Вязкая тишина

Казалось, он совсем не изменился. Лицо то же — резкое, будто высеченное из камня, взгляд такой же холодный и пронизывающий. Но перед ней стоял уже мужчина, а не тот упрямый мальчишка из академии, каким он остался в её памяти. Она запомнила его шестнадцатилетним: резким, гордым, недосягаемым. И теперь, почти тридцатилетней женщине, этот образ казался смешным и болезненно наивным. Как могла она когда-то так беззаветно влюбиться в свою иллюзию, сотканную её же воображением?

Иногда, оглядываясь на себя десятилетней давности, Сакура мысленно называла ту девчонку дурой. Но при этом — обнимала её, крепко, с благодарностью: за стойкость, за то, что та выдержала всё, что обрушилось на её хрупкие плечи.

Старые чувства поднялись волной, ударили в грудь так, что на миг показалось — она захлебнётся в собственных эмоциях. Но эта буря сменилась ясным пониманием: они оба давно уже не те, кем были. .На этом затерянном поле, в сердце безмолвного Вайоминга, где леса тянулись до горизонта и дикий ветер свистел в сухих травах, стояли двое взрослых людей. Тишина здесь была вязкой, настороженной — словно сама земля чувствовала, что встреча эта не двух влюбленных.

Дыхание Сакуры сбилось, и она заставила себя глубже вдохнуть — воздух здесь был прохладным, пах смолой и сырой землёй, и он жёг её лёгкие так, будто сам лес пытался втиснуться в неё.

— Здесь такой чистый воздух, — прервал молчание он. Его голос звучал глухо, почти чуждо, но вместе с тем — слишком знакомо.

— Да, — отозвалась она, слова вышли хрипло, словно сопротивляясь.

Опять тишина. Гнетущая, вязкая, наполненная только шелестом листвы, которая будто перешёптывалась о них, словно лес знал то, что они скрывали.

— Я всё-таки надеялся, что увижу тебя здесь, — сказал он, и в этой простой фразе отозвалось слишком многое.

— А я не ожидала увидеть тебя… здесь, — Сакура запнулась. Имя застряло в горле: произнести его означало снова пробудить ту боль, что десятилетиями лежала камнем внутри.

— Нам нужно о многом поговорить. — Он говорил спокойно, но взгляд его был настороженным, как у зверя, который готовится к прыжку.

— Думаю, здесь не самое лучшее место. — Сакура сжала пальцы, пряча дрожь. — Я пришла сюда на охоту.

— Я знаю. — Он сделал шаг ближе. — Я тоже пришёл за ней.

Сакура замерла, всматриваясь в мужчину, который стоял напротив. Его силуэт на фоне бледного неба казался острее, тёмнее, чем сама линия леса за его спиной. Она не могла поверить, что проклятие коснулось и его. Он всегда был сильнее, быстрее, талантливее. Он же — Саске Учиха. Тот, кто пережил резню в собственном доме, кто всегда был на шаг впереди…

И вдруг мысль — что даже его прокляли — пробила её, как холодный ветер.

— Серьёзно? — голос Сакуры прозвучал резче, чем она хотела, почти обвиняюще. — Почему ты за ней охотишься?

Она пыталась держаться, выпрямиться, не показать, как дрожит внутри, но предательская слабость проскользнула в голосе. Каждое слово давалось с трудом, словно рвалось сквозь горло, перехваченное страхом. Она боялась не вопроса, а ответа. Боялась даже допустить мысль, что Саске мог оказаться заражён этим же проклятием которое мучило её каждый день.

Её пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладонь — знакомый способ удержать себя от дрожи. Она убедила себя, что давно ничего не чувствует к нему. Что её чувства угасли вместе с той шестнадцатилетней девочкой, которая смотрела на него снизу вверх, как на нечто большее, чем просто человек. И всё же… где-то в глубине, под слоями прожитых лет, под ожогами и ранами, оставшимися от времени, жила та же боль. Тот же страх за него.

Она украдкой всмотрелась в его лицо. Мужчина, стоящий перед ней, был старше, суровее, чужой и родной одновременно. И всё же в линии его взгляда, в напряжении губ угадывался тот мальчишка, что когда-то держал её за руку. И именно поэтому мысль, что проклятие могло коснуться его, прожгла её сильнее, чем она готова была признать.

Лес вокруг будто отозвался на её тревогу — ветер усилился, заставив кроны зашуметь, как море. Листва металась, стебли травы дрожали. И казалось, сама природа пыталась скрыть их от неизбежного разговора, затянуть время.

Сакура прикусила губу, не отводя взгляда. Она ненавидела этот тремор в своём голосе, ненавидела ту слабость, которую чувствовала именно рядом с ним.

Но всё же спросила снова, тише, почти шёпотом:

— Почему… именно ты охотишься за ней?

Саске грустно улыбнулся. Нет, даже не улыбнулся — ухмыльнулся, как будто издевался над самим собой, над своей участью. В этом выражении было всё: усталость, горечь и тень прежнего высокомерия. Сердце Сакуры болезненно толкнуло грудь изнутри, будто кто-то ударил кулаком. Когда-то, ещё девочкой, она жила ради этой улыбки, ловила её, как солнце после долгой зимы. Теперь же она резала её, оставляя на коже внутренние порезы.

Медленно, без спешки, он расстегнул куртку. Ткань зашуршала, и этот звук прозвучал в тишине леса слишком громко, словно предупреждение. Из рукава он вытянул левую руку и закатал ткань выше локтя.

Сакура застыла. Её дыхание прекратилось, и мир вокруг словно на миг замер. Лес, ветер, шорох листвы — всё исчезло. Было только это зрелище. Рука Саске — не рука, а чёрный, будто обугленный отросток, будто изъеденный самой тьмой. Не кожа, не плоть — скорее напоминание о них, исковерканный след чего-то чуждого. Она выглядела так, словно в неё вонзили самую чёрную чакру, какой только могло породить воображение, и позволили ей пустить корни.

— Что с ней?.. — Сакура выдавила слова сквозь зубы. Её голос был сдавлен, натянут, каждое слово рвалось из горла, как заноза из-под ногтя.

Она не могла оторвать взгляда, но и смотреть дальше не могла. В глазах плескался ужас, неподдельный, древний, такой, что на миг ей показалось: ноги подогнутся, и она рухнет прямо на землю.

Саске уловил её реакцию. Улыбка снова тронула его губы — та самая, которой он всегда прикрывался, когда не хотел показывать слабость. Теперь же это была улыбка обречённого. В ней не осталось тепла.

— Это проклятие, — сказал он спокойно, почти безразлично.

И от этого спокойствия Сакуре стало хуже, чем от самой его руки.

— Как? — шепнула Сакура, будто сама боялась услышать ответ.

Саске на миг отвёл голову, словно искал слова в темноте, а затем снова встретил её взгляд.

— Это долгая история. — Его голос звучал глухо, как будто говорил не он сам, а что-то, что держало его за горло. — Могу сказать лишь одно: из-за этого проклятия я живу в постоянных приступах боли. Рука всё ещё двигается, но она мертвеет, умирает быстрее, чем я. И когда боль приходит… она жжёт сильнее всего.

Сакуре показалось, что она тонет в зыбком кошмаре. Всё это — нелепый сон, плод её воображения, извращённая иллюзия. Как можно поверить, что он, Саске — тот, кто всегда казался несгибаемым, — сгорает изнутри от боли, которую она не могла даже представить?

Мысль ударила её, хлестнула, как железный прут: вот как действует проклятие. Оно лишило её прикосновений, вырвало возможность любить и быть любимой, оставив пустоту, как зияющую дыру. А Саске… оно заставило его распахнуть наружу всю ту боль, которую он годами прятал под кожей, и теперь эта боль глодала его, разрушала, превращала в тень самого себя.

Сакура рухнула на корточки, прижала ладони к вискам, будто пытаясь удержать эту мысль, не дать ей разорвать череп изнутри.

— Сколько времени? — спросила она, не поднимая головы, голос её звучал сухо.

— Долго, — коротко ответил он. В этом слове не было ни надежды, ни сожаления — только пустота.

Сакура подняла взгляд, глаза её горели не страхом, а требовательной холодностью.

— Если ты хочешь работать в команде, мне нужно больше информации. — Она произнесла это ровно, почти чужим голосом, и встала.

Он чуть прищурился, будто пробовал её на прочность.

— Лет шесть. Может, чуть больше.

Сакура задержала дыхание. Когда-то он бы ответил резко, с раздражением, или вовсе промолчал, обрубив разговор. И она, прежняя, вряд ли решилась бы так разговаривать с ним — прямо, сухо, не оставляя места для его холодной отстранённости. Но они оба изменились. И, возможно, это было единственное, что их ещё связывало.

— Мне кажется, ты совсем не изменилась, — сказал Саске, медленно сократив между ними расстояние. Его шаги звучали глухо, как удары сердца в тишине. До этого они говорили, стоя по разные стороны, с безопасной дистанцией, словно между ними стояла невидимая стена. Но теперь шаги разломали её, и это движение вперёд заставило Сакуру напрячься, будто её тело само отозвалось на опасность.

— Значит, ты стал видеть хуже, — отрезала она с лёгкой, колкой усмешкой.

Саске скривил губы в знакомой ухмылке. Когда-то эта ухмылка казалась ей дерзкой и живой, теперь же — пустой, почти болезненной.

— Да и характер уже не тот, — заметил он с тенью насмешки.

— Хорошо, что заметил, — ответила Сакура, удерживая его взгляд чуть дольше, чем собиралась.

На языке у неё вертелась ещё одна язвительная фраза, но она прикусила её, словно острый осколок. Слишком легко было бы уколоть его, обвинить в холодности или ожесточении. Но стоило ей подумать о его руке, о боли, вгрызающейся в него изнутри, как слова застряли. Он стал таким не по собственной воле, это проклятие выедает его изнутри.

— Сакура, — голос его прозвучал мягко, почти осторожно, но в этой мягкости слышался надлом, — я понимаю, сейчас не самое лучшее время… но когда мы закончим здесь, я хотел бы поговорить.

Она сделала паузу, слишком долгую, чтобы это можно было назвать просто раздумьем. Её буквально разрывало на части. С одной стороны, в ней взыгрывала потребность услышать его до конца — они ведь уже не дети, не потерянные подростки, а взрослые люди, пережившие слишком многое, чтобы молчать. Но где-то глубоко, в той закрытой, закопанной области, что она хранила годами, поднимался старый яд — и хотелось сказать ему, чтобы держался подальше, чтобы исчез снова и больше никогда не возвращался.

— Давай поговорим об этом потом, — наконец сказала Сакура, и голос её прозвучал жёстче, чем она ожидала.

— Нет, — Саске качнул головой, его упрямство было почти физически ощутимо. — Никто из нас не знает, как закончится эта охота сегодня.

— Не говори ерунды! — вспыхнула она, и гнев вырвался из неё быстрее, чем она успела его сдержать. — Я и не такие проклятия изгоняла. Или ты забыл, — она сложила руки на груди, как щит, — какие миссии у нас были в Конохе? А когда мы работали на Орочимару?

— Да… — он будто улыбнулся уголком губ, но в этой улыбке не было тепла. — Хорошее было время. Странно, да? Сейчас я бы многое отдал, чтобы вернуться в то время.

— Даже так? — в её голосе зазвенело недоверие.

— Да. Со временем становишься старше и начинаешь понимать свои ошибки. — Саске говорил медленно, будто каждое слово проходило сквозь него, оставляя след. — Я уже много раз пожалел о сделанном выборе. Особенно после того, как узнал всю правду.

Сакура напряглась, едва слышно втянула воздух. — О какой правде ты говоришь?

— Об Итачи, — ответ прозвучал глухо, с той тяжестью, что невозможно подделать. — О его жертве. Я всё знаю. Именно поэтому я и хочу поговорить. Не только с тобой… но и с ним.

У Сакуры похолодели пальцы. Она всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, насколько далеко он зашёл в своих догадках. — Откуда ты знаешь, где находится Итачи? Вдруг он не пережил слияние? — её голос дрогнул, но она тут же прикусила губу, чтобы взять себя в руки.

— Сакура… — он произнёс её имя так, будто давал клятву, — я знаю, что вы живёте вместе. Несколько месяцев назад я вышел на ваш след.

— Не смей его трогать, — твёрдо сказала Сакура, но сама почувствовала, как дрожь пробегает по её пальцам. Она сжала их в кулаки, чтобы он этого не заметил. — Если ты всё знаешь, то понимаешь, какой выбор у него был. Точнее… у него не было выбора вовсе. У него есть семья и дети.

— Я не хочу навредить, — голос Саске прозвучал неожиданно мягко, и в этой мягкости слышалась неподдельная эмоция. — Я бы никогда не смог, не после того, как всё узнал. Первое время было адом — принять это, переварить… Но потом, со временем, я наконец понял его жертву. — Он замолчал, будто проглатывая тяжёлый ком. — Просто понимаешь, я столько лет один. У меня больше никого нет. Из всей моей семьи остался только он. И ты… ты тоже исчезла так резко. — Он качнул головой, и в его голосе прорезалась хрипотца, которую он явно не хотел выдавать. — Я скажу честно: я страдал от одиночества.

Сакура замерла. Ей казалось, что она слышит чужого человека — слишком откровенного, слишком обнажённого в признании. Саске, которого она знала, никогда не говорил так. И это сбило её с ног больше, чем его чёрная рука или само появление.

— Ладно, — тихо сказала она, больше для того, чтобы остановить этот поток откровений. — Когда закончим здесь, я отвезу тебя к Итачи.

— Послушай, Сакура, — он сделал шаг ближе, и воздух будто сгустился между ними, — мне и тебе есть что сказать…

Она резко подняла руку, останавливая его. — Давай потом. Я же сказала. Сейчас не то вре…

Слова сорвались и застыли у неё на губах.

Мир изменился в одно мгновение. Воздух стал вязким, давящим, будто всё вокруг лишилось движения. Наступила абсолютная тишина — даже трава перестала шелестеть, даже дыхание стало казаться громким. На этом мёртвом фоне их тела откликнулись первыми: кожа покрылась мурашками, позвоночник ощутил холод, будто кто-то провёл по нему ножом.

Саске и Сакура одновременно обернулись.

В противоположном конце поля, там, где густой лес сходился с открытым пространством, она стояла. Фигура, окружённая тенью, будто вытекшей из самой земли. Проклятие, которое они так долго искали.