Две Мексики

Действующие лица: Хуан.

Повествование от лица Хуана.

Меня зовут Хуан Элихио. Я из Мехико, из самого сердца Мексики. Той самой, что на открытках и в песнях мариачи: текила, пирамиды, разноцветные муралы на стенах домов и смех детей на пустырях, где они гоняют мяч до темноты. Та Мексика пахнет специями, тако и жареной кукурузой. Она для туристов. Но есть и другая Мексика, Наша. От неё несёт кровью и порохом. Она таится за яркой картинкой, как гремучая змея в тени кактуса. И эти две Мексики словно сестры-близнецы: одна улыбается в объектив, а другая размахивает мачете у нее за спиной. И виной тому картели.

Они стали тяжким бременем для нашей страны и для каждого мексиканца. Стали причиной, по которой ты трижды проверяешь замок на двери и с опаской смотришь на большое скопление людей. Ибо любое веселье здесь может окончиться рыданиями. Своими глазами видел, как площадь Гарибальди, ту самую, где еще вчера гремела музыка, на следующий день уже отмывали хлоркой от кровавых пятен. Об этой трагедии потом коротко сообщили в новостях. Ну а после уже о другой: об обезглавленном теле в мешке на пустыре в Тепито. И еще через несколько дней говорили уже о перестрелке в Истапалапе. Каждую неделю, на протяжении многих лет, появляются новые имена, новые цифры и новые страшные подробности. И ты начинаешь привыкать. Привыкать к мысли, что дорога в магазин может оборваться на полпути.

Многие рвутся на север, но путь туда опасен: пустыня, река и вооружённые люди по обе стороны границы забирают своё. Не все доходят живыми, но опасность никого не останавливает, ибо рабочий день в поле или на стройке там приносит столько, сколько здесь и за неделю не собрать. Поэтому и пытаюся пересечь границу: чтобы подлатать крышу перед сезоном дождей, купить детям форму в школу, отложить на чёрный день. А когда карманы тяжелеют, они возвращаются. Или не возвращаются, но шлют деньги семье. И на таких переводах держатся целые посёлки. Но есть и те, кто не едет ни на север, ни в город. Кто держится за свою землю до последнего, даже когда на неё приходят с оружием.

Был случай в Мичоакане, в глухой деревне, где живут тем, что вырастят. Обычно грабежи здесь проходили тихо: отберут часть урожая, уведут пару коров. Или вымогают «на защиту» — мол, от других группировок спасём. Но в этот раз бандиты обнаглели. Они решили брать плату за саму землю, ту, что их предки поливали потом веками. В ответ крестьяне достали старые ружья и дали отпор. Отбросили первый наряд. И именно в этом их главная ошибка. Нельзя давать пощечину картелям. Они машина, а не просто банда. Для них принцип «око за око» – слабая мера. И теперь они вернулись целой армией, окружив деревню, взяв женщин и детей в заложники. И тогда эти hombres, те самые, что отстояли свою землю, добровольно сложили оружие, выйдя на площадь. Потому что они не хотели воевать. Они хотели просто защитить деревню и свои семьи.

Но картели не признают ничего, кроме силы. Их нежелание сражаться сочли за слабость. Старосту и еще восемнадцать человек казнили на той же площади. Трупы оставили гнить на два дня, в назидание. Чтобы все видели: плата за сопротивление – кровь.

Правительство вмешивается. Ещё как вмешивается. Бросает армейские корпуса, поднимает вертолёты, объявляет рейды. Картели боятся регулярной армии — это правда. Когда танк выкатывается на улицу, а спецназ заходит в здание, вся их бравада испаряется быстрее, чем дым от сигареты. Они бегут, прячутся, откупаются, но главное — уступают дорогу. Проблема не в том, что армия слаба. Проблема в том, против кого и против чего она воюет. Кальдерон в 2006 году первым бросил армию на картели всерьёз. До него с ними пытались договариваться, закрывать глаза, подкупать — он решил рубить. И чем больше рубил, тем яснее становилось: меч вырезает верхушку, а корни остаются. Если раньше было четыре крупных паука, то теперь их двадцать, и каждый стал злее и кусачее.

Спустя пять лет после начала борьбы убийств стало только больше. Всё потому что убийство босса не означает конца картеля. Его место не пустует и дня. Правая рука, кузен, самый жестокий лейтенант — кто-то из них уже ждал этого часа, чтобы забрать корону себе. И каждый, заполучив власть, первым делом доказывает, что он страшнее предшественника. Вот и выходит, что картель, как гидра. Стоит отрубить одну голову, как на её месте вырастут две новые — и каждая норовит цапнуть больнее прежней. А те, кому короны не досталось, соберут свою банду и начнут резать бывших соратников за наследство. А тут ещё и земля, на которой мы воюем, играет против нас. Ибо страна наша сшита из лоскутов: 31 штат и столичный округ. У каждого свои законы, своя полиция, свой губернатор. И в каждом штате картель пустил корни задолго до того, как туда вошла армия.

Они не захватывали города штурмом. Они покупали их. Сначала давали взятки чиновникам, а после взялись финансировать избирательные кампании, и получили места в муниципалитетах. Так картель становился властью. Теневой, но куда более реальной, чем далёкий Мехико. Поэтому чиновник, получающий бумагу о резне, не кричит о справедливости. Он молча откладывает её в сторону. Поскольку знает, как устроена его страна. Пока он поднимет полицию, пока соседние штаты согласуют совместные действия, пока пробьётся через десяток инстанций— бандиты уже трижды переедут и заметут следы. А если проявит излишнее рвение, то найдет собычью голову на пороге дома.

По сути армия, при всём её могуществе, пытается навести порядок там, где вся местная власть давно работает на другого хозяина. Пока армейская колонна утюжит гусеницами один такой штат, в двух соседних картели спокойно перегружают товар, запугивают свидетелей и собирают дань с рынков. Бросаешь войска в один штат, они тут же возвращаются обратно. В таких условиях любая военная операция — не война, а игра в «ударь крота». Кротов десятки, поле огромное, а молоток у армии один. Именно поэтому те крестьяне в Мичоакане и взялись за оружие. Когда твой дом горит, а пожарные бессильны, ты тушишь его своими вёдрами, даже если это бесполезно. Таких людей, назвали «автодефенсас» — самооборона. Их славили, как героев. Их снимали для новостей CNN. А потом… потом они тоже начали брать деньги. Потому что оружие нужно покупать, ибо патроны не бесплатные, а у государства просить защиты бесполезно. В итоге многие из таких командировал превращались в тех, с кем воевали. Автодефенсас начали брать дань, выгонять неугодных, диктовать условия. Старые картели уходили, но на их месте вырастали новые.

Сегодня Мексика — это бесконечная война всех против всех. Армия воюет с картелями. Картели воюют друг с другом и с самообороной. Но даже если представить невозможное — что завтра мы чудесным образом победим коррупцию, свяжем все тридцать два правительства в единый кулак и пройдёмся по картелям катком, — в какой-то момент цикл повторится. Потому что настоящая причина всего этого спокойно сидит себе к северу от Рио-Гранде.

Наше правительство может сколько угодно искать друзей в Южной Америке, но правда в цифрах. Половина того, что мы производим, уходит в США. Почти все, что покупаем, приходит от них. Мы привязаны к их экономике, как щенок к цепи. Еще и ошейник на шею нацепили. И этим ошейником являются наркотики.

Они – их главный потребитель. И не мы придумали поставлять наркотики в США. Первым это начал делать колумбиец Пабло Эскобар в 1980-х годах. Мексика тогда служила транзитным коридором. И лишь на нем все и держалось. Эскобара убили, его империю раздавили, и те, кто наблюдал за этим, вместо того чтобы извлечь урок, увидели возможности для нового бизнеса, поняв простую вещь: продавать траву и порошок в разы выгоднее, чем табак или авокадо. А дальше логика рынка. Чтобы оправдать свои расходы, нужно расширяться. Фентанил, героин, каннабис, метамфетамин, на все это находится свой покупатель. Вот и строятся сети в Чикаго, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Но дело не только в товаре и тропах. Дело ещё и в том, кто тебя прикроет. И они это прикрытие получили.

В конце девяностых американцы натаскивали наш спецназ для борьбы с наркотрафиком. Лучших из лучших. Их учили быть охотниками на картели. А картель «Залива» просто предложил им зарплату в десять раз выше генеральской. Так родились первые частные армии наркомафии, состоящие из профессионалов. Они принесли в этот кровавый балаган военную дисциплину, навыки контрразведки и хладнокровие, от которого даже бывалым бандитам становилось не по себе. И понеслось: раз твой конкурент нанял полковника с РПГ, тебе нужны два полковника и танк. Каждая группировка кинулась создавать своё силовое крыло. Но одной элиты мало. Спецназ — это мозг и остриё копья, а кому-то нужно держать улицы, стоять на углах, принимать пули при облавах. Тогда картели и опустили свой взгляд в нищие кварталы.

Обычным мальчишкам стали давать в руки AR-15 и говорить: «Теперь ты солдат». Им платили в пять раз больше, чем на фабрике. Им давали чувство власти, которого они никогда не знали. Чувство, что тебя боятся, а не пинают, как бездомного пса. Вот так «пушечное мясо» стало профессией. И все это продолжается уже несколько десятилетий, и, скорее всего, будет продолжаться еще не один десяток лет, поскольку, пока будет спрос, будет и предложение.

В конце концов картели разрушили и мою жизнь. Пришли за отцом. Все, что я знаю о Мексике и ее устройстве, рассказал он. Но отец не был из тех, кто просто ноет в тени. Он лез на трибуну и называл вещи своими именами: говорил про картели, про зависимость от США, про коррупцию в правительстве. Называл фамилии, копался в документах, поднимал людей. Однажды он взял в прицел одного из кандидатов в мэры Мехико. За его спиной стояли люди с очень грязными деньгами. Отец не ограничился компроматом, он обнажил всю систему: откуда текут деньги, кто даёт крышу, как отмывают грязь. А потом вывел на главную площадь сто тысяч разъярённых людей и устроил кандидату публичную казнь. И в итоге этот кандидат был стерт в порошок. Его политическая карьера закончилась в тот самый день. Но за каждую взятую высоту, как правило, следует контратака. Картель не стал бороться за репутацию, он поступил проще: если есть угроза, ее ликвидируют.

Помню наш последний разговор. Ссору. Тот вечер выдался тяжелым: задержался на тренировке по футболу, вернулся вымотанным и раздраженным. Отец сидел за своим столом, заваленным проектами и отчетами. Он даже голову не поднял, уткнувшись в бумаги, но было чувство, будто он тоже ждал этот разговор.

– Твоя недисциплинированность переходит все границы, Хуан, – он отложил ручку, и его глаза, измученные бессонницей, наконец поднялись и встретились с моими. – Под моим кровом, ты будешь подчиняться установленным правилам. Вот когда съедешь от нас, тогда и будешь решать, как жить.

– Да заткнись ты! Даже слышать не хочу о том, чтобы гнить здесь! Ни под твоим контролем, ни под сапогом прогнившей власти, на которую ты молишься!

– Молюсь, – отрезал он, не повышая тона. – И других вариантов нет. Только закон, только система. Представь, всю Мексику как одну большую хибару. Если крыша хибары течет, а стены кривые, то ее латают изнутри. Нельзя спалить всю хижину, чтобы избавиться от тараканов в одной комнате. Если же никто ее не будет чинить, то рано или поздно она рухнет сама, и тогда нам будет негде жить.

Он прав, но идти напролом безумию подобно. Это все равно, что стоять у поля и ждать удара молнии, думая, что «пронесет». И тогда я спросил у него то, что уже много месяцев не давало покоя:

– Ты ходишь по лезвию. Ты понимаешь, что рано или поздно за тобой придут?

Он замер. В комнате повисла гнетущая тишина.

– Понимаю, – произнёс он. Голос его не дрогнул, однако взгляд выдавал изнеможение. Он снова взял ручку и посмотрел на документы, будто ища в них твердую землю под ногами. – Мне будут мстить за это. Но жить в постоянном страхе намного хуже. Это не та жизнь и не та страна, которую я хотел бы тебе оставить. Прости...

«Прости». Это слово обожгло. Прости за что? За то, что оставляешь нас? За то, что обрекаешь семью на вечное ожидание похорон? Я не нашел в себе понимания. Только обиду. Хлопнул дверью на весь дом, и больше не вернулся. Через неделю его застрелили. Средь бела дня, на оживленной улице, на глазах у десятков оцепеневших людей. Вышел из машины, и пуля в лоб. Быстро, точно, без шансов. Больше его нет. А я остался с пустотой на душе. Видел, как мать оплакивала его, угасая от горя с каждым днем, как братья и сестры пытались держаться, став старше за одну ночь. И в этой тишине, среди общего горя, внутри меня росло понимание того, почему он это делал. Отец был не героем. Он был просто честным человеком. И его совесть не позволяла ему молчать, пока все вокруг рушилось.

Его смерть стала горьким уроком, навсегда расколовшим все на «до» и «после». Отец знал, на что идет. Верил, что закон сильнее свинца. Но он ошибался. Против ствола идеи просто бумага. Поэтому я и вызвался добровольцем в армию. Не из патриотизма. Я бежал от себя и от тишины в доме. Всю эту пустоту я принес с собой на призывной пункт и армия тут же начала заполнять её другим содержимым: постоянной вонью солярки, удушающим запахом свежей краски в казармах и бесконечным, уставным однообразием. Казалось, что постоянная усталость выжжет память. И вначале это помогало. Когда после двадцати километров бега ты падаешь на койку, в голове остается только пустота. В те моменты радовала каждая чашка горячей похлёбки и любая лишняя минута сна.

Через несколько месяцев уставной жизни все же пришло осознание того, что обычная служба не видить никуда. Это система, которая лишь имитирует деятельность, но на деле лишь топчется на месте. Мы занимались лишь чисткой стволов, ржавевших от бездействия, и покраской одних и тех же бордюров. Война с картелями далеко, а здесь царил бюрократический покой. Перелом наступил, когда к нам в часть приехали вербовать. Не парадные офицеры со сверкающими сапогами. Эти были из FES. И они отличались от наших офицеров. Они не раздавали листовок и не говорили о долге. Их командир говорил мало, но каждое его слово отозвалось внутри: «Тут ты будешь мыть полы до пенсии, а там воевать». Поэтому я и рванул в спецназ. Отбор туда был адом, специально созданным для того, чтобы отсеять слабых. Физические нагрузки там, в сравнении с казарменными, казались нереальными: марш-броски по горам с неподъемным рюкзаком и заплывы в ледяной воде, когда тело немеет и только инстинкт гонит вперёд. Но то лишь разминка, предлог. Настоящая проверка ментальная.

Инструкторы, как саперы, методично разминировали твой мозг. Твою боль, страхи, прошлое. Все это дерьмо вытаскивали на свет и бросали тебе в лицо. Пытались стереть того парня, что пришел к ним: его историю, его сомнения, его жалость. И в итоге, из того, что оставалось, собирался кто-то новый. Не человек. Инструмент. Нас учили эффективности, а не чести. Делали все для того, чтобы вытравить лишнее, вдалбливая одну и ту же мантру: доверять можно только тем, кто в строю рядом с тобой. Пресса, политики, их законы и манипуляции – все должно восприниматься как фоновое радио, не имевшее значения.

Через три года по решению американских спецслужб началась серия тайных вылазок на территорию картелей. Координаторы из ЦРУ объясняли: «Мы даем разведку и цели, а в ответ получаем результат». И в этом была горькая ирония. Отец постоянно говорил о пагубном влиянии северного соседа. Пусть мы и били нашего общего врага, но прицел и волю диктовали из Лэнгли, а не из Мехико. Я боролся со злом, став оружием в руках той самой державы, чей ненасытный спрос, по словам отца, все это и породил. Но мысль эта была загнана в самый темный угол памяти и закрыта на замок. Метод отца не сработал. Пришло время действовать по-своему. К тому времени у меня на погонах уже висела нашивка младшего лейтенанта. Это дало доступ к картам, обсуждению планов и, самое важное, возможность командовать собственной группой.

И вот наступил тот самый день, когда кончились учения и пришел приказ. Последняя проверка оружия, сухой брифинг с координатами, треск в наушниках. Моей первой операцией должен был стать захват тайника картеля в порту Мансанильо. Мы вошли на территорию бандитов ночью, использовав каналы ливневки. Тепловизор показал охрану на крыше и во дворе. По сигналу начали атаку. Все произошло за считанные минуты, но в памяти это осталось как растянутый, монотонный кошмар. Сознание отказывалось собирать картину в целое, цепляясь за обрывки: хруст разбитого окна и крики на испанском, которые тут же обрывались, превращаясь в хрипы и тихие стоны. Мы шли вперед, зачищая коридоры, отрабатывая, как на учениях, и тогда случилось то, что врезалось в память острее всего.

Карлос, что шёл слева, плечом к плечу, получил очередь в грудь и рухнул на бетон. Помню, как он еще на прошлой неделе показывал нам фотографию невесты. Теперь он стал просто телом, а та девушка на фото – вдовой. И сколько ещё таких вдов и сирот создаст эта война, прежде чем закончится? Но самое страшное в том, что если бы очередь прошла чуть правее, то мать осталась бы не только без мужа, но и без сына.

В том хаосе я впервые лишил жизни человека. Двух. Первым стал парень, выскочивший с обрезом. На мгновение наши глаза встретились, в его глазах стоял чистый ужас. Он даже не успел поднять ствол. Мой палец, опередив мысль, нажал два раза на курок, после которых он, уронив оружие, упал на спину, корчась в судороге. Потом пришлось добить второго. Молодого охранника с простреленной ногой, пытавшегося уползти к дыре в заборе. Когда и как выстрелил, уже и не помню. Помню только, как он перестал двигаться.

Мы забрали все, что нашли: ящики с автоматами, гранаты, патроны. В отчете это назовут успешной операцией, но внутри лишь пустота. Наши победы не попадали в газеты. Этот успех был всего лишь работой. Задачей в длинном списке. Таких, как Карлос, хоронили тихо, под грифом «секретно». Пока на поверхности политики говорили о борьбе с преступностью, мы в тишине делали всю черную работу.

После той операции, стоя под ледяной водой в душе, я понял окончательно: тот Хуан, который гонял в мяч до заката и спорил с отцом о справедливости, исчез. Умер тогда же, в тот же день. Та пуля убила нас обоих.

Война стала не просто работой. Она теперь единственная реальность. Даже редкие приезды домой стали пыткой. Я ловил себя за обеденным столом на том, что машинально анализирую планировку комнаты, ищу укрытия и оцениваю углы обстрела, вместо того чтобы слушать, как мать рассказывает о соседях. Ночью я часто не спал. Если засыпал, то видел одно и то же: парня с обрезом, Карлоса, потом себя в тёмном окне. Но самой большой мукой был взгляд матери. В её глазах не было ни гордости, ни осуждения. Только глубокая жалость. И от этой жалости хотелось провалиться сквозь землю. Я стал бояться, что если однажды вернусь назад в металлическом гробу, то они запомнят меня именно таким: нервным призраком, который даже дома не находил покоя.

Поэтому стало проще вообще не возвращаться, оставив семью в прошлом, которое я сам похоронил, выбрав свой путь. Пусть у них останется память о парне, который ушел сам, а не о солдате, который не смог вернуться.

Вторым заданием стал перехват кортежа с деньгами и наркотиками на одной из бесчисленных извилистых дорог в горных районах возле Чиуауа. Выжженная солнцем земля, ветер и хищные птицы. Это все, что там было. Место для засады выбрали идеальное: крутой поворот над обрывом, где любая колонна неминуемо притормозит. Было решено залечь среди сухих колючих кустов и серых камней. Несколько мучительнейших часов спустя наконец послышалось нарастающее гудение моторов. Внизу виднелась колонна: старый, облезлый пикап-разведчик впереди и два бронированных джипа с тонированными стеклами, в которых перевозили груз. Пикап мы подорвали сразу, как только он поравнялся с нами. Рухнув на бок, он перегородил дорогу, после чего из джипов начали вылезать люди. Вооруженные до зубов, с похожим на наше снаряжением, в камуфляже и бронежилетах, а не просто бандиты. Наши разведданные слегка недооценили эскорт…

Они стреляли яростно, но беспорядочно. Пули щелкали по камням над нами, поднимая пыль. Мы отвечали короткими, точными очередями, экономя патроны. Первая длинная очередь прошила радиатор и передние колеса ближнего джипа; он осел и задымил. Задача была ясна: пока группа прикрытия отвлекала огонь, нужно было прорваться к нему и осмотреть его. Пригнувшись, я рванул к нему. Ноги сами несли вниз по склону. И не успел я сделать несколько шагов, как столкнулся нос к носу с одним из бандитов. Он выскочил из-за заднего бампера. Его ствол рывком метнулся в мою сторону, а я был не готов. Но нажать на курок он не успел. Его отбросило к колесу. Видимо, Морено прикрыл.

Следующим оказался водитель. Он вывалился из подбитого пикапа и спрятался за колесом. Совсем мальчишка: лет шестнадцать, не больше. Тонкая шея и глаза, широко распахнутые от чистого, животного страха. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ненависти. Только мольба. О пощаде и жизни, которая едва началась. Видимо, картели использовали его как приманку, зная, что пикап подобьют первым, ибо простого пацана потерять не жалко. Но его рука, дрожащая, неуверенная, потянулась к автомату, валявшемуся в пыли в полуметре от него. Решение было принято мгновенно. Выстрел, и его тело безвольно упало на раскалённый асфальт. И на секунду всё замерло. В ушах звенело от выстрела. Этот мальчишка не был фанатиком. Он был напуганным ребёнком, которого загнали в угол. Но он сделал выбор. И этот выбор стоил ему жизни.

Мгновением позже раздался сдавленный, хриплый стон. Сержант Морено, тот самый, схватился за живот и медленно осел на колени. Он был не просто хорошим солдатом. Не только мог прикрыть спину, но и всегда был готов поделиться последним пайком или разрядить обстановку дурацкой, но вовремя сказанной шуткой.

И теперь он умирал здесь, на пыльной дороге, посреди богом забытой пустоши, под равнодушным взором угасавшего неба. И самое гадкое: я не смог разглядеть в дыму и хаосе того, в кого следовало бы выпустить всю обойму. Но это не важно. Его очередь все равно придет.

По рации бубнили что-то про процедуры и эвакуацию раненых. Мы переглянулись. Вспомнился тот самый мальчишка за колесом. Его дрожащая рука, которая всё-таки потянулась к стволу. Картель учил нас раз за разом: любая пощада – слабость, любая отсрочка – риск. Никогда не знаешь, кто перед тобой: жертва или бомба замедленного действия. Они сами стирали грань между бандитом и невиновным, превращая каждого в потенциальную угрозу. А угроза не исчезает, пока дышит. Правила гуманизма писались для другого мира. Здесь же выживал тот, кто первым делал выводы. Поэтому мы методично, молча, прошли по полю, добив тех, кто еще стонал или слабо шевелился.

Груз оказался солидным: тяжелые, туго набитые сумки с деньгами и килограммы наркотиков в пленке, но от них пахло бензином, порохом и кровью. Машины мы облили из канистр и подожгли. На обратном пути в трясущемся броневике стояла мертвая тишина. В штабе закроют ещё одну строчку в плане. Скоро будет новая цель, новый конвой, новые имена в списках потерь. Круг замкнулся и тут же начался вновь.

Третье задание началось с того, что отряд из смежного подразделения, действовавший по соседству с нами, поймал сына местного наркобарона. В отместку картель устроил настоящий ад в целом районе. Сначала взорвали рынок среди бела дня, а потом стали находить повешенных полицейских и просто тех, на кого пало подозрение. И, по итогу, город замер в ужасе. Улицы опустели, превратившись в полигон. А командование, как обычно, проснулось последним. Нас, ещё не оправившихся после Чиуауа, подняли по тревоге и направили в самую гущу. Сбросили противоречивые разведданные. Одна сводка говорила, что дон, взбешенный из-за поимки сына, засел в старой церкви в центре города. Другая писала, что он уже давно укатил в свою виллу в горах и оттуда наблюдал за всем.

Такая путаница пахла хорошо спланированной провокацией, но у солдата нет права обсуждать приказ. Дон был не просто целью. Он стал символом бандитского беззакония. Его ликвидация, как нам говорили, должна была всех напугать. Чтобы мы могли преподать урок, к нам наспех прикрепили зеленых пацанов в новехоньких касках и с вопросами в глазах. Но ситуация не позволяла тратить время на разъяснения. Мы просто молча заняли места в бронетехнике и двинулись колонной в центр города. Как только мы въехали в черту города, нас встретили прицельным, методичным шквалом из пулеметных гнезд, оборудованных на крышах. Расстрел, а не ловушка.

Мы прятались за развороченной техникой, отвечая на огонь. Едкий запах гари и раскаленного металла давил на легкие. Наши падали замертво один за другим. Командир, пытавшийся вызвать подкрепление, рухнул у колеса подбитой машины, и рация выскользнула из его ослабевшей руки. «Нас расстреляют, как в тире», – пронеслось в голове. И в этот миг взгляд инстинктивно метнулся по периметру. Внезапно я увидел «поле». Футбольное поле вместо улиц. Пулемётное гнездо на крыше слева – их центральный защитник, давящий на нашу оборону. Окна в доме напротив – фланговые полузащитники, готовые отрезать нас. Справа, в переулке, который все игнорировали из-за завалов, слепая зона. Как пустой фланг перед стремительным прорывом нападающего.

Там была дверь в полуразрушенный магазин, а за ним проход во двор и дальше к площади. Рискованно, но оставаться здесь – гарантированная смерть.

– Всем слушать! Гренаду в окно второго этажа! Дымовую в перекрёсток! По сигналу рывок вправо, в тот переулок!

На миг наши взгляды встретились. В них плескалась паника. Отчаяние, готовое ухватиться за любой приказ. Раздался хлопок гранаты, потом шипение дымовой шашки. Серый клубящийся вал накрыл улицу.

– Вперёд!

Мы ворвались в переулок, пронеслись через магазин с разбитыми витринами, выскочили на внутренний двор. На несколько драгоценных минут огонь стих. Мы выиграли время и расстояние, заняв оборону в полуразрушенном здании на площади. Передышка длилась недолго. С чердака соседнего дома ударил снайпер. Он бил точно, выцеливая каждого, кто показывался у окна. Но мы засегкли позицию. Теперь нужно сместить его внимание.

– Прикрою! — крикнул я Мендосе, собиравшемуся перебежать в другую комнату.

Я резко высунулся из-за укрытия и дал короткую очередь в сторону чердака, не целясь, только чтобы заставить снайпера на мгновение пригнуться. Это сработало. Мендоса успел рвануть. Но я не увидел второго. Того, кто сидел в подвале окна напротив, в полной темноте, и ждал. Он не стрелял по бегущим. Он ждал того, кто подаёт команды.

И как итог, пуля в висок... Боли не было. Только резкий толчок, и всё вокруг погасло, как будто кто-то выключил свет. Так я и умер в двадцать три года, воюя с теми, для кого жизнь была лишь пустой звук, с теми, кто сеет горе и будет сеять дальше. Ни моя смерть, ни смерть какого-то там дона ничего не изменит, но другого выбора не было. Никто, кроме нас, не залатает ту самую хибару, о которой говорил отец. Даже если ценой этому стало бы собственное будущее. Иначе совесть сожрала бы. И память об отце.

Я выбрал этот путь, зная, к чему он приведет. И он привел сюда.

Справка:

Мариачи – один из самых узнаваемых символов мексиканской культуры, сформировавшийся в результате синтеза испанской музыки, средиземноморских мелодий и традиций местных индейских народов.

– «Хамви» – американский бронеавтомобиль, принятый на вооружение ВС США.

– Тако – традиционное мексиканское блюдо, состоящее из небольшой кукурузной или пшеничной лепешки (тортильи), наполненной разнообразными начинками: мясом, морепродуктами, овощами, сыром или бобами. Его сворачивают и едят руками, часто украшая луком, кинзой или сальсой.

– Муралы – большие настенные граффити, выполненные непосредственно на стенах зданий.

– Тепито – район в Мехико, ассоциирующийся с бедностью, преступностью, и социальными проблемами. Известен своими рынками. Также здесь проводятся уникальные праздники и фестивали, привлекающие туристов.

– Истапалапа – Один из самых густонаселенных районов Мехико, которому присущи все проблемы остальных регионов.

– Мичоакан – штат на западе Мексики, граничащий с Тихим океаном. Экономика штата в основном ориентирована на сельское хозяйство, рыболовство и туризм.

– Чиуауа – Самый крупный штат Мексики, граничащий с США. Известен своими пустынями и горными хребтами Сьерра-Мадре.

– Мансанильо – важный морской порт в штате Колима. Через него проходят значительные объемы экспорта и импорта товаров.

– FES (Fuerza Especial de Seguridad) – элитное подразделение специального назначения вооруженных сил Мексики, известное своей подготовкой и участием в операциях по борьбе с преступностью, наркотрафиком и терроризмом.

– Лэнгли – город в Вирджинии, в котором расположена штаб-квартира ЦРУ.

– ЦРУ (Центральное разведывательное управление) – один из ключевых органов внешней разведки США. Занимается сбором, обработкой и анализом секретной информации, связанной с международными делами и угрозой национальной безопасности США.