Боль, которая нас покинула.

Возникло неловкое молчание. Сакура сделала вид, что рассматривает людей вокруг, лишь бы не смотреть Сатору в глаза. Она чувствовала его взгляд — ровный, цепкий, слишком внимательный, — и от этого у неё предательски порозовели щёки.

«Тьфу. Ты как школьница, честное слово», — одёрнула себя Сакура.

— Извини, что так неожиданно написала, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто мне нужно было тебе кое-что отдать… перед отъездом.

— Уже уезжаешь? — спросил Сатору.

— Да. Закончила все дела, так что могу вернуться домой.

Сатору помолчал. Это молчание не было пустым — оно было плотным, как воздух перед грозой. В это молчании было слишком много того, что они оба хотели сказать, но ни один не решался заговорить первым. Сатору будто прикидывал, стоит ли делать шаг. И будто сам же себе запрещал.

Сакура опустила взгляд, открыла сумочку и достала маленький свёрток. Руки дрожали едва заметно, но она всё равно аккуратно развернула ткань. Кольцо блеснуло в тусклом свете парка.

Сакура взяла кольцо в пальцы, а потом положила на раскрытую ладонь и протянула Сатору.

— Я знаю, что это ты его мне принёс… — Сакура запнулась, подбирая слова, как будто каждое из них могло стать ошибкой. — Но думаю, что оно мне не подходит…

Она замолчала, ожидая реакции.

И почти сразу поняла, что сказала не то.

Сатору не отшатнулся, не засмеялся, не выдал одну из своих дурацких реплик. Он просто опустил голову, и уголок его губ дёрнулся — не улыбка, а её тень. Будто он хотел улыбнуться по привычке, но не нашёл в себе сил.

Сакура почувствовала, как у неё сжалось горло. Ей стало жарко и холодно одновременно, как бывает, когда организм не понимает — бежать или стоять на месте.

— Точнее… — поспешно поправилась она, и голос сорвался, стал резче, чем она хотела. — Я хотела сказать, что я его не заслуживаю.

Сакура сглотнула, но уже было поздно — слова полились дальше, как вода из треснувшего стакана.

— Я тебя бросила. И поэтому это кольцо больше не моё. Забирай.

Сатору выдержал паузу и протянул руку.

И в этот момент Сакуре захотелось отдёрнуть ладонь назад, спрятать кольцо, как ребёнок прячет конфету, и закричать — глупо, отчаянно, по-настоящему:

«Моё».

На долю секунды ей показалось, что она отдаёт ему не металл, не круглый кусочек золота, а что-то живое. Кусочек собственного сердца. Того, что она одиннадцать лет держала в себе под замком — вместе с голосом, с тоской, и с его именем, которое старалась не произносить даже мысленно.

Но Сатору не забрал кольцо.

Он мягко приложил пальцы к обратной стороне её ладони — почти невесомо, как будто проверял, не исчезнет ли она от прикосновения, как мираж. И аккуратно подтолкнул кольцо обратно, оставляя его в её руке.

— Нет, — сказал он спокойно. — Это твоё кольцо.

Он улыбнулся. Улыбка была почти привычной — той самой, от которой у Сакуры когда-то подкашивались ноги. Но сейчас в ней было что-то другое: усталость и боль, которую он, кажется, научился прятать, не показывая.

— Я купил его тебе. Может, по размеру оно больше не подойдёт… — он чуть приподнял плечо, будто это было неважно, — но можешь носить его как талисман.

Сакура посмотрела на него прямо. И ей почему-то захотелось заплакать — не красиво, не тихо, а так, как плачут люди, когда больше не могут держаться. Но она сдержалась. Как всегда.

— Я не заслуживаю его… — повторила она, уже не с тем острым упрямством, а почти шёпотом, как признание.

— Оно твоё, — снова сказал Сатору. Голос его не стал мягче, но в нём появилась та самая твёрдость, которую невозможно спорить. — Поэтому я тебе его вернул.

Сакура сжала кольцо в ладони сильнее — будто боялась, что оно снова исчезнет, как исчезали годы, города, люди.

И только теперь она поняла, что рука Сатору всё ещё держит её руку.

Тепло его пальцев было настоящим. Простым. Почти нереальным.

Сакуру пробрала дрожь — тонкая, противная, будто мозг стал вспомнать слишком многое сразу. Она медленно отодвинула руку, заставляя себя дышать ровно.

Но в тот миг ей показалось, что Сатору не хочет отпускать.

И что отпускает только потому, что считает: так правильно.

Вернувшись в свои исходные позиции, они оба на секунду замерли, будто надеялись, что на этом всё и закончится. Что эта встреча — короткая, неудобная, случайная — растворится в шуме парка и не оставит следов.

Сакура снова развернула кольцо, быстро, почти машинально, и так же быстро спрятала его обратно в свёрток. Бережно положила в сумку, и только потом поняла — с каким облегчением она это сделала. Как будто прятала не украшение, а слабость, которую нельзя показывать.

Сатору заговорил первым, будто спасая их обоих от очередной паузы.

— Погодка хорошая, — произнёс он с нарочитой лёгкостью. — Прогуляемся?

Он кивнул куда-то в сторону аттракционов, туда, где сияли яркие вывески и медленно вращалось колесо обозрения.

— Парк расширили. Много новых аттракционов поставили. Есть тематические.

Сакура посмотрела на него так, будто не сразу поняла смысл слов. Будто он предложил не прогулку, а невозможное — вернуться назад. Туда, где всё было проще. В то прошлое, в которое невозможно вернутся.

— Тематические? — переспросила она, и в её голосе мелькнула искра любопытства, которую она тут же попыталась спрятать. — Как в Диснейленде?

Сатору прищурился, и уголок его губ дрогнул.

— Извините, мисс Америка, — протянул он с притворной важностью. — Забыл, что кроме США нигде не бывает тематических парков.

Сакура медленно, угрюмо посмотрела на него.

Внутри у неё поднялась знакомая смесь раздражения и… чего-то ещё. Того самого, что когда-то сводило её с ума: как он мог говорить такие вещи — так легко, так беззаботно — будто между ними не было одиннадцати лет, как будто не было боли, не было пустоты, не было того, что она унесла с собой в другую страну.

Она всё-таки ошиблась.

За одиннадцать лет он ничуть не изменился.

Всё те же дурацкие фразочки. Всё та же наглая улыбка, все те же бездонные глаза.

Но упустить такой момент она не хотела. Не сейчас, не после всего, что было. Сакура поднялась со скамейки и поправила ремешок сумки на плече так, будто это могло придать ей уверенности.

— Ну пошли.

Она сделала пару шагов вперёд и уже почти растворилась в толпе, но потом, не удержавшись, бросила через плечо — легко, с ленивой дерзостью, как будто у неё всё под контролем:

— Кстати, в США на первом свидании платят мужчины.

Это было неправдой. Она прекрасно знала. Но ей хотелось ударить его тем же оружием — колкостью. И пусть это звучало глупо, ей было приятно снова говорить с ним так, будто они не разбиты, будто ничего не произошло.

Сатору усмехнулся, но ничего не ответил. Только пошёл рядом, чуть ближе, чем нужно. Как будто боялся, что она исчезнет, если он отстанет хотя бы на шаг.

***

Первые минуты они действительно просто шли. Говорили о погоде, о том, как осенью в Токио пахнет мокрым асфальтом, о каких-то новостях, которые ни одному из них на самом деле не были важны. Разговор был похож на тонкую плёнку, натянутую поверх настоящих тем. Они оба обходили серьёзных и важных тем.

Сакура ловила себя на том, что слушает его голос внимательнее, чем слова. В нём всё ещё было это раздражающе-успокаивающее сочетание: лёгкость, уверенность и чуть заметная усталость которой раньше не было.

Сатору первым свернул к автоматам, будто парк сам тянул его за рукав.

— Смотри, — сказал он с видом человека, который нашёл смысл жизни. — Убийство кротов. Мой уровень.

Сакура только фыркнула, но остановилась рядом.

Он взял огромный молоток, встал в стойку так серьёзно, будто сейчас собирался спасать мир… и тут же начал промахиваться. Кроты выскакивали, издевательски исчезали обратно, а его удары уходили в воздух с такой нелепой силой, что это выглядело почти оскорбительно.

Сакура смотрела пару секунд. Потом ещё пару. А потом молча протянула руку.

— Дай сюда.

— Эй, это моя миссия, — возмутился он, но отступил, как будто сам понял, что выглядит жалко.

Сакура взяла молоток и сделала то, что всегда умела лучше всего: собрала себя в точку. Не эмоциями — концентрацией. Удары стали точными, резкими, без лишних движений. Кроты исчезали один за другим, не успевая даже «показать характер».

Сатору смотрел на неё с тем выражением лица, которое она помнила слишком хорошо: смесь восхищения и детского раздражения.

— Ты слишком серьёзная, — пробормотал он.

— А ты слишком бесполезный, — спокойно ответила Сакура, не отрывая взгляда от игры. — Тоже мне, сильнейших маг.

— Я и так сильнейший!

— Кротам это скажи. — Злорадно казала Сакура и всунула Сатору молоток.

И почему-то именно в этот момент она впервые за день улыбнулась по-настоящему.

Потом был другой автомат. Третий. Четвёртый.

Какая-то игра с шариками, где Сатору пытался «просчитать траекторию», но вместо этого просто делал вид, что ему всё равно.

Игрушки, которые он выигрывал и тут же небрежно отдавал ей, как будто это ничего не значило. Как будто ему не важно было, что её руки приняли подарок.

Они переходили от одного места к другому, и постепенно разговоры стали чуть живее. Не глубже — нет. Но теплее.

Сакура ловила себя на том, что смеётся. Иногда — слишком громко. Иногда — слишком легко. И каждый раз после этого её будто накрывала вина, как холодная волна: как ты можешь смеяться, когда внутри всё ещё так больно?

Но рядом с Сатору боль всегда вела себя странно. Будто она уходила совсем, будто Сатору поглощал её боль, и заставлял забывать о ней.

Потом были аттракционы.

Сатору, конечно, делал вид, что ему скучно, даже когда их пристёгивали ремнями.

— Если я умру, — сказал он лениво, — ты будешь плакать?

— Нет, — ответила Сакура.

— Жестоко.

— За то правда. — Сказала она и прикусила губу.

Он усмехнулся. И в этом звуке было что-то такое, от чего у неё внутри на секунду стало пусто и горячо одновременно.

Когда вагончик сорвался вниз, Сакура вскрикнула — коротко, неожиданно для самой себя. А Сатору рассмеялся так громко, будто это был лучший звук на свете.

И почему-то в этот момент, среди визга людей, ветра и света, ей показалось: вот так и должно было быть. Вот так они и должны были жить, если бы их жизнь не сломалась в одно мгновение.

***

К вечеру парк начал закрываться. Музыка становилась тише, сотрудники собирали ленты, гасили свет. Люди расходились, оставляя после себя пустые стаканчики, смятые билеты и ощущение, будто праздник закончился слишком быстро.

Сакура и Сатору стояли почти у выхода, немного в стороне от потока. Они прошли практически всё, что могли, и теперь оставалось только одно — уйти.

И вдруг Сакура поняла, что за несколько часов они так и не сказали ни слова о самом важном.

О том, почему он действительно пришёл ночью в её номер.

О том, почему он всё ещё здесь.

О том, что между ними не закончилось, даже если они оба делали вид, что да.

Она посмотрела на него украдкой.

Сатору смотрел на парк так, будто запоминал каждую мелочь. Или будто пытался удержать этот вечер, не дать ему рассыпаться, как песок между пальцами.

И Сакура подумала: он тоже боится. Просто он умеет прятать это лучше.

***

Они шли по тихой набережной возле озера. Ночь уже успела опуститься на город — не резко, а мягко, как тонкое покрывало. Вода рядом была тёмной и гладкой, отражала редкие фонари вытянутыми полосами света, будто кто-то осторожно провёл кистью по чёрной краске.

Сакура держала сумочку на ремешке перед собой и игриво подбрасывала её ногами, когда делала шаги — привычка, которая появлялась только тогда, когда она нервничала и пыталась выглядеть «нормальной». Сатору шагал рядом, засунув руки в карманы. Спокойный, слишком спокойный, будто его не касалось ничего на свете… но Сакура уже знала: это его способ держать себя в руках.

Каждый думал о своём. И они просто шли молча, рука об руку, как будто так и должно быть. Как будто эти одиннадцать лет — всего лишь дурной сон.

Молчание могло бы длиться вечность, если бы в один момент Сакура не набралась смелости.

Она остановилась. Развернулась. Встала перед Сатору — так близко, что чувствовала его тепло даже сквозь прохладный воздух, и в прощении опустила голову.

— Прости меня, что я так с тобой поступила. Я должна была тебе рассказать, поделиться, прибежать к тебе в первую очередь. Но я была до ужаса напугана, и я ужасный человек, я это признаю. Я не хотела так прощаться, не хотела бросать тебя. Но то, что со мной случилось, меня напугало, и я не знала, как поступить. И поступила как полнейшая идиотка.

Слова лились сами собой — не красиво, не идеально, но честно. Она чувствовала, как внутри всё сжимается и дрожит, будто она снова стоит на краю пропасти и делает шаг вперёд.

— Прости меня ещё раз.

Сакура замерла в одной позе, ожидая ответа от Сатору.

Она не поднимала голову. Потому что боялась увидеть его лицо. Боялась, что там будет холод. Или разочарование. Или, что хуже всего — равнодушие.

Секунды растянулись. Мир вокруг продолжал жить: где-то вдалеке проехала машина, по воде прошёл лёгкий ветер, и на поверхности озера дрогнули отражения огней. Но для Сакуры существовал только этот момент.

Сатору молчал.

Она почувствовала, как её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Тонкие ногти впились в кожу ладоней, но даже эта боль казалась легче, чем ожидание.

Наконец он сделал шаг ближе.

Сакура услышала, как ткань его одежды чуть шуршит, как он выдыхает — тихо, почти неслышно. И только тогда она поняла: он не злится. Она знала его слишком хорошо.

Её сердце колотилось так громко, что казалось, Сатору должен слышать его даже сквозь шум воды.

Она всё ещё не двигалась. Не поднимала взгляд. Как будто если она останется в этом положении — в покорности, то сможет выдержать любой ответ.

Но внутри она уже знала: она сказала самое страшное. Сказала то, что не могла произнести одиннадцать лет.

И теперь оставалось только ждать его ответа.

Неожиданно руки Сатору обвили талию Сакуры. Он разогнул её, и она оказалась в его объятиях.

И мир для неё остановился.

Перестал гудеть ветер в ушах, гул машин исчез, людские разговоры будто растворились. Наступила абсолютная тишина — та самая, которую она так отчаянно искала все эти одиннадцать лет. Она слышала только своё дыхание и его сердцебиение. Сердцебиение, которое было самым важным для неё в этом мире. Сердцебиение любимого человека.

Сакура поднялась на цыпочки и обняла Сатору за шею. Он спрятал лицо в её волосах и дышал тихо-тихо, словно боялся причинить ей боль даже воздухом.

Она не плакала. Первый раз в жизни ей не хотелось плакать в такой ситуации. Душа наконец обрела покой, которого она желала долгие годы — и слёзы здесь казались лишними. Даже неуместными. Будто они могли нарушить это хрупкое, почти священное равновесие.

— Я всё знал, — тихо сказал Сатору.

Сакура немного отстранилась и посмотрела ему в лицо. Его глаза были открыты, ясные, слишком живые для человека, который тоже носил внутри себя целую кладбищенскую тишину.

— Сначала не знал, что тебя прокляли. Думал, что ты просто сбежала, испугавшись старейшин… — Сатору запнулся, словно язык впервые за долгое время отказался ему подчиняться. — Но потом всё узнал… и решил отпустить тебя. Прости. Ты тоже меня прости. Просто когда ты ушла… многое произошло. И я был зол на весь мир.

Сакура медленно вдохнула. Её грудь поднялась, как будто воздух был слишком тяжёлым.

— Я слышала про Сугуру… — робко сказала она, осторожно, будто одно неверное слово могло разрезать эту ночь пополам.

— Да. История долгая.

— У нас вся ночь впереди, — улыбнулась она, глядя ему в глаза.

Сейчас она не хотела отпускать Сатору. Теперь — никогда не отпустит его.

Сатору поднял голову и улыбнулся своей фирменной наглой улыбкой, той самой, от которой у неё когда-то одновременно подкашивались колени и хотелось дать ему по голове чем-нибудь тяжёлым.

— Ну… ночь создана для других дел, там…

Сакура не дала ему договорить. Молниеносно её накрыла та старая раздражённость, которую она всегда испытывала, когда Сатору начинал говорить глупости в самый неподходящий момент. Она схватила его за ухо.

— Ты серьёзно сейчас? — прошипела она. — То есть всё, что тебя интересует сейчас, это одни пошлости? Серьёзно?!

— Я вижу, что ты стала сильнее, — смеясь сказал Сатору, даже не пытаясь вырвать своё ухо из хватки Сакуры. Ему будто нравилось, что она снова настоящая. Злая. Живая. Его Сакура.

Кто-то вечером шёл домой, кто-то только выходил на позднюю прогулку. Все шли по своим делам, город жил своей жизнью — равнодушный, огромный, вечный. И мало кто обращал внимание на двоих возле озера: высокого парня с белыми волосами, который колыхался, как лист на ветру, и девушку с розовыми волосами, которая яростно трепала его за ухо.