Парк аттракционов.

После тяжёлого дня в Конохе Сакура наконец-то вернулась в отель. Всё в её родной деревне поменялось — и это было нормально. Коноха давно стала частью Токио и современного мира, просто теперь это бросалось в глаза так резко, будто кто-то вырвал из памяти старые улицы и подменил их стеклом и бетоном.

После разговора с Наруто ей пришлось идти к родителям. Они были заранее предупреждены о её возвращении, но Сакура так упорно не хотела туда идти, что Наруто в какой-то момент просто перестал уговаривать — и потащил её силой, как когда-то тащил на миссии, когда она упрямо делала вид, что ей всё равно.

Встреча прошла так, как и должна была пройти встреча после одиннадцати лет молчания: со слезами, криками, обвинениями, от которых хотелось закрыть уши, и болью, которая не помещалась в комнате. Но затем — с примирением, таким же неизбежным, как рассвет после самой тёмной ночи.

Сакура рассказала им всё. Не оправдывалась — просто говорила. Про проклятие, про страх, про то, почему она не могла вернуться, даже если этим разбивала им сердца. И, впервые за долгое время, она позволила себе быть не сильной, не «правильной», не «всё под контролем», а просто дочерью, которая слишком долго была одна. Она пообещала, что теперь будет приезжать как можно чаще. Что будет держать связь каждый день. И сама не знала, кого этой клятвой пытается спасти — их или себя.

Под вечер её с радостью встретила Хината.

Сакура сначала даже не поверила своим глазам. Ей показалось, что это какая-то ошибка памяти, слишком добрая для реальности. Но затем она ощутила объятие — тёплое, живое, настоящее — и мир снова встал на место. Хината была здесь. Живая.

Оказалось, что она смогла выйти из комы только благодаря своей чакре. Если бы она была обычным человеком, то давно умерла бы. Сакура слушала и чувствовала, как что-то внутри неё медленно отпускает. Она была безгранично рада — и всё равно несколько раз извинилась, хотя в том, что произошло, не было её вины.

Хината и Наруто познакомили её с детьми — Боруто и Химавари. Они были такими… настоящими. Шумными, живыми, с глазами, в которых не было ни войны, ни проклятий, ни того вечного «держись», которым взрослая жизнь учит слишком рано. Сакура улыбалась им и ловила себя на странной мысли: что мир всё-таки продолжался, даже когда она исчезла из него.

Они поужинали, попрощались, и Сакура наконец вернулась в отель.

Когда дверь номера закрылась за её спиной, тишина ударила сильнее любых слов. Не уютная тишина, а та, что звучит пустотой. Сакура сняла пальто, медленно разулась и прошла в комнату, будто всё ещё не верила, что день закончился.

Она устала. До костей. До самой глубины.

Сакура устало упала на кровать лицом вниз.

— Хочу умереть, — сказала она в пустоту.

Это означало умереть от старости, а не в прямом смысле. Просто… исчезнуть на пару часов из мира, где от неё всё время что-то требовали: силы, выдержки, правильных решений, правильных слов.

Сакура повернула голову в сторону окна. Погода была хорошая. Токио сиял ночными огнями, будто город не умел сочувствовать и потому просто продолжал быть красивым. Можно было ещё выйти погулять — пройтись по улицам, раствориться среди людей, услышать чужие голоса и сделать вид, что у неё тоже есть нормальная жизнь.

Но сил не было.

Она лежала, вдавливая щёку в подушку, и пыталась убедить себя, что это всего лишь усталость. Что всё, что она чувствует сейчас — это просто перегруз, обычная реакция организма на слишком длинный день.

И тогда взгляд Сакуры зацепился за вещь, которой здесь быть не должно.

На прикроватной тумбочке что-то подозрительно блеснуло — маленькая, холодная точка света, словно отражение чужого присутствия. Сакура приподнялась на локтях, моргнула, будто надеялась, что это обман зрения.

Но предмет никуда не исчез.

Она напряглась так резко, что в груди неприятно кольнуло.

Что это? Кольцо? Откуда? Кто-то принёс его сюда?

Сакура медленно потянулась рукой — осторожно, как к ловушке. Пальцы сомкнулись вокруг металла, и в тот же миг кровь бешено ринулась в голову, а дыхание сбилось, словно её ударили в солнечное сплетение.

Она знала это кольцо.

Знала его вес, гладкость, форму. Даже то, как оно сидит на пальце, будто специально создано, чтобы быть частью руки.

Это было её кольцо.

Кольцо, которое ей подарил человек, которого она так жестоко бросила.

Обручальное кольцо Годжо Сатору.

Сакура сжала его в ладони, и металл обжёг её не теплом — памятью. Не воспоминанием даже, а чем-то более живым, более острым: ощущением того дня, когда она сняла его и оставила, как оставляют ключи от дома, в который больше не собираются возвращаться.

Она не помнила, как именно дышит человек, когда ему страшно, пока не почувствовала это сейчас.

Внутри поднималась паника — глухая, липкая, унизительная.

Кто принёс его сюда?

Ответ был очевиден. И от этого становилось только хуже.

Сакура подняла кольцо к глазам. Оно блеснуло в тусклом свете номера, равнодушное и безупречное, как будто одиннадцать лет не прошли вовсе. Как будто она просто вышла на минуту и сейчас вернётся.

Её пальцы дрогнули.

В голове промелькнуло раздражённое: Он не имел права.

Следом — более честное: Он всегда имел право.

Потому что она сама оставила ему это право, когда позволила ему любить её так, как она не умела позволять никому.

Сакура резко опустила руку, будто испугалась, что кольцо прожжёт ей кожу. Сердце колотилось так громко, что казалось — его услышат в соседнем номере.

Она закрыла глаза.

И впервые за долгое время не смогла удержать себя в привычной форме.

Не смогла быть собранной. Не смогла быть сильной.

Потому что кольцо в её ладони было не украшением. Оно было вопросом, на который она так и не ответила.

Проревев всю ночь в подушку так, что к утру глаза слегка опухли, Сакура собиралась на выход.

Она стояла перед зеркалом дольше, чем обычно, будто надеялась увидеть там другую версию себя — ту, которая не дрожит внутри от одного имени. Но отражение было упрямо честным: та же кожа, та же линия губ, тот же взгляд, в котором усталость смешалась с чем-то слишком личным.

Никаких изменений.

Инъекция Орочимару сделала своё дело.

Сакура тихо выдохнула, накинула сумку на плечо и ещё раз сжала в руке кольцо. Оно лежало в ладони тяжёлым напоминанием. Если Сатору принёс его ей — значит, это было не просто так.

Прошло одиннадцать лет, но она всё помнила.

Его взгляд — слишком внимательный, слишком уверенный.

Его улыбку — как будто мир был игрой, а он заранее знал все ответы.

Его дурацкие реакции, шутки, это вечное «ну давай, Сакура, ты справишься», сказанное так, будто он видел в ней больше, чем она сама.

Всё это было глубоко спрятано, законсервировано, как будто под стеклом.

И теперь вырвалось наружу — резко, шумно, болезненно, как гейзер.

Парк аттракционов встретил её музыкой, детским смехом и шумом толпы. Здесь всё казалось слишком живым, слишком громким, слишком нормальным.

Ночью прошёл небольшой дождь. Утром ещё моросило, оставляя на асфальте тёмные пятна, а в воздухе — холодную свежесть, пахнущую мокрым металлом и сладкой ватой. Но ближе к четырём распогодилось, и солнце прорезало облака так уверенно, будто и не было никакой осени, никакой грусти, никакой тяжести.

Сакура шла медленно, чувствуя, как под подошвами скользит влажная плитка.

В Токийскую школу магии она не пошла.

Старейшины точно не будут рады её возвращению. И, честно говоря, она сама не была уверена, что готова снова стоять в месте, где на неё будут смотреть как на проблему, как на ошибку, как на неудобную вещь.

Другого места для встречи она не знала.

Поэтому пришла сюда.

Прошло одиннадцать лет, но номер телефона Сатору она не забыла. Это было странно — помнить цифры, которые должны были стереться временем, как стираются чужие лица. Но её память держалась за него с упрямством, достойным отдельной медицинской статьи.

Она не надеялась, что номер остался тем же. Мир поменялся. Кнопочные телефоны ушли в прошлое, их место заняли сенсорные, приложения, новые привычки, новые ритмы жизни.

Сатору мог сменить телефон десятки раз.

Мог сменить всё.

Кроме себя.

И всё же она сделала самую странную и, возможно, самую глупую вещь в своей жизни — написала сообщение на его старый номер.

Пальцы дрожали, но она не позволила себе стереть текст.

Отправила.

И к её ужасу… и к её удивлению… ответ пришёл уже через несколько минут.

«Океюшки. В 5 в парке аттракционов.»

Сакура уставилась на экран так, будто он мог взорваться.

Только Годжо Сатору мог написать «океюшки».

Только он мог превратить любую ситуацию — даже такую — в небрежное, почти детское сообщение.

И самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что внутри Сакуры что-то дрогнуло — не злостью, не раздражением, не страхом.

Теплом.

И она поняла: сколько бы лет ни прошло, сколько бы океанов ни было между ними, он всё ещё умел попадать туда, куда никто больше не имел доступа.

Сакура пришла на час раньше. Она слишком нервничала, и ей нужно было хоть немного привыкнуть к мысли, что она снова увидит его.

Она ходила кругами, как человек, который пытается вытоптать из земли тревогу. Парк жил своей жизнью: где-то визжали дети, где-то смеялись подростки, где-то продавали карамельные яблоки, пахло сахаром и мокрым деревом после ночного дождя. И всё это было слишком обычным — почти издевательски обычным — на фоне того, что происходило у неё внутри.

В конце концов Сакура села на скамейку, откинулась назад и зажмурилась, будто могла спрятаться от собственных мыслей хотя бы на минуту.

Когда она снова посмотрела на часы, стрелки показывали без пяти пять.

Она выдохнула.

— Ещё пять минут…

— Пять минут и что? — раздался голос справа, так близко, что Сакура вздрогнула всем телом.

Она не слышала шагов.

Не почувствовала его энергии.

Вообще ничего.

Это было… неправильно. И это её напугало.

Сакура резко повернула голову.

Он уже сидел рядом, будто всегда там был.

— Привет, Сатору, — сказала она, стараясь звучать ровно.

— Привет, Сакура.

Он устроился вальяжно, закинув ногу на ногу. На нём была белая рубашка, чёрные классические брюки и чёрные очки — не круглые, как раньше, а прямоугольные, строгие, почти взрослые.

Почти.

Сакура поймала себя на том, что рассматривает его слишком долго. Это было похоже на привычку, которую она пыталась выжечь из себя одиннадцать лет, но она всё равно осталась — где-то под кожей.

— Тебе идут новые очки, — произнесла она наконец.

Сатору чуть приподнял уголок губ.

— А тебе твоя причёска.

Сакура непроизвольно коснулась чёлки — той самой, которую сделала, чтобы скрыть камень на лбу.

— Спасибо.