Сад мёртвых теней

Сакура моргнула — и на долю секунды всерьёз подумала, что галлюцинирует. Итачи и Саске, стоявшие рядом, в одном строю, — это казалось настолько неправильным, что мозг отказывался сразу принимать картину за реальность. Как будто все годы ненависти, крови, лжи и предательства растворились в одном жесте — стать плечом к плечу.

— Ты правда решила, что мы будем сидеть и наблюдать? — спокойно, почти холодно, бросил голос сзади.

Сакура обернулась. Джен стояла чуть позади, ладонью удерживая напряжённое дрожащее поле защитного барьера, и впервые за долгое время в её глазах горел настоящий огонь — не осторожность, не зрелое самообладание, а чистая, выжигающая ярость матери, у которой хотят отнять самое дорогое.

— Это проклятие другого уровня, — предупредила Сакура. Голос дрогнул. — Мы не знаем, чем всё кончится.

— Нас четверо, — уверенно произнесла Джен, будто перечисляла известный факт. — Четверо живых против одной мёртвой твари. Её марионетки — картон. Мы снесём их, как мусор, а потом доберёмся до неё.

Сакура смотрела на неё — и в груди что-то болезненно сжалось. Вот она — та Джен, которую она знала: дерзкая, яркая, несгибаемая, женщина, способная без колебаний шагнуть в бой, если речь идёт о её семье. Джен пришла не ради спасения мира, не ради героизма — она пришла убивать ради сына. И Сакура понимала это лучше всех. Она тоже знала, что такое — стоять перед выбором и не иметь права отступить.

— На счёт три — я снимаю барьер! — голос Джен разрезал воздух, как нож.

— Она слишком любит командовать, — тихо, чуть насмешливо бросил Итачи, не сводя глаз с Ла Йороны.

— Иногда лучше слушаться женщин, — так же сухо ответил Саске, даже не обернувшись.

На мгновение — буквально на долю удара сердца — их взгляды пересеклись. Не как у врагов, не как у людей, между которыми пролегла кровь и годы чужих дорог. Это был взгляд двух братьев, которые когда-то, в прошлой жизни, стояли плечом к плечу до того, как мир развалился на куски.

Барьер упал.

Двое Учих двигались так, словно никогда и не прерывали тренировок, как если бы их связки памяти и тела помнили каждую деталь танца смерти. Удар — шаг — рывок — смена позиции. Итачи ставит печать, Саске — добивает. Джен, не теряя ни секунды, выстраивает над ними живое покрытие из бликующей, дрожащей энергии, подстраивая барьеры под их траектории, будто ведёт их, как дирижёр ведёт оркестр.

Проклятия рушились, одно за другим, как марионетки, перерезанные по нитям. Среди вспышек проклятой энергии мелькали их силуэты — резкие, хищные, совершенные в своей холодной точности. Даже Ла Йорона, застывшая неподвижным столбом, будто вынуждена была наблюдать, как весь её выводок, всё её тёмное потомство гибнет.

Через несколько секунд, когда последняя тварь рассыпалась прахом, тишина повисла — горячая, вибрирующая, словно воздух ещё помнил их движение.

Джен, не дожидаясь новой атаки, подняла щит вновь — прозрачный купол лёг на землю, как стеклянный саркофаг, отрезая их от мира.

— Как её уничтожить? — голос Итачи прозвучал просто, без эмоций, но взгляд был острый, как лезвие.

Саске не стал тянуть.

— Каждый раз, когда она выпускает проклятия, её защита обнуляется. У нас будет несколько секунд. Ударить нужно сразу. Точечно.

— И пробиться через орду, — уточнил Итачи.

— Другого выхода нет.

Итачи скользнул взглядом по стороне, где, сохраняя дистанцию, стояла Сакура. Она была тише ветра, но в её сжатых кулаках дрожала сила, которую сдерживали страх и ярость одновременно.

— Что с ней? — коротко, но с тенью заботы спросил Итачи.

— Её чакра… исчезла. Только лечение осталось. — ответил Саске. — Орочимару.

Имя было сказано как проклятие.

— Разберёмся с ним потом, — сказал Итачи.

И, впервые за долгие годы, Саске посмотрел на брата не с болью, не с виной — а с чем-то похожим на уважение и… надежду. Будто на миг он вспомнил, что когда-то у него не было никого ближе, чем этот человек рядом.

Поле, очищенное от мелких проклятий, выглядело слишком тихим, как перед грозовым разрядом. Воздух вибрировал — будто сама земля затаила дыхание. И тогда Ла Йорона издала новый вой — ни человеческий, ни звериный, глухой, как плач, пропущенный через сотни глоток сразу.

Барьер Джен дрожал, переливался янтарным свечением, чихал искрами при каждом звуковом ударе.

— Джен! — резко бросил Итачи, не спуская глаз с проклятия. — Убирай барьер!

Джен опустила руку, и сияние с шипением схлопнулось, словно кто-то сорвал с поля прозрачный купол.

И в ту же секунду Ла Йорона раскрыла пасть.

Кожа разорвалась от подбородка до глазниц, как влажная ткань, оголяя зияние, из которого уже слепо шевелились новые тени-проклятия.

— Сейчас! — коротко бросил Саске.

Они двинулись в унисон, как пара клинков, выпущенных из одних ножен.

Молния, искрившаяся фиолетовым, сорвалась с неба, тянутая его чакрой и проклятой энергией, словно небесный зверь, который он взнуздал силой.

Вспыхнули черные, нефритовые языки огня, густые, как смола, вырываясь из воздуха, будто пламя жадно искало плоть проклятия.

Две атаки столкнулись с Ла Йороной, как два божьих приговора.

Воздух вспыхнул, вспучился пламенем, энергия ударила так ярко, что небо на миг окрасилось в черно-алый.

— Есть! — выдохнула Джен.

Но она была слишком быстрой.

Прежде чем осела пыль, Ла Йорона рванулась вверх, дернувшись на нечеловеческой скорости. Её тело изогнулось, словно ломкая кукла, и она перепрыгнула пылающее пятно Аматерасу, двигаясь резко, без пластики, как насекомое.

Она бросилась не на Итачи — на Саске.

Он только повернул голову — и увидел, как мертвенно-серая рука касается его черной, поражённой проклятием конечности.

Контакт был почти ласковым — едва касание, пальцы, будто костяные, скользнули по коже.

И мир, казалось, треснул.

— …тц… — Саске не успел даже крикнуть, воздух вырвался из его груди, будто кто-то выбил из него дух.

Боль пришла не как удар — как расплавленный металл, который залили прямо под кожу. Его лицо исказилось, как от кислоты, глаза расширились, но он держался, как будто стыдился самого факта боли.

— Саске! — выкрикнула Сакура, напрягая всё тело.

Он изогнулся, будто его пробило током, проклятая рука почернела сильнее, волнами, трещины поползли по коже, как по камню, расползаясь к плечу.

— Не… подходи… — выдавил он через стиснутые зубы, но голос уже срывался, а ноги — подкосились и он рухнул на землю.

Итачи сработал быстрее, чем Сакура успела вдохнуть — одно движение, и он уже рядом, словно тень сорвалась с места. Он подхватил Саске, тяжёлое тело которого вздрагивало от каждой спазматической волны боли. Проклятие расползалось по руке, как чернила по воде, быстро, грязно, прожигая путь к сердцу.

Итачи видел этот ритм, распад жизни по венам, и внутри него болезненным эхом отозвалось прошлое — тот миг, когда он оставил Саске жить, нарушив приказ, нарушив логику, выбрав любовь.

Он не мог снова выбрать смерть. Не теперь.

Ла Йорона исчезла из поля зрения, но Итачи чувствовал её, как чувствуют наблюдение хищника из-за плеча — невидимое, но ледяное.

— Он умирает… — голос Итачи дрогнул, как тонкое стекло.

Он не ответил — просто рванулся к Сакуре, держа Саске, как держат что-то хрупкое и бесценное. И именно в этот момент воздух впереди дрогнул.

Ла Йорона проявилась из пустоты, будто ткань пространства вспороли изнутри. Её рот разорвался до ушей, и жалобный рёв, похожий на ревущий пар из раскалённого котла, ударил волной.

Джен успела. Её барьер вспыхнул золотым куполом, но встреча с Ла Йороной оказалась как пощёчина — когда её ладонь коснулась барьера, структура затрещала.

Тонкие линии разлома пробежали по щиту, как трещины на льду перед провалом.

— Держись! — крикнула Джен, но голос сорвался.

Барьер лопнул, будто тонкое стекло, и откат ударной волны ударил по ней физически.

Она рухнула на землю, выгнувшись от боли, словно невидимые нити впились ей в позвоночник. Губы побелели, пальцы судорожно сжались в землю.

— Джен! — Сакура сорвалась с места, инстинкт исцеления прорезал мозг яркой вспышкой, но её остановил второй, уже знакомый вой, ударяющий по барабанным перепонкам, как ножом.

Итачи встал на одно колено, зажав Саске к себе, будто защищая даже своим телом, но не выпустил брата. Ни на секунду. Удержал.

Сакура оказалась между двух огней, с одной стороны умирающая от боли Джен, с другой — Саске. Сакура не знала хватит ли её чакры на их двоих. Ла Йорона замолкла и опять замерла будто оцепенела, но боль от Джен, Итачи и Саске не отступили, они так же продолжали корчиться от боли. Сакура почувствовала хрипы Саске, как медик, она знала — это предсмертные хрипы, и она понимала, что если сейчас ничего не предпримет, то они умрут, проклятие исчезнет, и кто знает, сколько времени ещё понадобится чтобы отыскать её второй раз.

Внутри что-то надломалось, будто кто-то внутри Сакуры переключил рычаг. Наступила звенящая тишина, будто она находилась в космосе. Её эмоции исчезли и наконец-то она почувствовала настолько прекрасное чувство спокойствия, что забыла обо всём на свете — о её боли, печали, разбитых надеждах, несчастливой любви. И даже о Сатору.

Но закрыв глаза, в следующее мгновение его образ возник перед ней, будто вот он, стоит перед ней, живой, такой тёплый и родной. Она вспомнила его голос — слишком ясный, словно звенящий металл.

«Если затянешь кого-то в расширение территории. То ему крышка.»

При этом, когда Сатору 11 лет назад объяснял ей эту технику, в конце ещё провёл пальцем по горлу и скривил лицо, что Сакура на секунду усомнилась в том, что этот человек когда-нибудь сможет стать нормальным учителем для следующего поколения.

Сакура открыла глаза и посмотрела на Ла Йорону, которая обратила свой взгляд на неё, будто ожидая её следующего шага.

Сакура сложила руки будто готовилась использовать свою технику ниндзя. Но вместо этого произнесла:

— Расширение территории.

Сад мёртвых теней.

Мир щёлкнул, будто кто-то поменял линзу.

Под ногами вместо травы — красные, как хирургическая ткань, лоскуты кожи, тихо переливающиеся, как живая материя. Воздух пах антисептиками и цветущей сакурой, и этот запах рвал сознание пополам. Деревья вокруг тянулись к небу — красивые, как из детского сна, но если смотреть дольше секунды, кора начинала пульсировать, будто это мясо, обтянутое жилой. Небо — белое и пустое, без солнца. Слишком чистое, как потолки в больничной палате перед операцией.

Лепестки падали. Только это были не лепестки.

Это были тонкие розовые фрагменты кожи, отслаивающиеся с ветвей, и каждый из них пах весной и кровью.

В этой тишине, наполненной безумием и запахом крови, остались только двое.

Ла Йорона не шевелилась, будто покорно ждала казни, чёрные волосы расползлись по алой земле, как гниющие корни. И Сакура — с пустыми, спокойными глазами — была готова подарить ей эту смерть.