Голос, который она ненавидела

Сакура сидела на корточках у стены, обхватив колени так, будто хотела сделать себя меньше — как будто если стать достаточно незаметной, боль рассеется, испарится, как зимнее дыхание на стекле. Пол под ней был холодный, но она не замечала. Она уставилась в серые, стерильные плитки пола, как в бездонное озеро, в котором отражалась только вина.

Справа от неё, на металлических стульях, Джен и Итачи сидели молча, переплетя пальцы. В их неподвижности было что-то почти тревожное — Джен не проронила ни слова с тех пор, как они приехали, не вспыхнула, не вскрикнула, даже не заплакала. Только смотрела вперёд, прямо в дверь с табличкой «Интенсивная терапия», будто взглядом могла вытянуть сына изнутри.

Сакура, наоборот, не могла смотреть никуда. Она всё ещё чувствовала его крошечные пальцы — фантомным касанием — на своей коже, даже сквозь слои свитера, даже спустя часы. Она не прикоснулась к нему. Она точно знала, что не прикасалась. Но в этом не было ни утешения, ни прощения. Он был ребёнком. Он был её ребёнком, пусть и не по крови. И он доверял ей.

По прибытии в больницу она не сказала ни слова. Шла за Джен и Итачи, как тень, немая и бесплотная. Подписывались документы. Плакали какие-то чужие люди в очереди. Врач говорил что-то официально-серое, как и стены здесь, но её разум не ловил ни слов, ни смысла. Только глухой, липкий страх оседал под рёбрами, как пыль в лёгких.

Она искала хоть что-то в лице Итачи — хоть слабое колебание. Но он был спокоен. Странно спокоен. Не в привычном отстранённом смысле Учих, а в каком-то другом — в том, в котором человек знает, что если позволить себе хоть одно чувство, хоть один вдох слишком громкий — он рассыплется.

Когда врач наконец вышел из-за тяжёлой двери, время будто сжалось в тугую пружину. Его лицо было усталым, голос — ровным, но с ноткой мягкой усталости, как будто он тоже всю ночь боролся — но не с болезнью, а с невозможностью предсказать исход.

— Мы ввели его в контролируемую кому, — произнёс он. — Это всё, что мы можем сделать на данном этапе. Его организм силён. Сейчас всё зависит только от него.

Слова повисли в воздухе, не находя опоры. Итачи кивнул. Джен поблагодарила врача, как будто это была обычная деловая сделка. Ни слёз, ни срыва — только ровный, почти благодарный голос, в котором Сакура услышала ту же боль, что чувствовала сама, но сдержанную, как лёд под прозрачной коркой.

Когда они вышли на улицу, воздух резал лицо острыми кусками зимнего ветра. Снег, падавший ещё вечером, уже превратился в грязную кашу под ногами. Фонари бросали длинные бледные тени на бетон.

— Я возьму такси, — тихо сказала Сакура, застёгивая пальто.

Джен обернулась на неё так резко, как будто слова были пощёчиной.

— Ты что, с ума сошла? Ты поедешь с нами.

— Нет. — Сакура покачала головой. — Я уже подвергла вас риску. Я не могу… я не должна оставаться рядом.

— Это не твоя вина, — твёрдо сказала Джен. — Он сам тронул тебя. Он знал правило. Он…

— Он ребёнок, — перебила Сакура. — И он мне доверял. Он думал, что всё в порядке.

Тишина между ними была мучительной. Даже Итачи, обычно молчаливый, как камень, сделал шаг ближе, будто хотел что-то сказать — но не стал.

— Спасибо тебе… — добавила Сакура, глядя в глаза Джен. — За то, что не винишь меня. Правда. Но мне нужно… мне нужно уйти. Я слишком долго всё это носила с собой. Если я не уничтожу это проклятие, то так и буду сжигать всех, кто рядом.

На несколько секунд казалось, что Джен сейчас снова возразит. Но вместо этого она кивнула — коротко, напряжённо. Не как согласие, а как признание: иногда любовь проявляется не в том, чтобы держать, а в том, чтобы отпустить.

Сакура вызвала такси, не оборачиваясь, села в салон и уехала в ночь. И только когда машина свернула за угол, Джен позволила себе одну единственную слезу — она скатилась по щеке и исчезла в шарфе, прежде чем Итачи успел что-либо сказать.

Сакура вернулась домой к четырём утра. Квартира встретила её знакомой тишиной, тяжёлой, вязкой, как старое одеяло, пропитанное одиночеством. Свет не зажигала — просто скинула обувь, прошла вглубь, и, словно прорыв плотину, тяжело опустилась на диван.

Голова запрокинулась на спинку кресла, и воздух в лёгких вдруг стал плотным, как вода. Она глубоко вдохнула, как будто её вытаскивали из-подо льда, и затем медленно выдохнула — будто этот выдох должен был удержать её от безумия.

Пальцы вцепились в ткань брюк. Сильнее, чем надо. Сильнее, чем стоило. Боль в суставах немного отрезвила — но ненадолго. Волна гнева, вины, злости и отчаяния продолжала подниматься, угрожая разорвать её изнутри.

«Нужно что-то с этим сделать», — подумала она. — «Срочно. Иначе я сойду с ума».

Охота. Проклятия. Разрядка.

Эти слова словно сами по себе всплыли в голове. Как заученные команды. Как спасательный круг, давно ожидающий её на дне.

Она подошла к столу, села перед монитором. В комнате было темно, только слабое голубоватое свечение экрана освещало лицо. Быстрые, чёткие движения пальцев по клавиатуре — и через пару минут она уже читала обновления от Ассоциации.

Несколько точек активности. Проклятия разной степени опасности. Большинство — вторичные, парочка — потенциально смертельные.

Идеально.

Её глаза холодно пробежались по списку. Она не искала смысл. Ей нужно было выпустить ярость. И ничто не подходило для этого лучше, чем война с тем, что убивает само по себе.

Её рука медленно сжалась в кулак. Это не решало проблему. Но сейчас это было единственное, что могло заткнуть голос в голове, повторяющий снова и снова: ты виновата.

Она выбрала цель. Встала. Снова глубокий вдох.

Сакура уже натянула куртку и накинула на плечи сумку, когда раздался звонок в дверь. Резкий, одинокий звук разрезал тишину квартиры, как нож через плоть.

Она застыла на месте. Лицо инстинктивно обернулось в сторону двери. Никто не должен был приходить. Адрес знали только Итачи и Джен. И соседи — они не заходили. Никогда.

Медленно, почти незаметно, она втянула воздух носом. И собрала чакру в ладони — на всякий случай. Не ради нападения, а чтобы защищаться, если потребуется. Ладонь осталась за спиной, скрытая от глаз.

Осторожно, мягко ступая, она подошла к двери. Приглушённый свет в коридоре почти не трогал её лицо. Она склонилась к дверному глазку.

Итачи.

В груди что-то сжалось.

Она знала его слишком хорошо. Настолько, что это знание стало её страхом. Не потому что Итачи был непредсказуем, а потому что он был Учиха. Потому что даже самая сдержанная боль, упрятанная в глубинах сознания, у них превращалась в действие.

Прошло одиннадцать лет. Они стали друзьями, почти семьёй. Но теперь его сын лежал в коме, и причина этого — она.

Тысячи мыслей пронеслись в голове. Одна страшнее другой. От боли, которую он прячет за лицом-каменной маской, до вероятности, что он пришёл не поговорить, а…

Сакура крепче сжала кулак.

Дверная ручка медленно провернулась в её ладони. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы между ними осталась узкая граница.

Итачи стоял спокойно. Без враждебности. Без слов. Только с его обычным, почти нечитаемым выражением — как будто всё уже произошло, и теперь он просто пришёл сказать, что будет дальше.

— Можно войти? — спросил Итачи.

Сакура коротко кивнула и отступила в сторону. Она оставалась настороже — чакра по-прежнему собиралась плотным пульсом в ладони, затаённая, как нож в рукаве.

Итачи вошёл спокойно, будто заходил не впервые, будто не произошло ничего из ряда вон. Она закрыла за ним дверь.

Он обернулся. Посмотрел на неё прямо, без угрозы, но твёрдо.

— Я не пришёл навредить тебе. Можешь отпустить чакру.

Сакура не удивилась. Конечно, он знал. Он де Учиха.

На секунду она замерла, потом медленно отпустила напряжение — как если бы выпустила из пальцев воздух.

Повисла тишина. Она была густой, как сырой воздух в подвале, и прерывать её не хотелось. Но нужно было.

— Итачи… — начала она, но он поднял руку, останавливая её.

— Не вини себя. Майкл сам прикоснулся к тебе, он знал правило. Ни я, ни Джен не держим зла.

Сакура опустила взгляд. Молча, с едва заметным движением пальцев, стала мять край рукава. Рука дрожала, но почти незаметно. Внутри всё кипело.

Она знала, что он прав. Но была и другая вина. Не за этот момент — за годы. За то, что так и не избавилась от проклятия. За то, что оставалась опасной. За то, что позволила себе чувствовать себя частью семьи, зная, что может их разрушить.

— Джен не знает, что я здесь, — сказал Итачи.

Сакура подняла на него взгляд — не удивлённый, а скорее осторожный, выжидающий.

— Я пришёл, чтобы помочь. Даже если это решение мне самому отвратительно.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть человек. Если его вообще можно назвать человеком. Он, возможно, сможет тебе помочь.

Слова будто оттолкнулись от стен, не сразу находя путь внутрь.

— Что? — только и смогла выдавить она.

— Я не говорил раньше, потому что не был уверен. Не знал, поможет ли это вообще. Но недавно, ещё до… — он замолчал на полуслове, будто не хотел произносить само это «событие», — он дал мне информацию. О твоей проблеме. Я хотел рассказать после Рождества.

Сакура молчала. Что-то внутри сжалось. Это было слишком внезапно. Итачи никогда не говорил полуправдами, но сейчас между строк было слишком много недосказанного.

Кто-то, кто может помочь. Кто-то, кого он ненавидит. Почему молчал? Чтобы удержать её? Чтобы не терять того, что стало привычным — пусть даже и опасным? Или причина была глубже, тёмнее?

Она не знала. Но впервые за долгое время почувствовала, что ледяная плита внутри неё сдвинулась. Не растаяла. Но треснула.

— Кто это? — спросила Сакура.

Но в глубине себя она уже знала ответ. Имя всплыло из памяти, как давно затонувшее тело — без звука, но с тяжестью. Она не произносила его вслух уже много лет. Не знала, жив ли он. И всё же… забыть его было невозможно.

Итачи смотрел прямо на неё, и в его взгляде уже был ответ. Он будто прочитал её мысли, будто всегда знал, что она уже догадалась.

— Да. Это он. Орочимару.

Мир застыл. На одну короткую, невидимую извне секунду всё внутри Сакуры замерло, как застывает кровь от холодной воды. Орочимару.

Имя, от которого хотелось вымыть язык.

Имя, которое было отравлено.

Сакура ненавидела его. Не как абстрактное зло, а как конкретное, живое существо. Итачи — тоже. Он испортил им жизни, это было очевидно. Но куда больше вреда он принёс тому, кого они когда-то по-настоящему любили. Саске.

— Орочимару умеет только лгать, — произнесла Сакура с глухой злостью.

Гнев был не на Итачи. Гнев был на сам факт существования Орочимару. На то, что он до сих пор ходит по земле, говорит, влияет.

— Я знаю, Сакура, — сказал Итачи спокойно, как будто он повторял это про себя уже десятки раз. — Но ты знаешь меня. Я не стал бы снова вестись на его трюки.

Она молчала. Он продолжил:

— Информация, которую он мне дал, не может быть ложной.

— Почему?

— Он работает на правительство. Неофициально. В тени. У него есть всё: ресурсы, доступ к технологиям, к людям. И самое главное — он изучает проклятия.

Сакура замолчала. На лице не было эмоций, но внутри неё происходила битва.

Она знала, кто он. Знала, насколько он низок. Но гений… это слово против воли приходилось признать. Да, он был гением. Искривлённым, страшным, но настоящим.

— Что он сказал? — спросила она.

В голосе не было страха. Только глухое, почти обречённое намерение.

Если это шанс — даже такой — она возьмёт его. Чего бы это ни стоило.

Итачи оставил Сакуре контакты Орочимару и, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Уже у двери он обернулся и мягко коснулся её плеча.

— Решать тебе, — сказал он. — Но мы с Джен поддержим тебя в любом случае.

Дверь закрылась за ним мягким щелчком, и в квартире снова воцарилась тишина.

Сакура осталась стоять на месте. Контакты Орочимару лежали на столе — будто живое напоминание о чём-то опасном и неизбежном. Она смотрела на них долго, как на тонкую грань между прошлым и тем, что может стать её будущим.

Время расползалось. Несколько часов прошли в раздумьях, но мысли не прояснялись, а становились только тяжелее. В конце концов усталость взяла верх. Она прилегла и почти сразу провалилась в глубокий, беспокойный сон.

Позже, когда она проснулась, телефон уже лежал рядом с ней, как молчаливый упрёк.

Сообщения от Джен.

«Майкл всё ещё в коме. Врачи говорят — без изменений.»

«Как ты? Когда сможешь зайти? Или хотя бы заехать к Майклу?»

Сакура смотрела на экран, не моргая. Отчаяние пришло внезапно — остро, как игла. Боль пронзила грудную клетку, словно воздух вокруг стал тяжёлым, ядовитым. Её пальцы дрожали.

И именно в этом мгновении она приняла решение.

Набрала номер.

Один гудок. Второй. Третий.

Голос, который она ненавидела.

Холодный, почти вкрадчивый.

— Здравствуй, Сакура. Чем могу быть полезен?