Тепло сквозь перчатки

На кухне пахло чем-то домашним и тёплым — обжаренными яйцами, тостами с маслом, крепким чёрным кофе. Сакура стояла у плиты, закатав рукава серой вязаной кофты, и механически переворачивала ломтики бекона. Движения были отточенными, почти бессознательными — за последние одиннадцать лет они стали рутиной, такой же постоянной, как одиночество, поселившееся в её доме.

Она взяла два выходных — роскошь, которую позволяла себе редко. Последние дни в Американской ассоциации магов выдались особенно тяжёлыми: резкий скачок активности проклятий, очередное заседание совета, тревожные сигналы со всех концов побережья. Сакура работала, как сумасшедшая, как будто стараясь доказать самой себе, что ещё что-то контролирует.

Когда она только переехала в США, контраст с Японией был разительным. Там всё было тихо, почти вымученно вежливо — тишина, в которой прятались страх и невыраженные чувства. Здесь, наоборот, всё было громким, живым, болезненно настоящим. Проклятия рождались чаще — возможно, потому что люди здесь чаще говорили вслух о боли.

Сакура села за стол, держа в руках чашку с горячим кофе, и уставилась в окно. На улице было серо, ветер поднимал лёгкие завихрения пыли и листьев. Её дом — маленький, в один этаж, с множеством окон и старыми полами — был единственным местом, где она могла быть по-настоящему в безопасности. Точнее, где могла обезопасить других от себя.

Проклятие до сих пор жило в ней. Тихое, спящее, но всё ещё смертельное.

Здесь, за океаном, она снова обрела близких. Людей, которым хотела бы прикасаться. Людей, которых хотела бы обнять, когда становилось особенно одиноко. Но этого не происходило. За столько лет ни один человек не коснулся её кожи.

Она давно уже перестала плакать. Плакать — это то, что делают, когда ещё надеются.

Сакура взглянула на часы. Почти девять. Она вспомнила, что сегодня обещала Джен — прийти на школьный праздник к её сыну.

Джен… Джен была одной из тех редких людей, которые умудрялись быть одновременно громкими, неистовыми и — бесконечно добрыми. Её энергия захлёстывала всех, кто оказывался рядом. Она смеялась с тем же отчаянием, с каким когда-то Сакура пыталась выжить. Именно Джен, подруга Юки, встретила Сакуру в аэропорту одиннадцать лет назад, в день, когда мир окончательно перевернулся.

— У тебя глаза такие, будто ты видела смерть, — сказала она тогда, оглядывая Сакуру с ног до головы, но в её голосе не было страха, только забота.

Она болтала весь путь от аэропорта, рассказывала про сына, про мужа — программиста, по её словам «человека-калькулятор», про их дом, который она сама обставляла и про то, как ненавидела Киотскую школу магии. Слишком много правил, слишком много взглядов через плечо. Джен жаждала свободы — жила по своим правилам, как отец-американец, и не боялась последствий.

Сакура слушала рассеянно, пока не ступила на порог дома и не подняла взгляд.

Там, в дверном проёме, стоял он.

Итачи.

На мгновение весь воздух вышел из её лёгких. Сердце сделало больной, глухой перекат. Его лицо не изменилось — всё те же глаза, глубокие и невозмутимые, как стоячая вода. Всё та же лёгкая усталость в уголках рта, всё та же тишина внутри, как будто он был не человеком, а вырезанным из вечности силуэтом.

Он просто смотрел.

Она — просто замерла.

Время — просто встало.

Но потом всё вернулось. Джен щебетала дальше, бережно касаясь его плеча, и представляла:

— Сакура, это мой муж — Итачи.

— Итачи, это Сакура. Она будет жить с нами.

Никто из них не сказал ни слова о прошлом. Ни взгляда, ни жеста. Только выдох и короткое:

— Рад познакомиться.

А спустя месяц Сакура поняла, что Джен ждёт ребёнка. И всё внутри стало… странно тихо. Она улыбалась, помогала по дому, по ночам стояла на веранде и смотрела в небо, будто ища ответы там, где их никогда не было.

Сегодня у того самого ребёнка — праздник в школе.

И Сакура обещала прийти.

Снег покрывал улицы тонким хрустящим слоем, под которым пряталась чёрная гладь асфальта. Воздух был прозрачным и холодным, как лёд в бокале, — таким, что дышать хотелось медленно, чтобы не обжечь лёгкие. Над крышами зданий тянулся белёсый пар — зима в разгаре, и всё вокруг будто затаилось в мягкой, сверкающей тишине.

Сакура закрыла дверцу машины и огляделась. На фоне серого неба школа казалась особенно живой: из подъезжающих машин выходили родители, дети в ярких куртках бежали вперёд, утопая в сугробах, кто-то ронял варежки, кто-то смеялся. Всё было по-домашнему шумно.

Она заметила Джен, выходящую из машины на другом конце парковки, и помахала ей рукой. Джен, как всегда, сияла — её волосы были небрежно убраны в высокий пучок, а на руках она держала девочку в розовом комбинезоне. Маленькая Сакура.

— Сакура! — крикнула Джен, широко улыбаясь.

Когда они встретились посреди парковки, Сакура мягко прикоснулась к щеке малышки в своих тёплых перчатках. Малышка что-то пробормотала и уткнулась носом в плечо матери.

— Спасибо, что пришла, — сказала Джен, взглянув на подругу внимательнее. В её голосе было больше, чем просто благодарность. Она знала, как много значит это усилие для Сакуры.

— Я же обещала, — ответила та, улыбаясь краем губ. Голос её был тихим, но в нём звучала искренность.

Внутри спортивного зала было жарко и душно. Огни, детские песни, хлопки, шорохи, смех — всё это накатывало волной, и Сакура чуть не отшатнулась. Но когда на сцену выбежал Майк, в костюме космонавта, весь такой серьёзный и гордый, она забыла о шуме. Забыла о проклятии. Только свет его глаз, когда он увидел её в зале, заставил её сердце дрогнуть.

После праздника женщины вышли на улицу, снова окутанную белым дыханием зимы. Сакура поправила шарф, малышка в руках Джен зевнула, уткнувшись лбом в её шею.

— Приходи завтра на ужин, — сказала Джен, укутывая малышку плотнее.

— Да, — кивнула Сакура, — у меня ещё завтра выходной, так что с удовольствием.

Они обменялись улыбками, и что-то тёплое пронеслось между ними, не требующее слов.

Несколько лет назад, несмотря на мольбы Джен, Сакура всё-таки съехала. Она не могла больше подвергать их риску — даже если дети были для неё как родные. Особенно Майк. Его слёзы в день её отъезда остались у неё в памяти, как заноза. Но она знала — если любит, значит должна держаться на расстоянии.

В перчатках можно было прикасаться.

И это было единственное, за что она благодарила это проклятие.

Джен пошла укладывать детей. Дом постепенно погружался в мягкую тишину — ту, которая всегда приходит после детского смеха, как будто стены сами затаивают дыхание, чтобы не разбудить спящих.

На кухне остались только Сакура и Итачи. Они молча убирали со стола: кто-то выносил тарелки, кто-то споласкивал чашки, и в этой обыденности не было ни капли напряжения. Неловкость ушла. Давным-давно.

Поначалу Сакура избегала его. Итачи тоже не искал общения — почти не выходил из кабинета, был вежлив, но отстранён. Всё изменилось в один из вечеров, когда Джен, узнав от Юки, что они оба из одного мира, буквально усадила их за стол и не отпустила, пока они не проговорили всё, что держали в себе. То, что Джен называла «вскрытием нарыва». Потом они стали разговаривать чаще — будто знакомы всю жизнь. Итачи однажды рассказал ей всё: про клан, про то, почему сделал то, что сделал. После этого Сакура начала смотреть на него иначе. Без осуждения. Почти с пониманием.

Сейчас, стоя у мойки, она рассказывала о работе. Про новый наплыв проклятий. Голос у неё был спокойный, даже немного усталый.

— Здесь их очень много, — сказал Итачи, вытирая руки полотенцем. — Хорошо, что Джен бросила это дело. Я всегда сильно за неё переживал.

— Да, я бы тоже переживала. — Сакура поставила чашку на сушилку. — В Японии их не так много. А здесь — высшие уровни, постоянно. Это тяжело. Магов много, но не все такие сильные, как хотелось бы.

Он молча кивнул. Она была права. Количество — не качество. Магов первого уровня было катастрофически мало. А Сакура как раз принадлежала к ним — одна из сильнейших в своей ассоциации. Возможно, даже во всём регионе.

Сейчас у неё не было особых причин жить — кроме работы. И семьи Итачи. Джен, Майк, малышка Сакура — они были её тихим спасением, её якорем.

— Ты правильно сделала, что взяла передышку, — сказал он.

— Я знаю, — тихо ответила она.

Около полуночи Сакура собралась домой. В гараже на мгновение задержалась в машине, прежде чем выйти. В доме было темно и холодно, как обычно. Он всегда встречал её одинаково — тишиной. И одиночеством.

Сняла свитер и села на диван. Только здесь, в этой тишине, она могла позволить себе открыть кожу. Без страха. Без последствий. На улице — маска. Среди чужих — дистанция. Даже прикосновение в перчатках — всё равно граница. А здесь она могла быть собой. Хоть немного.

Иногда мысли возвращались к Сатору. Куда-то вглубь, к тому, что не должно было болеть, но всё ещё болело. Она машинально тронула безымянный палец. Там, где одиннадцать лет назад было кольцо. Она его оставила там, в Японии — будто пыталась отрезать путь назад. Не давать ему надежду.

Слухи доходили редко. Ассоциации Японии и США почти не пересекались, но имена всё равно просачивались сквозь границы. Сатору — теперь учитель. Всё тот же самый сильнейший маг. Но именно последнее известие по-настоящему выбило почву из-под ног. Сугуро был побеждён. Учеником. А затем — казнён. Лично Сатору.

Для Сакуры это стало неожиданным ударом. Она не забывала, как случайно встретила Сугуро несколько лет назад. Он был с приёмными дочерьми. Улыбался. Сказал, что они «в отпуске». Обменялись парой фраз, как будто были не врагами, а кем-то, кто когда-то стоял по одну сторону.

Перед тем как разойтись, он сказал:

— Если бы возле меня был такой человек, как ты… Я бы никогда не сломался.

Эта фраза засела в ней. Как и другая — сказанная Саске:

Сугуро тебе больше подходит, чем Сатору.

И Сакура до сих пор не знала — почему эти слова до сих пор звучат так отчётливо. Почему сердце отзывается на них глухим, непрошенным эхом.

Сакура была уверена: Сатору знал, где она. Он всегда знал. Его глаза — не просто глаза. Его чувства не просто чувства. Он мог найти её, если бы захотел. Но за одиннадцать лет он так и не приехал. Ни разу. Ни писем, ни намёков. Только молчание — глухое и тяжёлое, как бетон.

Иногда она пыталась представить, что бы сказала ему, если бы он вдруг появился на её пороге. Прости? Но разве этого достаточно? После всего? После той раны, которую она оставила. Её слова тогда были как нож — точный, без колебаний. Она ушла. И он не остановил.

Она нанесла ему боль, которая не проходила. Она это знала. Чувствовала всем телом. Словно где-то на другом конце невидимой нити кто-то всё ещё держался, не отпуская — не по воле, а по инерции.

Иногда она задавалась вопросом: а если бы всё пошло иначе? Если бы она поступила по-другому. Сколько бы они протянули — на одной любви? Без прикосновений. Без настоящей близости. Может быть, тот старейшина был прав. Может, они действительно не выдержали бы. Не в этом мире. Не с её кожей и его голодом.

Она перевернулась на бок. Комната постепенно теряла очертания, растворяясь в темноте. Всё становилось размытым. Мягким.

Она закрыла глаза. И позволила себе уснуть.

***

Рождество пришло так же, как и в прошлые годы — незаметно, мягко, как падающий снег, беззвучно ложащийся на крыши. Сакура, как всегда, приехала в дом Джен и Итачи. Это было почти традицией, даже больше — привычкой, в которую укладывалась тёплая рутина, как шерстяной плед на плечи.

В доме пахло выпечкой и пряностями. Огни на ёлке мерцали мягким, неровным светом, отбрасывая цветные блики на стены. Майкл бегал по дому, смеясь и прячась от Итачи, который изображал страшного охотника, чуть замедляясь на поворотах специально, чтобы мальчик успел сбежать. В нём было много Джен — он был шумным, ярким, как фейерверк, с бесконечными «почему» и с заразительным смехом.

Малышка Сакура сидела в своём детском уголке. Она не требовала к себе внимания, погружённая в игру, тихая и сосредоточенная. В её спокойствии была серьёзность, несвойственная двухлетним детям. Итачи иногда смотрел на неё с лёгкой тенью на лице, будто в её молчании слышал отголоски своей юности.

На кухне Джен и Сакура готовили ужин, слаженно, как давно сыгранный дуэт. Джен командовала, Сакура послушно подавала ингредиенты, и оба смеялись — над неудачными кулинарными экспериментами прошлого года, над тем, как один из магов едва не взорвал лабораторию, над тем, как Сакура снова отказалась пойти на свидание, устроенное одной из подруг Джен.

Когда всё было готово, они сели за стол. Елка мерцала в углу, за окном шёл снег. Итачи подливал всем вина, Джен подшучивала над коллегами из Ассоциации, которых знала слишком хорошо, а Сакура рассказывала о своей работе: немного иронии, немного сарказма, и — внезапный, искренний смех, тот самый, от которого на мгновение исчезает тяжесть внутри.

После ужина дети ушли спать. Джен пожелала Сакуре спокойной ночи, напомнив, что её комната ждёт. Но Сакура осталась внизу, у камина, завернувшись в плед. Джен не настаивала — знала, что ей нужно это одиночество в присутствии, этот уголок тишины, где пламя потрескивает и мысли можно не глушить.

Сакура закрыла глаза. Она пообещала себе, что поднимется чуть позже. Но осталась. И, не заметив, как, уснула — в доме, где всегда было тепло.

Сакура всегда спала чутко, словно её тело отказывалось полностью доверять покою. Но в ту ночь — возможно, из-за усталости, возможно, из-за бокала вина, выпитого за ужином, — она спала крепко, глубоко, почти без снов. И именно поэтому шум посреди ночи разбудил её как удар: резко, будто её выдернули из тишины.

Сакура села и сразу поняла, что что-то не так. Пол был залит неравномерным светом от угасающего камина, и в этом мерцающем полумраке она увидела тело. Маленькое, судорожно дёргающееся. Майкл.

Она вскочила. Сердце застучало в горле. Он лежал на боку, весь сжавшись, его руки подёргивались, будто что-то внутри него пыталось вырваться наружу. Сакура ощутила, как по спине прокатилась холодная волна. Он знал. Он знал правило. Главное правило. Никогда не прикасаться к её коже. Но, должно быть, любопытство победило.

— Джен! Итачи! — закричала она, голос её сорвался с дрожью, почти неузнаваемый.

В следующую секунду в комнату вбежал Итачи. Его лицо было как камень — спокойное, сдержанное, но Сакура уловила, как дрогнули пальцы, когда он поднял сына на руки.

— Итачи, я клянусь, — выдохнула она, захлебываясь словами. — Я его не трогала. Я проснулась, и он уже был на полу…

Вбежала Джен, волосы растрёпаны, но взгляд ясный. Сакура повернулась к ней, как к последней надежде.

— Джен… — голос сорвался, почти шёпотом, почти молитвой.

— Всё хорошо, — сказала Джен, и это прозвучало твёрдо, без паузы, без сомнений. Так, как она говорила всегда в критических ситуациях. Не потому, что действительно верила, что всё будет хорошо, а потому что кому-то нужно было оставаться спокойным.

Машина неслась по ночным улицам. Фары резали темноту, как ножи. Сзади, на заднем сиденье, Майкл продолжал биться в конвульсиях, его тело то напрягалось, то обмякало, будто сердце боролось за каждую следующую секунду. Он всё ещё дышал.

И Сакура не отводила от него глаз. В груди — ком. Она знала, что не может лечить его, знала, что её прикосновение только усугубит. И это знание было невыносимым.