысли путались — обрывки слов Арлена, имя города, которое раньше ничего не значило, а теперь тянуло тревогой, словно нить к чему-то неизбежному.

Ми весело болтала с Гелвом, обсуждая, как правильно жарить крылья, и даже попыталась налить Лоне вина, но та покачала головой.
— Не хочу, — сказала она. — У меня от него всегда горько во рту.

Старик хмыкнул, но не стал спорить. Он уже опрокинул свою кружку, вытер губы и протянул руку к куску хлеба.
— Страшные разговоры — не повод голодать, хе-хе, — пробормотал он, с набитым ртом. — Завтра день как день. Все живы, и слава солнцу.

Лона посмотрела на него. Ей хотелось поверить, но слова не звучали правдой. Она кивнула — скорее из вежливости, чем из согласия, — и взяла вилку.

Курица была горячей, с дымком, пахла травами. Ми сияла от гордости, хрустя крыльями с детским удовольствием.

— Ну, рассказывай, охотница, — хрипло сказал Гелв, не отрываясь от сковороды. — Где ж ты такую птичку нашла?

Ми гордо вскинула голову.

— На улице, ня! Сидела прямо под забором, и я — хвать! — поймала.

Гелв расхохотался.

— Ха-ха-ха! Вот это ловкость! Только вот хозяин её теперь по деревне бегает, ищет свою курицу с перьями на хвосте, хе-хе! Получим мы за это по шапке, ох получим.

Ми надулась, но быстро сдалась, прыснув со смеху:

— Зато вкусно, ня!

Аромат был таким насыщенным, что у Лоны перехватило дыхание.

Она не помнила, когда в последний раз ела нечто подобное. Всё, что попадалось в дороге, — холодная каша, чёрствый хлеб, корни, иногда тонкий суп из того, что не пахло трупом. А тут — настоящая курица. Каждый кусок таял во рту, жир стекал по подбородку, а соль, впитавшая дым, казалась самой вкусной на свете.

Ми жевала с закрытыми глазами, мурлыкая под нос.

— М-м-м, ня… вот бы каждый день так…

Гелв довольно фыркнул:

— Каждый день? Да тогда вся деревня без куриц останется!

Он налил себе вина, отпил и довольно причмокнул.

— Вот теперь всё правильно, — сказал он. — В доме еда, у стола люди. А остальное — потом.

Ми засмеялась, подлила ему ещё вина, а потом сама принялась обгладывать крыло, ловко подцепляя мясо коготками. Лона лишь улыбнулась — больше себе, чем им.

Она ела медленно, будто запоминала вкус. Запах курицы, жира и трав вплетался в мысли Арлена, в имя «Люксендейл», в тревогу, что тихо тянулась где-то под сердцем.

Глев рассказывал что-то про молодость, про то, как ловил гусей «на спор с мельником», Ми смеялась, а Лона смотрела в пламя и думала о дороге, о девушке, которую они ещё не знали, но ради которой им придётся идти.

И курица, такая тёплая и жирная, вдруг показалась ей почти святыней — как редкий кусок мира, который всё ещё можно съесть, прежде чем он съест тебя.

***

Арлен лежал на спине, глядя в потемневшие доски потолка. Дом дышал — скрипел, хрипел, стонал, скрежетал гниющими балками, словно умирающий зверь, цепляющийся за последние судороги жизни.

Сон ему был не нужен. Тело давно забыло усталость, превратившись в холодный, безжизненный каркас; кровь текла вяло, как густая смола, а сердце билось редко и глухо — не как живое, а как ржавый механизм, который вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри от бессильной злобы.

Снизу доносился тихий треск огня и глухие голоса — смех Гелва, мурлыканье Ми, звуки ножа о тарелку. Живое. Тёплое. Далёкое. Он слушал, как слушают музыку, написанную для кого-то другого.

Пальцы левой руки сводило судорогой — не дрожь, а конвульсии, как у трупа, в котором ещё теплится остаток жизни. От той самой жажды, что всегда приходила перед... перед тем, как рвать глотки.

Арлен зажмурился.

И тишина взорвалась гнилью.

— Убей!

Слово ударило сразу отовсюду — помещение завыло всеми своими стенами, бревна лопались, выпуская наружу чёрный ихор голосов.

— Убей их! Убей всех! Убей... убей... УБЕЙ!

Голоса множились, наслаивались, рвали барабанные перепонки, превращаясь в сплошной визг разлагающейся плоти. Он стоял в абсолютной тьме, где пол был усеян липкими внутренностями, а воздух пропитан запахом свежей крови и гниющих кишок. Ни лиц — только разинутые пасти, из которых торчали обломки зубов, только глаза, вырванные и всё ещё смотрящие с ненавистью.

Он знал их. Помнил, как хрустели их хребты под его руками. Как вытекали глаза. Как лопались гортани под пальцами. Каждый из них был им разорван, выпотрошен, раздавлен. И теперь они кричали из его черепа, выгрызая мозг зубами воспоминаний.

— Убей... убей их всех...

Крик достиг апогея — как будто тысячи глоток одновременно захлебнулись собственной кровью, — и резко оборвался, оставив только влажное бульканье в ушах.

Арлен распахнул глаза.

Комната. Потемневший потолок. Всё на месте.

Только ладони были в крови — его собственной, вырвавшейся из-под ногтей, которые он вонзил в кожу в припадке. Кровь стекала по запястьям, капала на пол, где уже собиралась маленькая тёмная лужа.

Арлен медленно сел. Лицо — маска из воска, но внутри всё кипело и рвалось наружу. Дыхание вырывалось с хрипом, будто из перерезанного горла загнанного зверя.

Толкнул дверь. Та заскрипела, как старые суставы, и он вышел в узкий коридор, где воздух был густым от тепла спящих тел. Подошёл к комнате девочек. Дверь была приоткрыта ровно на ладонь — достаточно.

Ми и Лона спали. Их маленькие груди поднимались и опускались в ровном, доверчивом ритме. Тёплый запах детской кожи, молока и сна сочился из-под одеял. Беззащитный. Вкусный.

Он стоял в проёме, неподвижный, как надгробие, и смотрел. Долго. Слишком долго. Глаза его привыкли к темноте и различали каждую черту: мягкие щёки, приоткрытые рты, тонкие шеи, по которым ещё не прошла ни одна жилка страха.

Губы медленно растянулись. Улыбка вышла широкой, влажной, полной зубов. Волк, который уже чувствует, как хрустят хрящи под клыками. Пальцы левой руки снова свело — судорога прошла по костям, будто кто-то внутри тянул за сухожилия, требуя: сейчас, сейчас, сейчас.

Он вдохнул поглубже, втягивая их тепло носом, как дым.

Потом выдохнул — медленно, почти нежно — и отступил. Дверь осталась приоткрытой, словно приглашение, которое ещё не пришло время принять.

Ступени под ногами хрустнули, будто кости под сапогом. Он спускался не спеша, наслаждаясь каждым скрипом, каждым отголоском своего веса в старом доме.

Внизу очаг уже угасал, оставляя лишь красные угли, похожие на раскрытые глаза. Арлен не оглянулся ни на второй этаж, ни на приоткрытую дверь. Зачем?

Он толкнул входную дверь и вышел в ночь.

***

Утро пришло серое, как пепел, разведённый водой. Туман не стелился — он висел тяжёлыми клочьями, цепляясь за крыши и за ноги, будто не хотел отпускать деревню из вчерашней ночи. Пахло сырой землёй, горелым и чем-то ржавым, будто где-то рядом резали мясо и не успели смыть кровь до рассвета.

Лона открыла глаза резко, без перехода от сна к бодрствованию. В комнате стояла тишина, но не пустая — густая, напряжённая, будто кто-то только что вышел, аккуратно притворив дверь. Она ощутила это кожей: дом стал больше. Пустота осталась после того, кто занимал слишком много места даже молча.

Ми спала, свернувшись в тугой клубок, хвост закрывал лицо, уши подрагивали. Во сне она тихо шипела — не мурлыкала, а именно шипела, будто видела во сне собак или что-то похуже.

Лона коснулась её плеча. Пальцы наткнулись на горячую, почти лихорадочную кожу.

— Вставай.

Ми вздрогнула всем телом, глаза распахнулись — жёлтые, с узкими зрачками, как у зверя, которого разбудили посреди охоты.

— Ня? Мы опоздали? — прохрипела она.

— Нет. Но пора.

Ми зевнула, широко, почти по-кошачьи, и начала быстро собираться. В комнате было чуть прохладно, и она пританцовывала босыми ногами, пока натягивала сапоги.

Когда девочки вышли вниз, старик уже не спал.

Старик сидел у очага — в руках кружка настоя, лицо помятое, но спокойное. Он не выглядел удивлённым их ранним подъёмом, будто всю ночь сидел здесь и ждал.

Он не спросил, куда они. Просто кивнул, как будто всё уже решил за них.

Ми вытянула шею, принюхалась.

— А где… тот? — прошептала она. — Ня?

Глев сплюнул в угли. Те зашипели.

— Ушёл. Ещё в темноте. 

Я… — начал старик и вдруг расхохотался, громко, заразительно, будто сам себе рассказал лучшую шутку года. — А, чёрт с вами! Сначала завтракать будете, а то худые, как осенние кошки. Сядете по дороге — и привет!

Он хлопнул себя по колену, вытер слезу от смеха и уже бодро заковылял к очагу, напевая что-то разухабистое, от чего котёлки звенели.

— Садись, мелкая бестия, ешь, — ткнул он половником в Ми. — Лона, ты тоже, не строй из себя памятник трагедии! Миску бери, пока я сам тебе в рот не начну ложкой заряжать!

Ми захрюкала от смеха, за уши трещало от удовольствия. Лона тоже сдалась — улыбнулась, хоть и старалась держать лицо серьёзным. Не получилось. Ну и чёрт с ним.

Глев носился вокруг стола, как бард на ярмарке:

— Это не похлёбка, а искусство! Я туда вчерашнюю куру добавил! Специи! Настроение! Душу! И ещё кусок души, потому что я щедрый!

Он загоготал, опёрся на стол и пару секунд выглядел счастливее своей молодости. Но в глубине глаз что-то мигнуло — будто свет вдруг дрогнул, ударился о камень и погас.

Он тут же снова заулыбался, как будто ничего и не было.

Когда миски опустели, Гелв поднялся, пошёл за узелком.
И вернулся уже с таким запасом еды, будто отправлял их на осаду города.

— Берите, мои золотые катастрофы. Тут лепёшка, яблоки и немного мяса. На двоих хватит, а если нет — значит, плохо ели.

Ми подпрыгнула и чмокнула его в щёку. Старик аж взвыл:

— Всё! Женюсь! Немедленно!

Лона подошла, обняла тихо.
Глев ответил крепко, почти отечески, но быстро отпустил — будто боялся, что, если подержит дольше, то прорвётся что-то лишнее.

— Ступайте, — сказал он у порога. Голос дрогнул, едва слышно. — Пока я не передумал и не запрятал вас у себя до старости.

Он открыл дверь — и стал на её фоне как огонь в сумерках: тёплый, живой, слишком яркий для такого утра.

— И помните! — гаркнул он вслед. — Если кто полезет с вопросами — скажите: «Дед Глев велел передать: идите лесом!» Ха-ха-ха!

Они свернули за угол, а его смех ещё долго катился по улице.

Но как только шаги девочек растворились, Гелв закрыл дверь и привалился к ней спиной. Улыбка исчезла. Словно её ножом срезали.

Он выдохнул — тихо, старо.

Постоял секунду, потом всё-таки нашёл в себе силы выдавить грубый смешок, уже пустой и сырой:

— Летите, дурочки… пока крылья не обожгли.