Летние каникулы

Глава 8: Летние каникулы.

Когда я пришёл навестить Фуюцуки, на ней была вязаная жёлтая шапочка, и цвет лица у неё был хороший. Она сказала, что привыкла к лекарству, поэтому побочные эффекты ослабли. Я рассказал ей, чем дети занимались на «Детском часе», а она закрыла глаза и начала клевать носом. Я замолчал и затаил дыхание.

На подоконнике стояли цветы, которых я не узнал. На концах их толстых стеблей было множество белых соцветий, и, подойдя ближе, я уловил их сильный запах.

— Сорано?

— М-м?

— Я подумала, ты куда-то ушёл.

— Я прямо здесь.

— Мне становится страшно, когда ты замолкаешь, думаю, что ты затеешь какую-нибудь шутку надо мной.

— За кого ты меня принимаешь?

— За того, кто настойчив, кто не может просто отпустить.

— Уххх...

Мои плечи поникли. Между тем на лице Фуюцуки расплылась радостная улыбка.

— Лекарство... — прошептала она. — Кажется, действует. Говорят, оно немного уменьшилось.

На мгновение показалось, будто комната поглотила тишину. Это удивило меня — на этот раз приятно. Я уставился на Фуюцуки, не находя слов.

— П-правда?! — не удержался я от крика. — Это отличные новости!

Я знал, что радуюсь не только за Фуюцуки, но и за себя. И всё же я не мог скрыть своей радости.

— Да, это так.

— Ты правда очень старалась, да?

Слёзы выкатились из уголков её глаз. Она попросила салфетку, и я передал ей одну. Какой бы сильный вид она ни делала, ей, должно быть, было страшно.

Я хотел избежать дальнейших разговоров о её болезни, поэтому сменил тему на цветы в вазе.

— Эти белые цветы приятно пахнут.

— Это ликорис. Наверное, мама поставила. Мои самые любимые.

— Ого.

— Вот опять. «Ого».

— А?

— Просто ты всегда это говоришь.

— Правда?

— Да, постоянно говоришь.

Я ответил ещё одним «Ого», заставив Фуюцуки тихонько рассмеяться. Она была права — я и правда часто это говорю.

— Кстати, теперь, когда ты заговорила, у тебя этот цветок был на аватарке в LINE, — сказал я ей.

Фуюцуки не ответила. Она лишь прищурилась, и на её лице появилась какая-то меланхолия.

На следующий день, когда я навестил Фуюцуки, её палата была пуста. Аккуратно сложенное одеяло лежало на белой кровати, и солнечный свет струился сквозь белые кружевные занавески. Было так одиноко. У меня в глубине души возникло дурное предчувствие. Я почти побежал, вышел из комнаты и стал искать Фуюцуки. Фуюцуки. Фуюцуки. Фуюцуки. Куда она делась?

Я повернул за угол коридора — и вот она. На стене был поручень пониже, и Фуюцуки шла по коридору, опираясь на него всем весом.

— Фуюцуки! Что происходит?

— О, Сорано. Это ты?

— Не «О, Сорано» мне. Куда ты идёшь?

— Всё в порядке. Просто я так долго лежала в постели, что у меня атрофировались мышцы. Если я не буду гулять время от времени, болезнь возьмёт верх.

Фуюцуки с трудом шла по коридору. Она полагалась на поручень, но он прерывался между палатами, так что на этих участках ей приходилось вести рукой по стене. Она вкладывала в это все свои силы.

— Твой врач разрешил тебе это? Не стоит перенапрягаться.

— Но...

Она повернулась ко мне, всё ещё опираясь на поручень. На лбу у неё выступил пот, но улыбка не исчезла. Напротив, она рассмеялась.

— Но разве не будет ужасно, если в день фейерверка я не смогу ходить сама? Я решила продолжать стараться изо всех сил до тех пор.

Она шутливо надула щёки и сказала: «Так что, пожалуйста, поддержи меня».

— Я помогу тебе на обратном пути.

— Тогда ты не против, если я возьмусь за твою левую руку?

Фуюцуки потянулась рукой в воздухе перед собой, затем ухватилась за мою левую руку. Она начала медленно идти, делая один шаг за раз. Сделав круг по коридорам, она направилась обратно к своей кровати.

— Я не дам этому победить себя, — сказала Фуюцуки, её незрячие глаза пристально смотрели прямо вперёд, в коридор.

Однако на следующий день её состояние ухудшилось, и я не мог навещать её целую неделю.

Для студентов летние каникулы могли быть невыносимо скучными, если не заполнять расписание такими вещами, как поездки домой или подработка. Я привык к компании Наруми дома, поэтому было странно, когда его внезапно не стало. Наша тихая комнату в общежитии вызывала у меня странное беспокойство. Поскольку кондиционера у нас не было, я постоянно покрывался потом, и футболки прилипали к коже. Жара действовала мне на нервы, усиливая беспокойство. То, что я переживал за здоровье Фуюцуки, тоже не помогало.

Мне было скучно, но работать не хотелось. Фуюцуки не разрешали принимать посетителей, так что я не мог её навещать. Мне буквально нечего было делать. Я не хотел возвращаться домой, и у меня не было друзей, с которыми можно было бы потусить. Да и денег тоже не было.

Когда я связался с Хаясэ, она сказала, что собирается навестить производителя фейерверков, и я решил составить ей компанию.

До места, где делали фейерверки, нужно было добираться с пересадками, и когда мы наконец прибыли, я узнал, что Котомуги там подрабатывал.

— Давай, Сорано, помоги нам! — крикнул он, и после того, как именно он нашёл закладку Фуюцуки, я почувствовал себя обязанным помочь.

Котомуги нёс на руках несколько фейерверочных шаров размером с маленькие арбузики.

— Переносим их вон туда, — весело сказал он.

Шары находились в прохладном тёмном месте, и нам нужно было перенести их на солнце, чтобы они высохли.

— Ты справишься! — подбадривала меня Хаясэ из тени.

Когда я предложил сделать перерыв, Котомуги указал на маленькое окошко в цехе фейерверков. Похоже, он приглашал меня заглянуть внутрь вместе с ним.

— Похоже, сейчас оклеивают шары, — сказал Котомуги.

Я видел людей в комбинезонах, которые наклеивали толстые полосы бумаги на сферы размером с софтбольный мяч. У рабочих на шеях были хлопковые полотенца, которыми они постоянно вытирали пот со лба.

— Что такое оклейка шаров? — спросил я.

— Это последний этап изготовления фейерверка. Две полусферические оболочки, наполненные порохом, соединяют в один шар и скрепляют лентой, затем наклеивают полосу за полосой крафтовой бумаги в определённом перекрёстном узоре.

— Звучит как тяжёлая работа.

— Ещё какая. После наклеивания бумаги шары катают по доске, чтобы выдавить пузырьки воздуха, затем сушат на солнце и снова наклеивают крафтовую бумагу. Они повторяют этот процесс снова и снова, чтобы давление внутри при взрыве было равномерным, и фейерверк взрывался в идеальный круг.

Пока я наблюдал, как рабочие методично продолжают наклеивать бумагу на фейерверочные шары, единственное, что я мог сказать, было: «Это и правда звучит тяжело».

— Именно этот процесс наслоения полос бумаги создаёт энергию при взрыве фейерверка. Думаю, поэтому все так любят фейерверки.

— То есть? — спросил я, и Котомуги с улыбкой объяснил.

— У каждого есть вещи, которые он держит в себе, верно? Фейерверки взрываются с «Бахом!» и высвобождают всю эту энергию. В этом их прелесть. Уверен, люди испытывают нечто подобное, когда смотрят на фейерверки.

В тот вечер, когда я читал книгу в постели, мне позвонила мама — впервые за долгое время. Как только я услышал её голос, показалось, будто мы говорили только вчера. Я вкратце рассказал ей об учёбе и жизни в общежитии, и в её ответе звучало облегчение.

— Ты не собираешься приехать домой? — спросила она.

— Нет. Не планировал.

— Значит, у тебя есть девушка.

— К такому выводу как пришла?

— Прошло уже три месяца, так что, я уверена, у тебя была уже одна или две девушки. В отличие от здешних мест, в Токио много молодых девушек, — сказала мама по телефону. Она говорила так, будто Токио — мой личный гарем.

— А у тебя с твоим парнем всё хорошо?

— Угу.

Она жила с мужчиной, которого встретила, когда я учился в выпускном классе. Он казался человеком мягкого нрава. Я не хотел им мешать, поэтому мысль о поездке домой вызывала у меня дискомфорт.

— Можно задать тебе трудный вопрос? — спросил я.

— Конечно.

— Если бы твой парень заболел и оказался в больнице, что бы ты делала?

— Наверное, навещала бы его каждый день.

— А если бы прогноз был неутешительным?

— Держала бы его за руку до последнего вздоха.

Она сказала это так, будто это было пустяком, даже не попросив объяснить контекст.

— Ты такая сильная, — сказал я ей.

— Воспитание собственного ребёнка делает любого сильным.

— Значит, нет лёгкого способа стать морально крепче?

— В слабости нет ничего плохого. И, возможно, это лишь моё мнение, но ты вырос очень добрым человеком.

— Прекрати.

Мне стало стыдно, и я почувствовал, как горят уши.

— То, что ты держишься подальше от людей... ну, это просто потому, что ты молод, Какэру.

— Я же сказал, прекрати.

— Если ты остаёшься рядом с кем-то, неважно, силён ты или слаб. Просто будь рядом. Это всё, что нужно.

— Спасибо, — пробормотал я.

Мама сказала, что переведёт мне немного денег на счёт, затем повела трубку. Похоже, она просто решила, что у меня нет денег и мне стыдно об этом говорить.

Я лёг на кровать, уставившись в потолок. Внезапно у меня возникло непреодолимое желание увидеть Фуюцуки. Звук цикад и тёплый ветерок доносились через открытое окно.

Когда ей снова разрешили принимать посетителей, я начал навещать Фуюцуки ежедневно. Наступил август, и с каждым днём жара усиливалась. Солнце на небе сияло белым светом, словно опаляя землю, а дороги были настолько раскалёнными, что от тротуара исходил жар. Меня жарило и сверху, и снизу. После пяти минут ходьбы пот уже приклеил футболку к коже, и двухкилометровая дорога от общежития до больницы заставляла меня чувствовать, будто я таю.

Опухоль у Фуюцуки, по-видимому, уменьшилась, и она активно пыталась восстановить силы.

Как только я выбрался из палящего ада и ступил в кондиционированную больницу, всё моё тело мгновенно охладилось; это было блаженство. Облегчение, казалось, также успокоило моё отчаянное желание увидеть Фуюцуки. Вытерев водопад пота, струившийся с меня, дезодорирующей салфеткой, я направился в её палату.

— Это я, Сорано, — сказал я, придя на место.

— Спасибо, что всегда навещаешь меня.

— Хочешь сегодня снова прогуляться?

Фуюцуки свесила ноги с края кровати, и я сказал ей, где найти тапочки. Затем предложил ей свою левую руку для опоры. Её прохладная рука мягко коснулась моей, и она позволила мне поддерживать её вес. Очень медленно мы выбрались из комнаты.

Фуюцуки шла по коридору, ухватившись за мою левую руку. Она вкладывала все силы в ходьбу, поэтому мы не могли разговаривать. Тем не менее, кое-что я мог понять по её руке. Когда она с трудом удерживала равновесие, её хватка сжималась, и ослабевала, когда ей казалось, что она может идти сама. Фуюцуки всё время смотрела прямо перед собой, её выражение лица было сосредоточенным и серьёзным.

Мы дошли до сада на крыше, который стал нашим постоянным местом. Мы отдыхали там, прежде чем вернуться в палату Фуюцуки. Это было почти ежедневное путешествие, зависевшее от состояния Фуюцуки, и хотя обычно оно занимало всего три минуты, у нас уходило около десяти.

— Так. Мы на месте.

В тени сада на крыше стоял торговый автомат. Перед ним были расставлены пластиковый садовый стол и стулья. Прямо как сидячие места на террасе в колледже.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил я.

— Я сама куплю.

— Пожалуй, это твой торговый автомат.

— Да перестань уже.

Я подвёл Фуюцуки к автомату, и она со смехом пересчитала монеты в руке. Торговый автомат в саду на крыше был такого же типа, с бумажными стаканчиками, как на террасе, но расположение кнопок было немного другим. Я сказал Фуюцуки, где находится кнопка молочного чая и как отрегулировать уровень сахара. Как и ожидалось, она выбрала молочный чай с повышенным содержанием сахара. Даже потеряв память, её вкусы в напитках ни капли не изменились.

Я усадил Фуюцуки на стул и поставил её напиток перед ней. Она мягко обхватила стаканчик руками и пила молочный чай, держа его в обеих руках.

— Вкусно?

— Сладкий молочный чай — самый лучший.

— Кариес заработаешь.

— У меня за всю жизнь ни разу не было кариеса.

— У некоторых людей во рту нет бактерий, вызывающих кариес, поэтому они никогда не болеют. Но они могут передаваться, например, через поцелуи.

— Правда? — улыбнулась она. — Тогда нужно быть очень решительным, чтобы его заполучить.

Пока я смотрел, как Фуюцуки медленно потягивает свой молочный чай, я вспомнил тот день, когда мы впервые поцеловались. Была ли она тогда «очень решительна», чтобы поцеловать меня? Я хотел спросить её, но не было смысла. Она этого не помнила. Моё сердце наполнилось досадой, горечью и смущением. Внезапно в моём мозгу промелькнул образ Фуюцуки, приближающей своё лицо к моему. Моё лицо покраснело. Я залпом осушил свой стакан с соком и разгрыз маленькие кубики льда зубами. Я вздохнул и посмотрел вверх. Небо было синим, насколько хватало глаз. Сидя в тени и глядя на яркий свет, я, должно быть, как-то повлиял на свои глаза, потому что цвет неба начал казаться даже более насыщенным, чем обычно. Ни единого облака не было видно, и ветер, обдувавший здание, мягко ласкал мои щёки.

Фуюцуки пила свой холодный чай, словно он был горячим, сжимая его в обеих руках. Она сидела, уставившись прямо перед собой пустым взглядом, и, глядя на неё так, я был охвачен нежностью.

— Сорано?

— Да?

— Я подумала, ты исчез.

— Я просто ушёл в себя.

— Ты такой злыдень.

Наблюдая, как смеётся Фуюцуки, я желал, чтобы этот момент длился вечно.

Однажды Фуюцуки вяло спросила:

— Тебя это не раздражает?

Казалось, она чувствовала себя неважно, и вся её масса тела опиралась на кровать.

— Я слепая, и я больна. Тебе лучше потратить время на кого-то здорового, кто может видеть.

— Что-то не так?

Её эмоции, казалось, были повсюду. После короткой паузы она наконец ответила мне.

— Рак уменьшился, но думают, что он мог распространиться в другое место.

Она сказала это так бесстрастно, словно говорила о ком-то другом, а не о себе. В её руке была капельница, речь была несколько замедленной, и она выглядела так, будто ей больно.

— Ты...?

Она прервала меня, прежде чем я успел договорить: «Ты в порядке?»

— Я вру.

— А?

— Я вру, вру, вру, вру, вру.

Глядя в потолок, Фуюцуки выдавила улыбку, но я видел её лишь в самых уголках её рта.

— Я позволила своей унылости взять верх, хотя решила продолжать до самого фейерверка. Забудь всё, что я только что сказала.

— Эй, тебе не нужно заставлять себя быть счастливой, — сказал я ей.

— Мой врач сказал мне кое-что. — Слёзы навернулись ей на глаза, и она наклеила улыбку. — Он сказал, что улыбки отпугивают рак. Вот почему я должна продолжать улыбаться. Когда мне станет лучше, мы снова сможем практиковаться в ходьбе.

Видя, как Фуюцуки улыбается, её лицо заметно осунувшееся, у меня сжалось в груди. Я приложил руку к сердцу, благодарный, что она не видит меня. Я должен был сказать что-то ободряющее, вроде «Ты поправишься» или «Всё будет хорошо», но я просто не мог.

— В октябре меня переводят в больницу на Хоккайдо.

Это было так внезапно, что всё, что я мог сказать, было: «А?»

— Честно говоря, я ещё сомневаюсь, ехать ли. В больнице на Хоккайдо есть аппарат для протонной терапии, и меня спросили, не хочу ли я поехать туда. — На этом месте в её объяснении Фуюцуки начала слегка кашлять. — Но... это только если... это лекарство уменьшит... рак достаточно... прежде чем я поеду.

— Я буду болеть за тебя.

— Только не вздумай последовать за мной на Хоккайдо, — сказала она, ухмыляясь, пока слёза скатилась по её щеке на подушку.

— Мы назначили дату фейерверка, — сказал я ей.

— Когда?

— Четвёртая суббота сентября. Продолжай бороться изо всех сил до тех пор. Давай прогоним этот рак.

— Я постараюсь, — медленно сказала Фуюцуки. — Но есть кое-что, что я хочу, чтобы ты для меня сделал.

— Конечно.

— А?

— М-м?

— Разве ты не спросишь сначала, что за просьба?

— Уверен, это что-то, с чем я справлюсь.

Я был готов сделать для неё что угодно.

— Спасибо, — тихо сказала Фуюцуки.

Она медленно протянула мне книгу, лежавшую у её постели.

— Не мог бы ты почитать мне эту книгу?

Это была та самая белая книга, которую Фуюцуки всегда читала в колледже.

— Я не умею читать по Брайлю.

— Тогда научись.

— Не неси чепухи.

Фуюцуки тихонько рассмеялась, поперхнувшись при этом.

— Это «Дневник Анны Франк», верно? Я поищу её в следующий раз, когда будет возможность.

— Спасибо, — медленно сказала Фуюцуки, прежде чем заснуть.

С этого момента я начал читать книги Фуюцуки во время своих визитов. Это стало моей ежедневной рутиной, и я навещал её часто, независимо от того, как она себя чувствовала.

Однажды, когда я читал ей вслух «Дневник Анны Франк», Фуюцуки задала мне вопрос. Мы были уже больше чем на половине книги.

— Сорано, у тебя голос хриплый. У тебя летняя простуда?

— Если бы тебе пришлось читать столько каждый день, у тебя тоже был бы хриплый голос.

Фуюцуки легко рассмеялась, но затем внезапно смех перешёл в приступ кашля. Из горла Фуюцуки доносился хрип. Я быстро нажал кнопку вызова медсестры, снова и снова уверяя её, что всё будет хорошо, и звон будильника эхом отдавался у меня в ушах.

Фуюцуки провела около двух недель в отделении интенсивной терапии. К тому времени, когда её выписали, был уже сентябрь, и летние каникулы подошли к концу.

— Я не могу умереть, не увидев фейерверк.

У изголовья Фуюцуки лежали три гирлянды из тысячи бумажных журавликов. Оказалось, Наруми делал их всё время, пока был на корабле, и с помощью других людей со своего курса ему удалось свернуть три тысячи штук.

Слух о госпитализации Фуюцуки распространился по университету, и все, кто её знал, болели за неё. Казалось, Фуюцуки даже стала знаменитостью в школе, её называли «ослепительной красавицей, бегающей по кампусу» и «ангелом террасы».

У нас в колледже были экзамены за первый семестр, и так или иначе мне удалось их сдать. Однако я завалил несколько предметов по выбору. Но это было нормально. Я мог набрать кредиты позже; сейчас для меня приоритетнее была Фуюцуки.

А на следующей неделе должно было состояться мероприятие «Детские фейерверки».