Проклятый мир

Действующие лица: Хавьер.

Повествование от лица Хавьера.

Приказ Тлатоани открыл передо мной путь к перерождению, а сам он стал новым шефом для меня. Меня зовут Хавьер. Я родом из Кульякана. Там солнце палит нещадно, а слабые дохнут первыми. Отца я никогда не видел. Свалил наверное, как только узнал, что мать беременна. А мать… она старалась. Возилась со мной, а потом потухла, как свеча. Помню лишь обрывки по ней: край белого платья, тихий голос, читавший на ночь. А потом и это пропало. Исчезло последнее тепло.

В пять лет я стал сиротой и попал в приют. Жизнь там – бесконечная, изматывающая борьба. Борьба за все: за еду, за место, чтобы тебя просто не трогали. Голод стал моим постоянным спутником – не просто желанием поесть, а болью скручивающей живот и напоминанием: ты – никто. Воспитателям было плевать. Лишь во время редких проверок мэрии все проходило гладко. А что творилось в головах у нас после отбоя – страх и злость – никого не колыхало.

От матери мне досталась ее тихость и фамилия Саламанка. Поэтому я стал белой вороной. Другие пацаны чувствовали мою неуверенность за версту – любая попытка быть не таким как они, любая искра заинтересованности на уроке – все это было поводом.

Однажды меня загнали в дальний угол внутреннего двора, где сушилось белье. Мои кулаки сжимаются каждый раз, когда вспоминаю это. Меня избили так, что ребра поломались. Боль в груди была адской, каждый глоток воздуха обжигал изнутри. В голове стучала одна и та же мысль: я ведь старался. Старался не высовываться, старался угодить, старался стать невидимкой, лишь бы меня оставили в покое. А в итоге получил только пинки, синяки, сломанные кости и страх. Страх, что если хоть раз снова позволишь себе быть собой, то все повторится вновь. Что моя учтивость и тяга к книгам были не преимуществом, а мишенью.

И в тот самый момент, когда боль достигла пика, внутри что-то щелкнуло. Вся эта детская вера в справедливость и надежда, что завтра будет лучше – окончательно рассыпалась в прах. Мир показал свое настоящее лицо – без жалости, без пощады. Кому ты нужен, чужой? Никому. И до твоей боли никому нет дела.

Тогда до меня и дошло: спасение в душе, превращенной в броню. В тот день, в муках и унижении, умер один Хавьер Саламанка – тихоня, любивший книги, – и родился другой, в глазах которого появилась сталь, а в сердце – лед. Я собственными руками похоронил в себе того мальчишку, что гордился своими знаниями, и выкопал из глубины души другого – жесткого, циничного, расчетливого, готового дать отпор целому миру. И я поклялся себе: больше никто и никогда не заставит меня снова почувствовать себя жертвой.

Я перестал тянуть руку на уроках. Даже зная ответ, молчал как рыба. Стал сбегать с занятий, болтаясь по пустырям – вдали от посторонних взоров. Последствия не заставили себя ждать: оценки полетели вниз, а воспитатели тут же махнули на меня рукой: «Очередной серый». Но их равнодушие меня только устраивало. Тогда я стал по-настоящему свободен.

От книг, выдававшихся в приюте, меня начало воротить. Эта никчемная макулатура о выдуманных героях и их победы… теперь она вызывала лишь горькую, саркастичную усмешку. Я понял, что здесь, внизу, единственной правдой – это сила. Пришлось усвоить главное, незыблемое правило приюта – здесь выделяться опасно. Честных и правильных здесь не уважали – их ломали первыми. Приют был стаей койотов. Если ты овца – тебя просто загрызут. Выживает сильнейший, а не самый умный или вежливый. Так я и решил: буду тем, кого боятся, а не тем, кого презирают.

Я научился надевать маску безразличия. Ни единой мысли наружу, ничего, что могло бы выдать слабость. Став тенью, я крался по затворкам и внимательно изучал повадки вожаков здешнего «прайда». Их сила была построена на страхе. Чтобы перестать зависеть от них, я решил выковать свою собственную – в изнурительных тренировках. Спортзалом стали грязный двор и сырой подвал, учебниками – уличные драки. Я выжимал из себя все, пока сознание не затуманивалось от усталости. Ладони стирались в кровь о шершавый канат, но уже не боялся боли. Она стала моим маэстро – безжалостным учителем, тыкавшим меня в мои слабые места, чтобы я знал, что нужно закалить завтра.

Сны больше мне не снились. Ни видений зеленых долин, ни спокойных улиц городов, о которых читал в старых книжках. Лишь изредка прорывались кошмары, резко, словно внезапный ливень, возвращая меня в шкуру того глупого мальчишки, которого когда-то растерзала жизнь. Просыпаясь в поту, я сжимал кулаки и снова шел в тот самый сырой подвал или на рассветный двор – оттачивать свою новую личность.

Все началось с малого – с кошельков на рынке. Сначала сердце предательски колотилось, выдавая страх, но с каждой удачей рос и кураж. Я стал тенью в городских закоулках, научился ускользать от погонь, видеть слабину в людях и нажимать на нее. Быстро понял: никому нельзя верить. Я учился чувствовать, когда нужно замереть, когда – бежать, не оглядываясь, а когда – смотреть в глаза опасности и блефовать. Вся жизнь здесь была игрой на выживание. Постоянной проверкой. Удача придавала смелости, неудача – злила еще сильнее.

Однажды я нашел нож и понял – пора браться за дело серьезнее. Выбрал для пробы лавчонку на окраине – маленькая, убогая, вонявшая плесенью. От ее вида веяло таким отчаянием, что казалось, она сама просила, чтобы ее ограбили. Дряхлый старик казался легкой добычей. Я вошел, пытаясь казаться грозным, ткнул ножом в его сторону и потребовал песо. Но с первой же секунды все пошло не так. Он не испугался – только презрительно хмыкнул. И тогда стало понятно – я просчитался. Этот старик оказался не просто мешком с деньгами, а человеком со связями.

– Парень, ты ошибся дверью. – он медленно кивнул куда-то за мою спину, и я почувствовал, как в узкой лавке стало еще теснее. – Здесь таких, как ты, не жалуют.

Я обернулся – передо мной встали двое здоровых громил, сплошь покрытых татуировками. Нож в руке, еще секунду назад внушительный, вдруг стал похож на зубочистку. Инстинкт, выточенный месяцами выживания, кричал одно: «Беги!».

Рванул к выходу. Не вышло. Первый громила перегородил путь, закрыв собой весь дверной проем, а второй, ухмыльнувшись, хрустнул костяшками. Его удар обрушился на переносицу с силой молота.

Со мной не церемонились. Лицо быстро превратилось в кровавое месиво. Во рту стоял привкус железа, а по щекам предательски текли слезы. Каждый новый удар был очередным уроком – жестоким и наглядным, доказывающим мне мою ничтожность.

Меня затолкали в какую-то темную подсобку и швырнули на бетонный пол. Я попытался встать, но тело не слушалось, отвечая болью на любое движение. В ушах стоял гул, в глазах плавали черные пятна. Сквозь накатывавшие волны тошноты и унижения я слышал приглушенные голоса, в которых было невозможно разобрать слова, лишь насмешливый тон. Когда дверь распахнулась, в проеме возник высокий и худой силуэт в плаще. Он приблизился, и с ним пришел запах – аромат табака, смешанный с чем-то химическим, от чего по коже пробежали мурашки. Я не видел его лица, но чувствовал на себе изучающий взгляд. И в этот миг чья-то рука грубо впилась в волосы и резким, унизительным рывком заставила голову запрокинуться. Передо мной расплылось его лицо – с мерзкой ухмылкой.

– Ну что? Думал, самый умный? – спокойным голосом спрашивал он – Думал, это сработает?

Он достал из кармана пачку купюр – розовых песо, и помахал ею перед моим лицом.

– Значит, деньги нужны? Хорошо, но сначала заработай их. Ничто в этой жизни не дается просто так.

– Что… мне сделать? – из пересохшего горла вырвался лишь хриплый шепот.

Я был готов на все. Абсолютно на все.

– Ты будешь делать то, что скажу и когда скажу. И тогда, возможно, твоя жизнь не закончится в сточной канаве. Откажешься – станешь трупом. Выбор прост: умри как никчемный отброс или стань полезным. Решай.

Выбор без выбора. Я сбежал из приюта и стал подручным у картеля. Так в тринадцать лет закончилось мое детство. Мне определили роль посыльного – что еще можно поручить щуплому щенку? Объяснили на пальцах: если потеряю пакет – потеряю жизнь. Я переносил пачки купюр, пакетики с пробниками, записки с цифрами, где любая могла стать смертным приговором. Меня научили не выделяться. Двигаться как все – не быстрее, не медленнее. Смотреть под ноги, но видеть все вокруг. Одеваться в серое. Я выучил маршруты, стражей порядка, и конкурентов, при виде которых нужно было растворяться в толпе. Я стал тем, кого не замечают, но кто всегда в движении.

Иногда, проходя через свои кварталы, я видел пацанов, гоняющих мяч. Их визг, полный настоящей радости, на секунду будил во мне того паренька, что когда-то тоже умел смеяться, но я тут же глушил это шевеление внутри. Они были стаей ягнят, а я уже стал волком. Дороги назад не было. Я разворачивался и уходил, сливаясь с серым потоком улиц, оставляя за спиной чужое, недосягаемое счастье.

Однажды меня подставили. Враждебная группировка подослала подставных покупателей, которые мастерски отрезали все выходы, заманив на заброшенную стройку. Пришлось иметь дело с тремя. Первому, бросившемуся на меня, я вогнал колено в пах. Второй, ошеломленный, получил ребром ладони по горлу и, рухнул на пол. Третьего я просто толкнул, заставив споткнуться о арматуру и удариться головой. Вся схватка заняла меньше минуты. Добивать их не стал – просто собрал рассыпавшиеся пакеты, проверил, все ли на месте и растворился между бетонных стен.

На следующий день меня вызвали к боссу. Он молча положил на стол фотографию одного из тех парней – того, что ударился головой.

– Говори, – коротко приказал он.

Я изложил все как было. Четко, без приукрашиваний. Он слушал, медленно барабаня пальцами по столу.

– Быстро, эффективно, и без лишнего шума, – произнес он наконец, – Ты действовал разумно. Многие на твоем месте растерялись бы. А у тебя есть huevos, чтобы принимать такие решения.

С того дня моя работа изменилась. Меня подняли выше простого курьера. Теперь я приносил не только деньги и образцы, но также оружие, и специальные посылки – телефоны с одним номером, которые нужно было вручать определенным людям. Мне доверили скутер, и я стал перевозить более весомые грузы через весь город, лавируя между машинами, зная расписание и маршруты каждого полицейского патруля. Мне поручали слежку за конкурентами: часами сидеть в машине с тонировкой, записывал, кто приходит и уходит, отслеживал их курьеров, вычислял маршруты и точки встреч. Надежность была моим единственным щитом здесь. Ошибка означала смерть. Я видел, что происходило с теми, кто ошибался. Их уводили, и они больше не возвращались. Поэтому каждую задачу я старался выполнять как надо и вовремя.

В какой-то момент я получил новое задание. Босс пообещал, что после этого я поднимусь еще выше. Отказываться было нельзя. Достаточно было кивнуть – и меня уже вели по узкой лестнице вниз, в подвал старого склада. Внизу пахло сыростью и кровью – обычный запах картеля. Я шел, чувствуя, как спина сама собой выпрямлялась, а кулаки сжимались до побеления костяшек. Передо мной на коленях сидел связанный парень с опухшей щекой и фиолетовым синяком под глазом.

– Ты сам сделал свой выбор, – сказал кто-то из старших, посмотрев на связанного с презрением, а затем передав мне кастет, – Мы считали его своим, а он решил, что может воровать у нас. Маленькие дела, но большая наглость. Твое посвящение начинается сейчас. Избавься от него.

Очередная проверка, но не лояльности и не жестокости. Лояльность я доказал, бегая как заяц с пакетами по всему штату. А жестокости здесь у всех с избытком. Это акт посвящения. Разрыв последней нити, связывающей меня с тем мальчишкой, который еще мог сомневаться и жалеть.

Я развернулся к нему. К этому pendejo. Тощему, но жилистому. С кривой, явно самодельной татуировкой. Он смотрел на нас со злобой и презрением. Как щенок, загнанный в угол. И в этом была какая-то знакомая дикость, которую я когда-то носил в себе.

«Тихий мальчик с книжкой».

Тень того Хавьера мелькнула перед глазами, вызывая тошноту. Он был слабым. Был жертвой. Таких, как он, здесь просто стирают в порошок.

– Ну что, будешь послушным, – прохрипел парень, усмехаясь сквозь разбитые губы, – чтобы тебе бросали кости со стола хозяев?

Будто бы у меня был выбор. Жизнь уже давно все решила за меня.

– Думаешь, ты свой? Думаешь, если станешь верной собачонкой, тебя не сожрут свои же, когда выполнишь грязную работу? Ты для них расходный материал. Как одноразовый шприц.

Его слова ударили в самое слабое место – прямо в тот страх, который я тщательно скрывал.

– Нет, – сказал я тихо, сделав шаг вперед и натянув кастет, – Просто понял: правила не обсуждают. Их либо принимаешь – либо тебя ломают. Третьего не дано.

Первый удар пришелся точно в переносицу. Взгляд парня помутнел от шока и слез, но он не закричал. Только хрипло выдохнул что-то неразборчивое, но в его взгляде – даже сейчас, сквозь боль и кровь – был не страх и не просьба, а все та же немая злоба.

– А что? Думал, ты особенный? – продолжал я, уже не слыша голосов за спиной, – Что ради тебя станут отменять правила?

Второй удар – губа лопнула. Третий удар – скуловая кость треснула. Четвертый удар, в солнечное сплетение, заставил его тело согнуться пополам, и он рухнул на бок, захлебываясь кровью. Я наклонился, впился пальцами в его волосы и дернул голову вверх.

– Ну давай же, hombre! – крикнул кто-то сзади.

– Слабый глупец. Будь у тебя больше ума, ты был бы на моем месте.

Пятый удар, в висок, добил его. Парень больше не дергался, только кровь растекалась по бетону. Резкий хлопок за спиной вернул меня в реальность.

– Горячая кровь у парня, – сказал первый голос.

– Он просто наконец признал, кем стал, – констатировал второй, старше, – И теперь он с нами по настоящему.

Я стоял, не вытирая рук, ощущая, как вес кастета стал вдруг непривычно тяжелым, а пальцы задеревенели. Он не был мне врагом. Он просто был моим отражением. И теперь путь назад окончательно сожжен, но я не чувствовал ни боли, ни сожаления. Только ярость на мертвого дурака и на весь этот проклятый мир, где выживают не лучшие, а те, кто готов первым нанести удар.

Шли годы, делая свое дело. Я закалился и вошел в костяк картеля – став его бойцом. Одним из лучших в отряде. Командир ставил меня на все серьезные операции. Не потому что был самым безрассудным, а потому что считал, что на меня можно положиться. Мне доверяли, и это доверие было заслужено делом, а не словами.

С каждым днем я набирался уверенности. Город сделал из меня хищника. За спиной остались десятки операций. Выбивание долгов, перестрелки с копами, шантаж, насилие, угон машин, взломы квартир, торговля веществами, похищения и разборки с конкурирующими бандами – все то, что когда-то казалось отвратительным, теперь стало обычной работой.

Целая жизнь уместилась в девять лет под крышей картеля. Мои навыки, отточенные до автоматизма, помогли банде расширить дело. Я узнал все тропы и лазейки, все слабые места этого города. Выучил наизусть все грязные секреты и потайные ходы – они стали моей дорогой наверх. Шрамы на теле – не память о боли, а отметки о пройденном пути. Каждый шрам – это урок, который я усвоил. Доказательство, что мне удалось выжить и стать крепче.

Связи нашего босса с «Синалоа» открыли дорогу к серьезным деньгам, но не к счастью. Оно осталось в там, в прошлой жизни. И каждый раз, глядя в зеркало, я видел все более отполированную маску. Настолько твердую, что уже не понимал, где кончается она и где начинаюсь я? И это пугало, ибо был уверен в том, что под ней ничего нет. Лишь пустота.

Я смотрел, как умирают другие – кто-то в перестрелке, кто-то в багажнике машины, Я ждал своей очереди, но со временем смерть перестала быть чем-то страшном. Она стала просто частью пейзажа. Тревожило меня совсем другое – мысль, что я умру, так и не узнав, что значит жить по-настоящему. Не выживать, не бороться, а именно жить. Сидеть на рассвете где-нибудь в деревне, где слышно только петухов и колокол церкви. Просто молча смотреть на то, как солнце встает, освещая горы, и не думать о том, что будет завтра. Но я навсегда лишен этого. И это пугало меня сильнее любой пули.

Мой путь закончился рано, на двадцать втором году. Я и не надеялся протянуть дольше, с такой работой. Все было ясно с той самой секунды, когда впервые взял нож. Шансов не было с самого начала. Рожденный в грязи, выросший среди падальщиков, не станет ничем другим. Да и особо я не пытался выкарабкаться, если честно. Спасения не было. Я это знал.

Пробиться наверх здесь – чудо из чудес. Дожить до седин – несбыточная мечта. Половина наших не дожила и до двадцати. А мой конец пришел из-за одного придурка – сынка местного дона. Мы тогда взяли под контроль целый город, но в ответ пришли не полицейские – пришла армия. Настоящая, черт возьми, армия с бронетехникой.

Я занял позицию на крыше, с модифицированным AR на автоматическом огне, готовый встретить их. Внизу творился настоящий ад, который мы сами и призвали. Солдаты методично зачищали квартал за кварталом, выкуривая нас, как крыс. С моей высоты было видно, как в разных концах города полыхали дома. По этим пожарам можно было отслеживать, как они продвигаются. Мы явно переоценили свои силы, когда подумали, что сможем удержать город.

– Все равно мы все здесь сдохнем, – мысль прозвучала в голове спокойным голосом, констатируя неизбежное.

Солдат, поднявшихся на крышу, я встретил огнем. Палил, пока магазин не опустел. Перезарядился и снова начал стрелять. Но силы были не равны, и вскоре автоматная очередь прошила мне живот. Сначала – адская боль, потом все поплыло перед глазами. Тепло покидало тело вместе с кровью, в ушах стоял звон, а над головой проплывало серое небо.

Наконец-то смерть. Надоело бороться.

Потом наступила тишина. Даже боль отступила, сменившись холодом, пробирающим до костей.

И все. Ни адского пламени, ни света в конце тоннеля. Просто… ничего. Осязаемое ничего.

Я ждал… хоть чего-то, но была лишь пустота, и тогда меня накрыл такой страх, на фоне которого даже самые жестокие перестрелки казались детской игрой. Возникло ощущение, будто меня вышвырнули в открытый космос. Там не на что опереться, некому крикнуть. И тогда я отчаянно захотел назад. К боли, к грохоту войны, к любым мукам. Любой кошмар был лучше этого небытия.

Но, неожиданно в этой пустоте проступило видение – девушка в белом платье. Не Богоматерь Гваделупская в сияющем ореоле – а простая индианка, в платье, какие носят девушки из горных народностей. Она молча улыбнулась и протянула руку. Душа, уже почти рассеявшаяся, встретила ее пальцы – и в тот же миг меня швырнуло в новую реальность.

Судьба, даровавшая второй шанс, сразу же подкинула мне испытание: едва сделал первый шаг – сразу же наткнулся на двоих таких же заблудших. Мы сражались по разные стороны баррикад, но во мне не было к ним неприязни – лишь понимание. Они служили системе, истребляя нам подобных.

И честно, хотелось бы забыть свою прошлую жизнь как страшный сон, но кажется, судьба решила зло пошутить надо мной, указав мне тот путь, о котором я даже и подумать не мог – стать солдатом. Это было для меня перерождением. Теперь я буду не отбросом, а человеком, у которого есть цель и долг.

Но этот внутренний монолог оборвал генерал, стоявший передо мной.

– Велением Тлатоани, мы должны испытать твою боевую хватку и то насколько ты владеешь оружием. Если в тебе есть хоть искра умения – докажи это. Не опозорься перед богами.

Он молча кивнул в сторону обширного двора за каменной аркой. Там, под палящим солнцем воины махали деревянным оружием и лупили друг друга. Дрались зло, но как-то… по правилам. Не по-настоящему. Не так, как дерутся в переулке за углом, чтобы выжить.

Он швырнул мне в руки деревянную дубинку и щит, а сам отступил на шаг, и его стойка была практичной и собранной, какая бывает у людей, знакомых с настоящей дракой. Он лишь слегка согнул колени, перенес вес на переднюю ногу, а его взгляд стал яснее любых слов.

Я бросился на него, как бешеный. Первый удар, широкий и размашистый, должен был обрушиться на его ребро, но был парирован краем щита. Второй, по бедру, он отбил своей дубиной, и я почувствовал, как древесина вибрирует. Было больно, словно он этой дубиной меня ударил по руке.

А потом начал он. И это не было похоже на тренировку. Он словно пытался рубить меня, оставляя на коже белые полосы, и в реальном бою такие удары оставляли бы раны, заживающие месяцами. От удара по щиту рука онемела до плеча и я отступил, спотыкаясь о неровные плиты дворика. Следующий, точный и короткий, пришелся по предплечью, заставив выронить дубинку. И сразу же – подсечка по ногам. Я рухнул на спину. Воздух с силой вырвался из легких, а в глазах потемнело.

– Ты – соломинка, а не воин. Место в среди Орлов не дарится. Я стал командиром отряда, поднимаясь с самых низов, а ты попал сюда сразу лишь из-за какого-то предсказания. Я могу в любой момент стереть тебя в пыль и Тлатоани не вмешается – я ценнее. Но такая смерть была бы для тебя милостью, а ты ее не заслужил. Мое имя – Куаитли, но для тебя – командир, и никак иначе. И если Тлатоани решил сделать из тебя воина, тогда ты станешь лучшем в отряде. Поэтому, готовься! Я выжму из тебя все соки.

Взгляды остальных воинов говорили сами за себя – чужак. Грязь, которую занесло сюда невесть откуда.

«Ну и что?», – мелькнуло у меня в голове, – Выдержу. Такое было и у первых боссов в картеле, пока не доказал свою полезность».

Насыщенный день жестоко отзывался во всем теле: руки дрожали, ноги гудели, а спина ныла при каждом шаге, напоминая о каждом неудачном блоке, каждом резком движении. Будто бы я таскал мешки с цементом, а потом на меня опрокинули эти мешки. Хотелось только рухнуть на любую плоскую поверхность – хоть на бетон, и не шевелиться. Я надеялся, что завтра полегчает.

А эти местные воины – они перебрасывались короткими хлесткими фразами и смеялись, будто на празднике были, а не тренировались. Они выносливее и сильнее меня. И хоть я сам не слабак – жизнь на улице и в картеле дала свою, жестокую закалку – находится рядом с ними было… довольно стыдно. Как бывает стыдно мальчишке, который пришёл на работу ко взрослым и не может поднять то, что они швыряют одной рукой. Это был так знакомо – страх быть недостаточно хорошим, недостаточно крепким.

Но зато мне удалось кое-что просечь насчет этого отряда. После наблюдения за ними, стало очевидно, что я попал не просто к солдатам, а к настоящей элите, костяку армии. У них была своя атмосфера, свои порядки, свой неписанный кодекс. Большинство здесь – из знатных семей, это читалось по осанке, по тому, как они смотрят. Но были и другие – с цепким, знакомым мне взглядом людей снизу. Те, кто пробился сюда не по крови, а благодаря храбрости. В отряде все держались на равных. Хотя-бы на тренировках и походах. Что же до их стиля боя, он был другим. Они не пытались калечить друг друга. Их целью было обезоружить, опрокинуть, заставить соперника признать поражение. Уверен, на то была причина.

К вечеру в казармы явились слуги Тлатоани. Тренировку с Орлами резко оборвали, сказав следующее: готовься ко встрече с Тлатоани. После этого меня повели во дворец. Там дали поужинать фруктами и маисовыми лепешками. «Отлично», – подумал я, – пока мне не подали густой шоколад с перцем.

Вскоре слуги принесли хлопковую тунику – первую одежду в этом новом мире. И слава богу, ибо я ненавидел свою форму. Я смыл с себя пыль и пот и в чистую ткань. Еще мне принесли сандалии из ягуаровой кожи и что самое забавное, они точь-в-точь как у командира Орлов. Будет интересно увидеть его лицо в тот момент, когда он это увидит.

После трапезы мне дали комнату на мужской половине дворца. Небольшую, но чистую. Пол там был устлан циновками, а стены украшены яркими фресками со сценами охоты и битв. Внутри уже ждали несколько молодых служанок с заплетенными в косы черными волосами. Красивые, и, видимо – из простых. В их скрещенных на животе руках читалась не служба, а тихое ожидание приказа.

Странный выбор – прислать именно девушек, а не обычных слуг. Особенно учитывая, сколько мужчин живет во дворце. Но это – прямой намек. Тлатоани не просто правитель — он хозяин, у которого есть все. И он может предложить не только еду и крышу над головой. Женщина, особенно молодая и красивая, в моем старом мире была такой же валютой, как пачка долларов или кило кокаина. Наградой, знаком статуса.

Шальная мысль схватить одну из них была тут же придушена. Это все еще демонстрация, а не сам подарок. Девушки – собственность Тлатоани. Пусть в том мире, в трущобах Кульякана я и был альфой, но здесь альфа – другой. Для всех в этом городе. И любая глупость могла стоить мне всего. Я здесь для того, чтобы служить, а не предъявлять права на чужую собственность.

– Уходите, – вздохнул я, махнув рукой в сторону двери.

Они молча поклонились и исчезли. Чтобы проветрить голову, я подошел к оконному проему. Город простирался до самого горизонта, теряясь в ночной мгле. Тысячи огней мерцали в темноте, отражаясь в водах каналов. Со стороны главной площади доносились ритмы – не просто барабанов и флейт, а почти целая fiesta – праздник жизни, густой, многослойный гул тысяч голосов, смеха и музыки. Над величественной пирамидой парила луна, словно прицепившись к ее вершине. Это была не просто красота. Это была демонстрация силы, мощи и порядка, против которой моя прежняя жизнь в хаосе трущоб казалась жалкой, суетливой возней муравья. Здесь все было грандиозно и спланированно.

Но внезапно этот праздничный гул прорезал другой звук – крик ягуара из сельвы, черным кольцом обступавшей город на воде. И Теночтитлан в тот миг перестал казаться неприступной крепостью. Он был лишь островком среди дикой природы. Несмотря на теплый воздух, по спине побежал холодок. Этот крик внезапно напомнил о крови, что лилась по ступеням пирамид. Я закрыл глаза, вдыхая ночной воздух и думая о предстоящей встрече.

– Хм… Что я могу предложить человеку его уровня? У него из своих воинов навалом. Разве что информацию. Но какую именно?

Это была старая игра – оценить, что ценит тот, кто сидит выше. Игра, в которой я не был новичком. Но правила здесь были другими,

Я вернулся в комнату и рухнул на циновку, но уснуть не смог. Тело ныло, а голова была забита обрывками сегодняшнего дня. Я просто лежал и смотрел, как тени пляшут на стене, и вдруг одна из них… отделилась. Стала гуще, плотнее, пока не приняла форму молодой девушки в черном хитоне с волосами темнее ночи. Она молча смотрела на меня, и это давило, словно сонный паралич.

– Письмо и макуауитль – мои дары, – прозвучал ее голос, но губы были неподвижными. Слова родились прямо в голове, обходя уши.

Вспомнилось каждое слово того письма, будто его надиктовали прямо сейчас.

(Llevas dentro un vacío que intentaste llenar con fuerza. Aquí la fuerza también gobierna, pero puede tener muchos rostros. Tu viejo mundo te quebró, pero te templó como al acero. El nuevo mundo te dará un macuahuitl. Aquí te espera la misma suciedad, las mismas cadenas. Puedes volver a ser un cuchillo en manos de otro. O puedes forjarte de nuevo. Tu deseo ha sido escuchado. Pero no se llega a ser hombre solo por desearlo. Comenzaste en la sombra. Ahora mira hacia la luz. Pero ten cuidado: a veces ciega más que la oscuridad.)

(Ты носишь в себе пустоту, которую пытался заполнить силой. Здесь сила тоже правит, но у нее много ликов. Твой мир сломал тебя и закалил, как обсидиан в огне. Новый мир подарит тебе макуауитль. И здесь – та же грязь, те же цепи. И такая же возможность выковать себя заново. Другого себя. Твое желание услышано, но человеком не становятся лишь по желанию. Ты сделал шаги во тьме, теперь подними лицо к солнцу, но помни – оно ослепляет.)

– Твой старый мир – тесные оковы. Он не дал свершиться твоей судьбе, – продолжал голос в сознании. – Здесь перед тобой – свиток, на который еще не легла ничья рука. Удачи в написании.

Внутри все сжалось в комок.

– Глупая, – пронеслась мысль в голове, – Ты выдернула меня из грязи и швырнула в костер. Тот мир ломал, ну а этот режет сердца на алтарях. Каким человеком здесь вообще можно стать?

Я даже не сказал этого вслух – только подумал, но по тому, как изменилось ее лицо, стало ясно: она услышала.

– Самому… любопытно, – мысленно закончил я, отступая, ибо глупо ссориться с ней.

Она медленно покачала головой, и её взгляд на секунду стал другим – жестче, глубже. Не поймешь: то ли сожаление, то ли предупреждение. В моем мире это обычно предшествует пуле или ножу в рёбра. Я внутренне напрягся.

– Не я одна заметила мерцание твоей души между мирами. Жди ее знака.

Потом она шагнула назад – и просто растворилась. Исчезла в темноте, из которой и появилась.

Ну что ж, буду ждать эту «белую богиню». Выходит, стать человеком – задача посложнее, чем я думал. И путь начался какой-то… странный. Впереди незнакомая дорога, но впервые за долгие годы где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Я даже внутренне напрягся от этого ощущения – настолько оно было непривычным.

Справка:

Кульякан – город на северо-западе Мексики

Huevos – яйца (с исп.)

Pendejo – недалекий (с исп.)

Hombre – «чувак» (с исп.)

Синалоа – картель в одноименной провинции.

AR – полуавтоматическая винтовка.

Богоматерь Гваделупская – почитаемая святая в Мексике

Ореол – свечение

Хитон – одежда наподобие рубашки.