Город посреди озера

Действующие лица: Хуан

Повествование от лица Хуана

Дорога заняла целую вечность, выматывающую и однообразную, но постепенно город, казавшийся издали сказочным миражом, приобретал все более четкие очертания. И тогда я увидел его во всей красе: он стоял прямо на островах, разбросанных посреди водной глади, по которой плавали десятки лодок и плотов, перевозящих людей и вещи от острова к острову. Мой взгляд скользнул к береговой линии, где в воде были возведены массивные дамбы. Возле них располагались рукотворные островки-огороды, использовавшиеся для земледелия. На них, сгорбившись под палящим солнцем, копошились темные, почти неотличимые друг от друга с этой дистанции фигуры земледельцев, напоминавшие усердных муравьев. Сюда доносился лишь смутный, едва различимый гул их голосов, утопающий в постоянном шуме воды.

Достигнув окраины, я почувствовал сковывающую неуверенность, внезапно нахлынувшую на меня, словно холодная вода. «Что делать дальше?» – раздумывал я, колеблясь, стоит ли входить в этот незнакомый мир. Но где-то в глубине души теплилась надежда, упрямая и яркая: там, за этими высокими стенами, меня точно ждет что-то необыкновенное, нечто, ради чего стоило проделать этот долгий и изматывающий путь. Собравшись с духом, я двинулся к городу, словно ныряя в неизвестные воды. Подходом к нему служила массивная каменная дамба, уходящая далеко в озеро, по которой я и решил пройти. Мое первое потрясение ждало меня здесь же: дамба оказалась невероятно широкой, гораздо шире, чем я мог предположить, глядя на нее издалека. По ней могла бы маршем пройти целая армия в десять шеренг.

И тут случилось нечто, заставившее мое дыхание прерваться: арбалет, который я держал в руке, словно ожил. Я почувствовал, будто в дереве рукояти забилась вторая, чужая жизнь. Арбалет начал пульсировать, меняя раскраску, став теплым и живым, словно я держал бьющееся сердце. Арбалет начал пульсировать, меняя раскраску и становясь теплым и живым, словно я держал бьющееся сердце. Вдруг он покрылся причудливыми перьями и неизвестными письменами, а геометрические символы, которых я никогда прежде не видел, начали мерцать загадочным светом. Теперь дерево арбалета переливалось оттенками красного, под пальцами возникла рельефная резьба, а перья, которых не было секунду назад, замерцали переливающимся, почти ослепительным сине-золотым цветом, напоминая крылья райской птицы из далеких южных джунглей.

– Что это, черт возьми? – пронеслось в моей голове. Сразу же по спине побежали мурашки: – В нем скрыта магия? Он так реагирует на город?

Тепло арбалета усилилось настолько, что начало обжигать ладонь. Хотя я инстинктивно попытался разжать пальцы, они не слушались, словно приклеенные к дереву, которое теперь казалось теплым, как живая плоть.

Внезапно арбалет издал тихий, едва различимый звон, словно колокольчик. В тот же миг я почувствовал легкий, но отчетливый толчок где-то в самой глубине сознания – будто чей-то палец коснулся моего мозга. Разум мгновенно наполнился смутной, необъяснимой тревогой, хотя физически я не ощущал никакой боли или дискомфорта. Мной овладело странное чувство: я был одновременно напуган до оцепенения и заворожен до глубины души. Решив не терять времени и не поддаваться страху, я продолжил свой путь по дамбе, не сводя глаз с преобразившегося оружия. Цвета на нем становились все более насыщенными и яркими, узоры – более сложными и витиеватыми, словно этот артефакт, пробудившийся ото сна, пытался что-то мне сказать, предупредить или направить. Казалось, будто невидимый резчик творил прямо на моих глазах настоящее произведение искусства.

Вдруг, почти у самого конца дамбы, арбалет замер, словно достигнув пика своей трансформации. Он снова стал холодным, а свечение, исходящее от него, стало ровным, постоянным и тусклым, но от этого не менее, а возможно, даже и более зловещим. И в тот миг, когда я наконец спрыгнул с края бесконечной дамбы на утрамбованную землю, то пожалел о том, что решил прийти сюда. На другой стороне стояли два солдата в накидках из хлопковой ткани ярко-желтого и синего цветов, с копьями и щитами из дерева, обтянутого кожей и покрытого перьями. Их доспехи, хоть и выглядели экзотично, несли на себе следы службы: царапины на щитах и потускневшую в некоторых местах краску.

Они заметили мое приближение и мгновенно напряглись, отчего мое сердце бешено заколотилось в груди, и тогда я понял, что, кажется, пришел в какой-то наблюдательный пункт. Я начал медленно приближаться к ним, стараясь не делать резких движений, держа руки на виду. Лица их скрыты под шлемами из кожи, но они явно враждебны ко мне. Это была не реконструкция и не съемки исторического фильма. Все выглядело слишком реально: не театральные костюмы, а практичная, прошедшая через многое амуниция. Это точно не современность и, возможно, даже не мой мир. Доспехи, копья — все говорило о другом времени, другой культуре.

Прищурившись, словно пытаясь разглядеть меня получше, один из стражников поднял руку, призывая остановиться.

– Кто ты такой? И что тебе здесь нужно?, – прохрипел один из воинов, шагнув вперед и направив в мою сторону острие копья. И я четко, без малейшего искажения, услышал и понял его, хотя их язык был непривычен для слуха. Он индейский, но почему я его понимаю?

С понимания того, что тот самый толчок и стал даром преобразившегося арбалета, стала осознаваться вся опасность моего положения: я понял фразы, но не знал ни правил, ни последствий моей дерзости. Я все еще был абсолютно слеп в том, что касалось местных правил, обычаев и последствий моего незваного вторжения.

– Что за одежда на тебе? Она не похожа на нашу, – бросил второй солдат, оглядывая меня с ног до головы пренебрежительным, изучающим взглядом. Его слова звучали как приговор.

Я посмотрел на свою современную одежду, синтетическую, с молниями, и осознал, насколько чужеродно и подозрительно я здесь выгляжу. Это не реконструкция и не кино. Напряжённая атмосфера и опасное оружие, которое они держали, ясно говорили о том, что эти люди не из нашего времени. Доспехи, копья, сам тип лиц — все кричало о другой эпохе, другой культуре. Точно не современной, и, глядя на непривычную эстетику, я с ужасом подумал, что, возможно, даже фантазийной.

Я мгновенно, почти рефлекторно, опустил арбалет, чтобы он не воспринимался как угроза, и замер на месте, не зная, как себя вести. Почувствовал себя незваным, чужим, застигнутым на месте преступления в незнакомом и явно враждебном мире. С ужасом подумал, не закончится ли моя прогулка здесь, зная, что любое неверное движение может спровоцировать немедленную агрессию. Их лица оставались непроницаемыми, но чувствовалось, что мое поведение, моя растерянность вызывают лишь большее недоверие. Нужно действовать осторожно, чтобы не навлечь на себя гнев стражи. Необходимо собраться с мыслями и найти выход из ситуации, пока не стало слишком поздно.

Вскоре подошел человек со шлемом, украшенным длинными радужными перьями, которые колыхались при каждом шаге, а в руке он сжимал массивную дубинку, усеянную острыми лезвиями. Его плащ был расшит сложными геометрическими узорами, а на шее болталось ожерелье из крупных клыков какого-то хищника. Он двигался с уверенностью, выдававшей опытного воина, и, вероятно, начальника караула. В его свободной руке был зажат сверток из грубой, похожей на папирус, бумаги.

– Ты пойдешь с нами, - заявил он приказным тоном, – Подчинись приказу! Сам Тлатоани распорядился! – его голос, усиленный шлемом, прозвучал гулко и отрывисто, – И что за ритуальный жезл у тебя в руке? – Его взгляд упал на арбалет в моей руке, а брови нахмурились, – Отдай его! Немедленно!

Арбалет забрали, а меня самого взяли за предплечье и потащили в пределы города и тогда я понял – это Теночтитлан! Слышал о том, что столица Мексики, Мехико, построена на его руинах. Значит, я попал во времена Ацтекской империи.

Подавляющий своим масштабом, город вырастал из воды как гигантское сплетение десятков островов, разделенных многочисленными каналами. Шум города накрыл меня волной: гул голосов, скрип дерева, плеск весел. Жилые дома простолюдинов походили на одноэтажные коробки и были слеплены из тростника и глины. Некоторые из них стояли на сваях, вбитых в илистое дно, видимо, из-за болотистой, неустойчивой местности. Они показались мне унылыми, тесными, с крошечными оконцами без стекол.

Мы проследовали по широкой улице, минуя открытые дворики, где женщины мололи зерна. Их движения были отточены долгой практикой до автоматизма, ритмичны и почти медитативны. Мы проходили мимо ярко раскрашенных храмов – охрой, синей лазурью, белой известью. Казалось, здесь собрались лучшие мастера своего дела, чтобы создать это великолепие. Повсюду стояли зловещие статуи богов и алтари с подношениями: цветами и едой. На улицах кипела жизнь, жители сновали по своим делам, их лица сосредоточены, редко кто улыбался. Их одежды из ярких тканей были расшиты разноцветными нитями, сложными геометрическими узорами и фигурами животных. Мужчины носили набедренные повязки, а женщины — длинные юбки до лодыжек и блузы, доходившие до бедер, причем вся их одежда была пестрой и украшена замысловатой вышивкой. На плечах у них была треугольная накидка, завязывавшаяся на груди.

Были и люди с опущенными взглядами, чьи наряды были более невзрачны: обесцвечены, сшиты из грубой ткани и покрыты пятнами грязи. Видимо, они – прислуга.

Мы миновали рыночную площадь, где торговали всем, что только можно себе представить: какао-бобами, изумрудными и золотыми перьями невероятной красоты, кукурузой разных цветов, чили, тыквой, сапоте, грубыми и тончайшими тканями, керамикой – от простых горшков для похлебки до расписных ритуальных ваз, пластинами бирюзы и нефрита, изящными изделиями из золота, пряностями, целыми горами свежих цветов и благовониями. Голоса стояли оглушительные: торги, призывы, споры. Всюду был слышен звон ткацких станков и гончарных кругов. В одном месте мое внимание привлек лавочник, ловко жонглирующий связкой спелых авокадо. В другом – старик, плетущий корзины из лозы с такой скоростью, что казалось, будто его руки принадлежат не человеку, а роботу.

Меня привлекали изделия местных ремесленников: тонкая резьба по дереву и камню, вышитые вручную циновки, расписная посуда со сценами охоты и мифами. В каждом предмете чувствовалась душа мастера, его любовь к своему делу и времени, потраченному на это в мире без машин. Внезапно меня привлек яркий блеск у прилавка ювелира, где несколько женщин, словно зачарованные, застыли, любуясь ожерельями. Безупречно ограненные камни вызывали на лицах девушек не только восхищение, а их глаза выражали тайную надежду когда-нибудь обладать такой роскошью.

Однако был еще один товар – рабы с их изможденными лицами, полными отчаяния и пустоты в глазах. Они стояли на коленях, связанные, с деревянными колодками на шеях.

В этом гомоне люди пялились на меня, шушукались, показывали пальцем в мою сторону и расступались перед моей «стражей». Некоторые дети даже подходили близко к нам, но их тут же, с испуганными лицами, одергивали матери, пряча за свои длинные юбки. Чувствовалось всеобщее, почти инстинктивное подчинение строгому, железному порядку, царившему в этом городе. Перед марширующими патрулями солдат все затихали, и в этой тишине резко раздавались крики надсмотрщиков. Было видно, как люди опускают взгляды и перед людьми в изысканных белых одеждах и плащах, украшенных перьями – видимо, являющимися знатью. Расступались они также и перед стариками в голубых одеждах – по-видимому, жрецами.

Мои конвоиры не замедляли шаг, уверенно ведя меня вглубь города, к огромному храмовому комплексу, возвышавшемуся над всем Теночтитланом. Постепенно мы пришли к глинобитной стене высотой в два человеческих роста, отделявшей участок от остального города. «Строят вторую линию обороны?» – промелькнуло в голове. Стена испещрена резьбой, изображавшей змей, богов и мифических существ, пожирающих сердца. Пройдя мимо стены, я понял, что это ритуальный центр города с множеством храмов и алтарей. Над всем возвышалась огромная пирамида, украшенная рельефными изображениями богов, сиявшая под лучами солнца. Ее усеченная вершина была увенчана двумя храмами, к которым вели ступени, а пылавший там огонь извергал черный дым, расстилающийся по небу. Вокруг пирамиды располагались другие здания – меньшие храмы и, видимо, дома жрецов.

По мере приближения к храмовому комплексу шум города стихал, сменяясь гулким эхом в окружении массивных стен. С каждым шагом атмосфера становилась все более напряженной. Звук труб и барабанов казался все более пугающим, и мне повсюду чудилось, будто жрецы наблюдают за мной из-за каждой колонны и темных проемов. От все более ощутимого запаха дыма, благовоний, пыли и свежей крови сердце бешено колотилось в груди, предчувствуя неминуемое. Ледяной ужас пронзал насквозь. Дорога к алтарю смерти? Или в конце меня ждет нечто невообразимое, мучительнее жертвенного ножа? Мне стало немного спокойнее, когда мы свернули с дороги и прошли дальше.

Наконец, мои конвоиры остановились у массивных ворот, ведущих во внутренний двор дворца, где стояли стражники в полном вооружении. Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, но не произносили ни слова. Сердце забилось чаще, когда увидел дворец. Неужели меня ведут к самому правителю? Но зачем я ему? Сейчас мне предстоит это узнать – или же проститься с жизнью.