Свобода

Действующие лица: Альберто, Камати

Повествование от лица Альберто

Мой новый гид назвала себя Камати. На вид ей было 20 лет. Индианка. Смуглая, и черноволосая. Красива собой, как и все в этом дворце. Но в ее глазах, в отличие от остальных, я видел не покорность и страх, а искру. Искру любопытства, а может, даже дерзости. В этом я увидел шанс, что она сможет мне помочь. Мы одели на себя неброскую одежду, подождали смену караула возле моей комнаты и вышли из нее. Камати шла впереди, уверенно кивая знакомым лицам. Здесь царила суета. Слуги спешили по своим делам. Я старался держаться в тени. Чувствовал себя мышью, пробирающейся сквозь кошачьи владения. Наконец, мы оказались в длинном коридоре, ведущем к задним воротам. Там стояла стража внутреннего дворца. Так… Они меня не видели, и я их не видел еще. Думаю, прокатит.

Камати меня приставила как своего слугу, который будет ловить птиц для ее семьи.

– Мой отец любит цапель. А этот мужчина знает все их повадки, – она говорила уверенно, но я видел, как ее рука слегка дрожит, – Госпожа Кецалли разрешила.

– Правда?, – спросил один из стражников, приподняв бровь, – Интересно. И какие же повадки цапель тебе известны?

Я пробормотал что-то невнятное об их любви к определенным ягодам, и о их способе охоты. Стражники нас пропустили. Во внешнем дворце ее вновь остановили, видимо, знакомые.

– Привет милашка Камати, вижу, ты сегодня не одна.

– Да, пропусти нас, это охотник, он будет помогать нам ловить птиц. Мне его подарила госпожа Кецалли.

– Эй, с копьем обращаться умеешь?, – сказал он, повернувшись ко мне, – Давай я сам буду ловить дичь, а ты меня заменишь на карауле?

– Кaua!

– Шучу, просто шучу!

Они нас пропустили и мы вошли в пределы города. В это время Теночтитлан уже был погружен во тьму. Хотя, так сказать было нельзя. Я не мог не восхищаться этим городом, его красотой и величием. Теночтитлан не спал. Он дышал, жил своей собственной, ночной жизнью. Ночной Теночтитлан – удивительное зрелище, особенно учитывая уровень развития цивилизации этого периода. Город будто вновь ожил. Луна, полная и яркая, висела над ним, словно серебряный глаз, наблюдающий за ним. Но не только она освещала город. Дороги и мосты утопали в свете факелов и костров. Даже некоторые каналы украшались фонарями, отражавшимися в воде. Факелы, словно светлячки, мерцали на вершинах пирамид и вдоль каналов, отражаясь в темной воде.

Казалось, будто город купался в золотистом свете. Для освещения использовался огонь от дровяных печей, светильники из жира животных лампы из глины и дерева. Было видно, что они создавали достаточно света, чтобы передвигаться по улицам и площадям города, хотя некоторые районы оставались менее освещенными, особенно некоторые отдаленные жилые кварталы, где пробивались лишь редкие огоньки. Звуки доносились отовсюду: приглушенный гомон голосов, доносящийся из домов, пение жрецов, плеск весел, отдаленный бой барабанов, музыка, редкий лай собак, даже шепот и смех влюбленных. Казалось, что для них, ночь – это лишь продолжение дня, еще одна возможность насладиться жизнью в этом удивительном городе. Сейчас этот город принадлежал тем, кто искал уединения или тайных встреч. Он словно раскрывал свою душу, показывая свою истинную сущность.

Мы шли по узким, извилистым улочкам, окруженные высокими стенами домов. На одном из перекрестков наше внимание привлекла небольшая группа людей, собравшихся у костра. Они тихо разговаривали, попивая какой-то напиток из глиняных кружек. Их лица были серьезными и сосредоточенными. Казалось, они обсуждают что-то важное, что касалось судьбы города. Мы прошли мимо, стараясь не привлекать к себе внимания. Миновали огромный рынок, который даже ночью не прекращал своей работы. Торговцы предлагали свои товары при свете факелов, а покупатели толпились вокруг них.

Религиозная деятельность продолжала кипеть ночью. Жители посещали храмы, чтобы помолиться богам и принять участие в церемониях. Мы продолжали двигаться вглубь города, все дальше уходя от главных улиц и площадей. Камати, казалось, чувствовала себя здесь как дома, несмотря на поздний час. Вскоре мы оказались в районе, где жили ремесленники. Камати говорила, что еë дом находится недалеко от этого района. Здесь было тише и спокойнее, чем в центре города. Из окон доносились звуки работы: скрежет инструментов, стук молотков (если их так можно было назвать), жужжание веретен. Гончары лепили горшки, ювелиры ковали украшения, ткачи пряли полотна. Даже ночью, когда большинство людей отдыхало, здесь продолжали создавать красоту и полезные вещи, стремясь выполнить заказы вовремя.

Каждый был поглощен своим делом. В одном из домов мы увидели кузнеца, сосредоточенно работавшего над каким-то изделием. А соседнем дворе – женщину, спокойную и умиротворенную, сидевшую на циновке и плетущую корзину. Этот район жил своей особой жизнью – жизнью труда и творчества. Здесь, вдали от суеты и шума главных улиц, можно было почувствовать истинный дух Теночтитлана, о котором говорил Тлатоани – его трудолюбие.

Камати остановилась перед одним из домов. Он был ухоженным, но ничем не от соседних не отличался, разве что у входа висела небольшая табличка с изображением цветка. От него веяло теплом и уютом, несмотря на окружающую тьму.

– Здесь, – прошептала она, указывая на один из домов, – Здесь я выросла. Это дом моей тетки, она всегда рада гостям. Иногда она бывает ворчливой, но за этим скрывается доброе сердце.

Камати жила в большом одноэтажном доме, окруженном глинобитной стеной. Стена была покрыта известковой штукатуркой. Сам дом был выбелен известью. Крыша у него была плоская, с деревянным настилом. В окнах помещения горел тусклый свет. Вокруг дома росли цветы и кустарники. Там, в саду, рос кактус, под названием опунция, с еë плоскими листьями, усеянными колючками. Что ж, никто не хотел бы случайно врезаться в нее, думаю, проблема с дисциплиной детей в этом доме решена. Ну и наказание для непослушных дьяволят придумывать теперь недолго.

Я прошел через сад, и вошел в здание. Обстановка внутри была простой: циновки на полу, несколько глиняных горшков, украшенных сложными узорами, ткани на стенах, вышитые яркими нитями, а также деревянный сундук и ткацкий станок в углу. Я вдохнул запах трав и дыма, наполнявшего комнату. В центре комнаты горел небольшой очаг. Около него стояла статуэтка какого-то божества. Мне сказали, что это бог огня. Несколько человек сидели на циновках у очага, тихо разговаривая. Они приветствовали нас кивком головы и предложили присесть. Я опустился на циновку и разглядел лица собравшихся. Это были женщины преклонного возраста. На каждой были надеты серебряные браслеты.

– Что привело тебя в наш дом, путник?, – спросила одна из женщин, – Неужто, Камати нашла себе мужа?

– Нет, пока рано говорить об этом, – Я улыбнулся, стараясь, чтобы моя улыбка выглядела дружелюбной, – Мне просто было интересно, в каком доме живет Камати.

– Камати – часть нашей семьи, – медленно произнесла другая женщина, самая пожилая из присутствующих, – Несмотря на то, что она живет во дворце, она должна сохранять связь с нашими традициями и постигать мудрость поколений, – бабуля указала на ткацкий станок в углу, – Этот станок застыл, ожидая, когда она вдохнет в него жизнь. Мы учим ее ткать ткани, как ткала ее бабка, и готовить целебные снадобья, как готовила ее мать. Иначе, что останется от Камати, когда блеск дворца померкнет? Только пустая оболочка, забывшая свое происхождение.

– И мы не позволим этому случиться, – твердо добавила женщина средних лет.

Что ж, было бы интересно узнать мнение самой Камати.

– Мы не требуем от нее отречения от дворца, – снова заговорила старейшая женщина, – Нельзя заставить Камати жить здесь, если ее сердце стремится к другому. Но мы требуем, чтобы она помнила свои корни. И это понимание сделает ее сильной, независимо от того, где она окажется.

Я понимал, что родственники от Камати не отстанут. Родственные связи в Мексике были сильными. Они проникали в каждый аспект жизни, от бизнеса до политики. Ну а в Ацтекской империи – и подавно. Для них – это основа мироздания.

Постепенно, вокруг нас собирались другие еë родственники. Мужчины с суровыми лицами, женщины с детьми на руках. Они смотрели на меня с любопытством. Я чувствовал себя как зверь в клетке, выставленный на всеобщее обозрение. Камати заметила, что я голоден, и принесла мне какие-то лепешки. Они были теплыми и пахли дымом костра. Я откусил кусок. Вкус был странным, но приятным – немного сладковатый, с привкусом кукурузы. Я поблагодарил Камати и еë родственников за теплый прием и решил осмотрелся. Захотелось немного расслабиться. Я удивился, как много в этом здании комнат: прихожая, приемная, обеденная комната, гостинная, спальня для мужчин, спальня для женщин, и кладовая. Когда я вышел на улицу, я понял, что множество домов связяны между собой, образуя небольшую общину. Между ними вились узкие тропинки, вымощенные камнем. Индюки клевали зерна прямо под ногами, не обращая на меня никакого внимания. Также отдельными зданиями были парилка и кухня. На кухне, судя по запаху, готовили какое-то блюдо с острыми специями. В центре общины располагалась небольшая площадь, на которой стоял каменный алтарь. Вокруг него были разбросаны цветы и перья.

Внезапно я почувствовал на себе чей-то взгляд. Ко мне подошел старик с морщинистым лицом. Он, вероятно, шаман или старейшина этой общины.

– Ты чужак, - наконец произнес он, - Ты не из наших мест. Ты из другого мира. Гость Камати?

– Да, - ответил я, стараясь говорить вежливо и уважительно, – Я действительно родился не здесь.

Он протянул мне трубку, набитую душистым табаком. Я неуверенно взял ее и прикурил от тлеющего уголька.

– Хороший табак, - ответил я, выдыхая облачко дыма и прикрывая глаза от удовольствия, – Очень хороший.

Старик кивнул, довольный моей оценкой.

– Мы давно ждали тебя, – проговорил старик, – Наши предки предсказали твое появление.

– И что же они предсказали?, – спросил я, выпустив еще одну порцию дыма.

Старик немного помолчал, словно собираясь с мыслями.

– Они говорили о страннике из другого мира, который принесет с собой перемены в наш мир. Хорошие или плохие – время покажет. Твое появление подобно буре. Ты принесешь с собой знания и возможности, о которых мы даже не мечтали. Но вместе с тем можешь разрушить наш уклад, наши традиции.

Я кивнул, понимая всю серьезность момента. Знал, что сохранить баланс между новым и старым будет нелегко. Меня ждет множество испытаний, непонимания и, возможно, даже вражды.

Я поблагодарил старика за табак и за душевный разговор и отправился в дом. В доме я смог немного больше поговорить с Камати. Ее жизнь тесно переплелась с ацтекской императорской семьей. Камати и остальные служанки обеспечивали функционирование дворца, комфорт императорской семьи и ее благополучие, а также поддерживали престиж власти. Она рассказывала о строгой иерархии среди прислуги, о сплетнях, плетущихся в тени дворца, о том, как тщательно выбирают ткани для их одежд императорской семьи и как следят за тем, чтобы ни одна тень не омрачила покой династии. Также, Камати участвовала в организации праздников. Особенно запомнились ей праздники в честь бога Уицилопочтли, бога войны. Подготовка к ним начиналась задолго до самого события.

Камати с трепетом вспоминала, как за несколько лун до праздника начинали отбирать самых красивых и сильных юношей и девушек для ритуальных танцев, как подготавливали тысячи перьев кецаля для украшения храмов. Камати вздыхала, вспоминая аромат какао-напитка, смешанного с острым запахом перца чили, который пропитывал весь дворец в дни празднеств. Также, она говорила, как юношей и девушек одевали в белые одежды, украшенные перьями и цветами, становясь живыми воплощениями божественной красоты, как их кормили лучшей едой, как обращались с ними с почтением, а потом… потом их вели на вершину пирамиды, к жрецам с обсидиановыми ножами. Голос Камати дрогнул, когда она дошла до этого момента.

– Сначала, – говорила Камати, – Они светились от восторга, гордясь оказанной честью, но потом… потом на их лице вырисовывался ужас, который я никогда не забуду. Я… я не могла смотреть как им вспарывали грудь, – она подняла на меня заплаканные глаза, – Я всегда отворачивалась, закрывала глаза и молилась, чтобы все это поскорее закончилось.

Я предложил ей воды, на что получил благодарный кивок. Она сделала несколько глотков, немного успокоилась и рассказала о других праздниках, более светлых, посвященных богам плодородия и урожая. Тогда дворец утопал в цветах, звучала музыка флейт и барабанов, люди танцевали и пели, благодаря богов за щедрый урожай. Даже строгие жрецы улыбались, позволяя себе немного октли (так она назвала пульке – алкогольный напиток из агавы) и шуток. Также Камати рассказала забавную историю, как она, будучи совсем юной, украдкой пробовала запрещенные лакомства, рискуя навлечь на себя гнев старших служанок.

– Я однажды, – Камати хихикнула, прикрыв рот ладонью, – Решила подшутить над жрецами. Я подменила священный напиток из агавы на обычную воду! Видел бы ты лица жрецов, когда они поняли, что вместо опьяняющего нектара пьют воду? Конечно, меня наказали, заставили три дня собирать иглы кактусов, но это того стоило!

Она замолчала, мечтательно глядя в потолок.

– А еще был праздник Тоны, бога судьбы. Тогда гадали на зернах кукурузы, предсказывая будущее каждому желающему. Мне предсказали долгую жизнь, полную приключений и… и…, – она покраснела, – И страстную любовь.

Я улыбнулся, чувствуя, как между нами тает лед. Камати, казалось, забыла о своем горе, увлеченно рассказывая о жизни, которая, несмотря на все ее тяготы, была полна ярких красок и незабываемых моментов. За свой труд, как рассказала мне Камати, она имела доступ к роскошному образу жизни и лучшему питанию. Также она упоминала о возможности продвижения по карьерной лестнице. Наиболее талантливые служанки могли стать доверенными лицами Тлатоани, влиять на принятие решений и получить влияние.

– Представляешь?, – воскликнула она, сверкнув глазами, – Я могу стать управляющей!

Слова Камати меня заинтриговали. Неужели эта система, основанная на рабстве, действительно могла предложить что-то большее, чем просто выживание?

– Но это редкость, – добавила Камати, словно прочитав мои мысли, – Очень большая редкость. Да и, работа их нелегка. Они вынуждены постоянно находиться с Тлатоани и многими другими влиятельными господами, отчего их жизнь, временами, бывает напряженной. Одно неверное слово, один неверный совет, и можно потерять все, включая голову. Не каждый способен вынести это бремя. Я и сама боюсь Тлатоани, если он не в духе.

Я спросил у нее, что именно она делает, чтобы заслужить повышение. Камати вздохнула и начала рассказывать о тяжелой работе и необходимости постоянно угождать господам. В ее словах сквозила прослеживалась какая-то упрямая решимость. Было видно, что она хотела вырваться из этого круга, доказать себе и другим, что достойна большего. Она сильная, и я верил, что у нее получится. Глядя на нее, я и сам чувствовал, как во мне просыпается какая-то забытая решимость. Всегда считал себя реалистом, человеком, который знает свое место. Но, может быть, я просто боялся рисковать? Может быть, и мне пора перестать плыть по течению и начать бороться за то, чего я действительно хочу? Камати рассказала и о том, как она впервые попала во дворец. До него, она проходила специальное обучение, основы медицины и многие другие важные навыки: этикету, танцам и музыке. В сам дворец ее привезли совсем юной, почти ребенком. Она, оторванная от семьи, помнила тот страх и растерянность. Помнила холодные, безразличные взгляды надсмотрщиков, оценивающих ее, словно скот на рынке. И там, во дворце, она научилась самому важному умению – угождать.

– Первые месяцы были кошмаром, – прошептала она, – Я не понимала правил, боялась сделать что-то не так. Но я всегда чувствовала себя чем-то большим, чем просто служанкой.

Также Камати рассказала мне о возможности работать в зоопарке Тлатоани и подменять тамошнюю служанку. Говорит, что ее тянет туда больше, чем к организации праздников, и поэтому ищет возможность сменить свое ремесло. Я слушал её, и меня поражала эта перемена. Камати, такая яркая и энергичная, вдруг нашла себя в заботе о животных. Она говорила о криках экзотических птиц, о мягком мурлыкании ягуаров, которое она так любила слушать. Рассказала о маленькой обезьянке, которую выкормила. Она говорила о том, как чистит клетки, как кормит животных, как наблюдает за их поведением. В её голосе звучала такая нежность, такая неподдельная забота, что я не мог не поверить в её искренность.

– А ты?, – вдруг спросила она меня, – Ты ведь здесь не просто так?

Я мялся, не зная, как объяснить ей свои сумбурные желания. Работу. Я хотел просто найти здесь работу. Но это звучало бы жалко, словно я не ставил над собой никаких целей, кроме выживания.

– Хочу быть полезным, – наконец выдавил я, – Найти свое место.

– Полезным? Это хорошее желание, – улыбнулась она, – Дворец – это не лучшее место для этого. Здесь все заняты собой, своей выгодой, своим местом под солнцем. Твоя ценность определяется исключительно тем, как ты нравишься высшим слоям общества. Я не хочу тебя отговаривать, просто предостерегаю. Если ты действительно намерен заняться чем-то полезным, найди место, где тебя не будут подозревать в корысти. Может быть, вдали от дворца, в провинции. Там люди живут проще и ценят доброту.

– Да вот только, быть полезным, это не совсем стремление. Это приказ. Приказ Тлатоани. И я не могу ни нарушить его, не избежать. И выполнив его приказ я, возможно, заполнил бы пустоту в своей душе. Поэтому, утром, я вернусь обратно и продолжу служить ему, но все же, мне иногда требуется немного свободы.

Но все таки, я и сам не верил тому, что говорил. Ведь в прошлой жизни, я тоже был «полезным». Но это не уберегло меня от участи быть убитым своим нанимателем. И вот теперь я, пытаюсь избежать повторения этой истории, но получится ли у меня это? Я стремился поверить в благоприятный исход, полагая, что на этот раз учел все ошибки и стал умнее, но эхо прошло подрывало эту уверенность. Мне нужно быть бдительным, анализировать каждое действие, каждое слово своих нового нанимателя. Тогда я выживу.

Вернулись мы во дворец поздней ночью. Луна клонилась вниз, но солнце еще не начало всходить. Повезло, что мое отсутствие не было замечено Тлатоани. Так получилось, что этой ночью я не спал. Поэтому, я чувствовал небольшую усталость и мне очень нужно было отоспаться.