Нарисованный фейерверк

Глава 7: Нарисованный фейерверк.

Я всегда думал, что мне не нужно полагаться на других людей. Однако я понял, что это всего лишь форма самозащиты, близкая к сдаче, и с удивлением обнаружил в себе крайнее упрямство.

Несмотря на все пролитые слёзы, я снова оказался в больнице, корив себя за собственную настойчивость.

Был день чтения книжек с картинками, и мягкий, чуть приподнятый голос Хаясэ разносился по всей детской комнате. Дети были полностью поглощены историей.

— Принцесса откусила маленький кусочек фрукта, и слёзы потекли у неё по лицу.

Она съела «плод правды», созданный ведьмой, и принцесса расплакалась, признавшись во лжи, которую сказала из заботы о принце. Я видел слёзы на глазах у некоторых детей.

— И принцесса с принцем жили долго и счастливо.

Благодаря усилиям принца, узнавшего правду, история закончилась на счастливой ноте, и дети были в приподнятом настроении.

Хотя детям, казалось, было весело, Фуюцуки, сидевшая на стуле в дальнем углу, выглядела подавленной. Ей, похоже, было трудно дышать. После окончания чтения настала её очередь играть на пианино, но она сделала много ошибок и несколько раз вынуждена была остановиться.

На следующий день, когда я пришёл на волонтёрскую работу, Фуюцуки не было видно. Оказалось, ей стало хуже. Её не было и на следующий день.

Я знал, в какой палате она лежит. Однажды я беспокоился, как шатко она держится на ногах, и молча последовал за ней в её комнату. Вёл себя как настоящий сталкер. Тогда я даже сам испугался своих действий, но сейчас был рад, что проявил настойчивость.

Попрощавшись с Хаясэ и Наруми после «Детского часа», я направился прямиком в палату Фуюцуки. Поскольку это была большая, высококлассная больница, все палаты в отделении были одноместными. Комнаты шли аккуратными рядами, и на каждой табличке было написано имя одного пациента. Я поднялся в западное крыло на седьмой этаж — этажом выше детской комнаты — и остановился перед табличкой с надписью «КОХАРЮ ФУЮЦУКИ».

Прежде чем постучать, я услышал голоса изнутри.

— Ты правда хочешь, чтобы я это отрезала?

— Угу. Пожалуйста.

Я тихо приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В щель была видна только ножка белой кровати. Я не увидел Фуюцуки, но заметил женщину в кимоно. Я мало что понимал в кимоно, но даже мне было с первого взгляда ясно, что оно дорогое. Бледная ультрамариновая ткань выглядела невероятно мягкой и была украшена веерами.

Женщина в кимоно была очень похожа на Фуюцуки. Она казалась более непринуждённой, а глаза у неё были чуть больше, но я решил, что это, должно быть, мать Фуюцуки. В руках она держала ножницы.

Мать Фуюцуки посмотрела в сторону двери; должно быть, она заметила, что я подглядываю в щель. Затем наши взгляды встретились. «Чёрт!» — подумал я, так растерявшись, что сердце чуть не остановилось, но её выражение лица скоро смягчилось, и она приложила палец к губам, призывая к тишине.

— Поняла, дорогая. Я пойду, выпью чего-нибудь, — сказала она человеку на кровати, тихонько хихикнув.

Мать Фуюцуки засеменила к двери. Она вышла из комнаты, взглянула на меня и вопросительно моргнула.

— Ты друг Кохарю? — прошептала она.

— Эм, да, — ответил я обычным тоном, и она быстро призвала к тишине.

— Давай поговорим вон там, чтобы Кохарю не слышала, — продолжала шептать её мать, всё ещё прижимая ножницы к груди.

Она могла бы их отложить, но вместо этого несла их, просунув указательный и большой пальцы в отверстия. Выглядело это немного зловеще, но она также производила впечатление слегка рассеянной, как и полагается матери Фуюцуки.

Мы сели на диван перед торговым автоматом, и она улыбнулась мне, глядя в глаза. Фуюцуки никогда не могла встретиться со мной взглядом, так что это ощущалось немного странно — вероятно, из-за их поразительного сходства.

— Ты друг Кохарю? — снова спросила она.

— А, да. Меня зовут Какэру Сорано. Мы учимся вместе в колледже.

— В колледже? — перебила женщина. — Значит, она всё-таки поступила.

— Да. Мы изучаем один и тот же предмет.

— Какое облегчение, — сказала она, откинувшись на спинку дивана. — С тех пор как Кохарю положили в больницу, она твердит, что никогда не училась в колледже. Я уже начала думать, что схожу с ума.

— Она и дома так говорила?

— Она что-то говорила тебе?

— ...Она ведёт себя так, будто не помнит меня, — сказал я.

Глаза матери Фуюцуки расширились. «Я её расстроил? Надо было держать это при себе?» Меня накрыла волна вины.

Однако, к моему удивлению, мать Фуюцуки мягко улыбнулась.

— Понятно... Тебе, наверное, тоже тяжело.

Она отказывалась показывать свою печаль на лице, и от этого у меня сжалось в груди.

— Нет, я в порядке.

— Ни на секунду в это не верю. Уверена, это должно быть трудно.

— Я в порядке.

— Как скажешь, — сказала мать Фуюцуки со смехом. Как она могла продолжать так улыбаться?

— А вам разве не тяжело, мэм?

— Мэм? Звучит так, будто ты знакомишься с будущей тёщей. Вы с Кохарю что, были...?

— Н-нет! — поспешно опроверг я её подозрения.

— Я пошутила, — сказала она с усмешкой.

Она смеялась на протяжении всего нашего разговора. «Яблочко от яблоньки недалеко падает». Я не мог не думать, насколько она похожа на свою дочь.

— Не уверена, стоит ли мне говорить это тебе... — тихо начала она.

Наступила пауза.

— Было очень тяжело.

Спокойствие её голоса заставило всё моё тело напрячься.

— Не проходит и дня, чтобы я ни желала, чтобы мой ребёнок родился с более здоровым телом. Но... если я буду всё время выглядеть расстроенной, ей станет только тяжелее. Если она собирается преодолеть это, я должна быть рядом, улыбаясь.

Слёзы навернулись на её глаза. Моё зрение тоже начало затуманиваться.

— Поэтому, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты оставался рядом с ней. Может быть, будет трудно, но я хочу, чтобы ты составлял ей компанию с улыбкой на лице.

— Я буду, — ответил я.

— Спасибо, — сказала она, сияя.

Мать Фуюцуки начала открывать и закрывать ножницы, которые держала.

— А для чего ножницы? — спросил я.

Она посмотрела на них.

— О. Я собираюсь подстричь ей волосы. Из-за лечения они начали выпадать. Это уже в третий раз с ней такое происходит, так что я уверена, она знает, что с ней будет.

— ...Понятно. Но её волосы такие красивые и длинные.

— А, она же не просто обрезает их, чтобы выбросить. Ты слышал о донорстве волос?

— Это... типа, отдавать волосы?

Я достал телефон, чтобы поискать. Оказалось, донорство волос — это когда люди жертвуют свои волосы на изготовление париков для детей, облысевших из-за болезни. Парики раздают бесплатно. Похоже, очередь из детей, ожидающих своей очереди, была огромной.

— Если Фуюцуки потеряет все волосы, она ведь могла бы сделать парик для себя, разве нет? — спросил я.

— Она этого не хочет, — покачала головой мать Фуюцуки. — В детстве потеря волос так её расстраивала, что теперь она хочет пожертвовать их детям, которые проходят через то же самое.

— Это...

Слова застряли у меня в горле. Этот внезапный пример доброты Фуюцуки заставил меня почувствовать, будто я вот-вот заплачу. Я глубоко вздохнул — затем ещё глубже — в попытке сдержать слёзы.

— Это действительно похоже на то, что сказала бы Фуюцуки.

— Правда? Может, это я просто как любящая родительница говорю, но лучше дочери мне и не пожелать. Приходи навестить её снова, хорошо?

Оставив мне эти прощальные слова, мать Фуюцуки помахала мне правой рукой — той, что всё ещё сжимала ножницы, — и направилась обратно в комнату дочери.

Сегодня на «Детском часе» мы рисовали с детьми фейерверки. Существовал особый вид фейерверков, фигурных, которые создавали в небе узоры вроде улыбок или звёзд, и я просил детей придумать свои формы.

Неделей ранее, расшифровав закладку Фуюцуки в библиотеке, я позвонил Хаясэ. Первое, что я ей сказал: «Давайте устроим фейерверк». Хаясэ была членом комитета студенческого фестиваля, и я спросил её насчёт запуска тех фейерверков, которые должны были запустить на празднике.

— Думаю, это может пробудить в ней воспоминания.

Я поделился словами врача, и мы обсудили проведение фейерверка, который Фуюцуки пропустила.

Мы потратили несколько дней на планирование.

Член комитета Хаясэ подняла вопрос о том, смогут ли дети в больнице увидеть фейерверк. Получив совет от Котомуги, президента кружка фейерверков, наш план превратился в мероприятие «Детские фейерверки». Мы объяснили ситуацию всем заинтересованным сторонам, включая университет и производителей пиротехники, и в итоге решили провести летний фестиваль фейерверков, где можно будет показать те фейерверки, что не были запущены на студенческом фестивале.

Вернувшись в детскую комнату: дети с энтузиазмом рисовали фейерверки мелками и цветными карандашами. Однако Фуюцуки не пришла.

По словам подружившейся со мной медсестры, она лежала у себя в палате. Больше о состоянии Фуюцуки она ничего сказать не могла, так как это была конфиденциальная информация.

После окончания «Детского часа» Хаясэ протянула мне белый лист бумаги и цветные карандаши.

— Держи.

— Спасибо, — кивнул я, и мы с Хаясэ разошлись.

Она отнесла детские рисунки в кампус, а я направился в палату Фуюцуки.

По пути я столкнулся с её матерью. Она тепло улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Пустяки. Мне неловко, что я навязываюсь день за днём.

— Побудь с Кохарю за меня. Мне нужно по делам. — Она держала в руках телефон дочери, экран которого был разбит, как паутина. — Похоже, она разбила его в комнате на днях. Наконец-то пришла замена, нужно забрать.

— Хорошо.

— О, и возьми это. Это маска, и ещё у меня есть дезинфицирующий спрей. Есть шанс, что она может спать.

Мать Фуюцуки протянула мне медицинскую маску и побрызгала дезинфектором на мои руки. Одного этого жеста было достаточно, чтобы стало ясно: состояние Фуюцуки ухудшилось.

Я глубоко вздохнул перед дверью её палаты, чтобы успокоиться, затем постучал. Ответа не последовало.

— Я вхожу.

Я проскользнул в комнату, как вор. Фуюцуки спала, полусидя на функциональной кровати с приподнятым изголовьем.

Окно было открыто. Занавески мягко колыхались каждый раз, когда в комнату врывался прохладный ветерок, и воздух ощущался необычайно свежим для города.

Волосы Фуюцуки были коротко подстрижены. Раньше они были типично длинными, как у большинства девушек, а теперь заканчивались чуть выше ушей.

Я сел на стул возле её кровати, чувствуя на коже дуновение ветерка.

Я слышал мягкое, ровное дыхание Фуюцуки.

Она была похожа на Белоснежку, спящую на той кровати.

Пока я смотрел на неё, в груди поднялась волна нежности.

Я смотрел на её прекрасное лицо, стараясь быть как можно незаметнее. Я не хотел её будить. Мне хотелось, чтобы этот безмятежный момент длился вечно.

И всё же, стоило мне подумать о той болезни, что разъедает её тело, как меня пробирала дрожь до самого нутра.

Почему именно Фуюцуки должна была страдать такой судьбой? Шанс, что она проживёт до конца года, составлял всего 5 процентов.

В тот миг, когда эта цифра пронеслась у меня в голове, я внезапно почувствовал страх, глядя на её безмятежное спящее лицо. Мне пришло в голову, что Фуюцуки может умереть, и меня охватило отчаяние от мысли, что я её потеряю.

Ветерок, ещё мгновение назад такой освежающий, внезапно показался холодным, и я начал медленно закрывать окно. Оно скрипнуло. «Чёрт», — подумал я, застыв на месте.

Звук заставил Фуюцуки вздрогнуть.

— М-м, — простонала она, потягиваясь. — Мама, это ты?

Она открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Моё сердце ёкнуло при мысли, что она может меня увидеть, но, конечно же, Фуюцуки не заметила, кто я.

— Можешь оставить окно открытым. Здесь приятно и прохладно, — сказала она тем же сладким, но капризным тоном, каким раньше говорила мне «злыдень». Было довольно освежающе видеть её такой.

Наблюдая, как она переворачивается на живот, я чуть не рассмеялся, но в этот момент отсутствие ответа от её «мамы», казалось, вызвало у неё подозрения.

— Это ты, мама? Или ты медсестра? — В её голосе звучала нотка паники.

Мне стало слишком неловко продолжать молчать, и я заговорил.

— Извини. Это я, Сорано.

Фуюцуки на мгновение выглядела ошеломлённой, но потом, кажется, что-то вспомнила. С раздражённым видом она начала нащупывать кнопку вызова медсестры.

— П-погоди минутку! — воскликнул я.

— Почему ты ворвался сюда без разрешения?

— Я просто беспокоился о тебе. Тебя давно не было видно в детской комнате.

— Я говорила тебе забыть обо мне.

— Да ладно, я просто навещаю. Твоя мама сама попросила.

— Ты разговаривал с моей мамой? — спросила она.

Фуюцуки сердито села на кровати, но едва сделала это, как тут же сгорбилась, хватаясь за грудь от боли.

К её левой руке была подключена капельница, с которой свисал прозрачный пакет.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Просто... дай мне... минутку.

Она тяжело дышала, пытаясь успокоить дыхание. Лицо её было бледным, на лбу выступили капельки пота. Она также выглядела похудевшей.

— Извини, — сказал я, не зная, что ещё сказать.

— Ты такой настойчивый, Сорано. Что нужно сделать, чтобы ты забыл обо мне?

— Извини.

— Хватит извиняться.

— Ты в порядке?

— Больно.

Хотя она не видела, она повернула глаза в мою сторону и усмехнулась.

Это была не та искренняя улыбка, к которой я привык. В ней сквозила какая-то печаль.

— В последнее время меня тошнит даже от воды. Поэтому я на капельнице.

— Это побочный эффект от лекарства? Оно очень сильное?

— Да. У меня низкий уровень лейкоцитов, и во рту одни язвы. — Её дыхание становилось тяжелее по мере того, как она говорила, и я видел холодный пот на её коже. — Тебя это уже отпугнуло? Тебе лучше забыть обо мне.

— Меня это совсем не отпугивает.

— ...Ты правда не сдаёшься легко, — сказала она, отворачиваясь от меня.

Её голос звучал слабым, когда она продолжила.

— Мой врач сказал, что на следующей неделе у меня могут начать выпадать волосы.

— О... Да.

— Эту часть я ненавижу больше всего.

Фуюцуки сегодня была довольно разговорчивой. Может, потому, что её раздавил бы груз её переживаний, если бы она не высказалась. Или, возможно, она просто полностью сдалась.

— Я не вижу, поэтому не знаю, как выгляжу.

Голос Фуюцуки постепенно становился всё более плачущим, и мне было больно просто слышать её такой.

— Это так тяжело, когда тебя вынуждают полагаться только на осязание, чтобы что-то представить.

Я услышал сдавленный всхлип. Она начала плакать.

Нежность, которую я к ней испытывал, была заглушена болью в груди. Казалось, меня душат.

Затем тихим голосом она сказала: «Я хочу умереть». Я не мог поверить, что это та самая Фуюцуки, которую я знал раньше, всегда улыбавшаяся. Но была ли это настоящая Фуюцуки? Не была ли это версия, которую я сам придумал в своём сознании, плод моего воображения? Разве не настоящая Фуюцуки — та, что лежит здесь передо мной, дрожа всем телом? Что я мог сделать? Чем я мог ей помочь? В такие моменты полагается похлопывать человека по спине, верно? На мгновение мне не захотелось прикасаться к ней. Но худшее, что можно сделать, когда кто-то, о ком ты заботишься, плачет, — это ничего не делать.

Я дотронулся до спины Фуюцуки, заставив её вздрогнуть. «Интересно, ей это не нравится?» — подумал я, но, к моему удивлению, она ничего не сказала. Я сосредоточился на том, чтобы говорить как можно спокойнее.

— Мы планируем мероприятие «Детские фейерверки» в университете.

— ...Детские фейерверки?

— Как часть нашей волонтёрской работы в больнице, мы превращаем детские рисунки в фейерверки. Мы собираемся запустить их в кампусе.

Я говорил медленно, ожидая, когда Фуюцуки поймёт, о чём я.

— Поэтому я хотел кое о чём тебя спросить. Не хочешь и ты что-нибудь нарисовать?

— Я?

— Да. Мы отправляем все рисунки сегодня в пиротехническую компанию, но на их изготовление и подготовку всего потребуется время, поэтому фейерверк будет в конце сентября. Вот почему... мы должны очень постараться. У нас есть чуть больше трёх месяцев. Давай стремиться к тому, чтобы твоё здоровье улучшилось к тому времени.

— Зачем? — повысила голос Фуюцуки. — Зачем ты говоришь такое?! Я уже сказала, что мне тяжело! Почему ты предлагаешь, чтобы я старалась сильнее...? Как ты можешь быть таким жестоким?

Она закрыла лицо обеими руками и начала плакать. Её слёзы падали один за другим на белые простыни.

— Чувствуешь это?

Я взял её руку и положил ей в ладонь кое-что. Это была жёлтая закладка, которую я забрал.

Как только она коснулась закладки, на её лице появилось удивление.

— Это моя?

— Извини — я уже прочитал её.

— ...Это нечестно... Совсем нечестно.

Она рыдала, и её лицо снова стало мокрым от слёз.

Я взял её за плечи и собрал всю позитивность, какая была у меня внутри.

— Разве не лучше иметь цель, к которой можно стремиться?

Фуюцуки была тем человеком, который был настолько добр, что решила пожертвовать свои волосы другим, хотя сама сильно страдала. Я хотел её подбодрить.

— Иметь цель лучше, чем просто плакать. Так давай постараемся изо всех сил, чтобы она сбылась. Я не могу сделать твою болезнь менее тяжёлой, но могу навещать тебя, слушать и подбадривать. Так давай сделаем всё, что в наших силах.

Я знал, что она меня не видит, но всё равно улыбнулся ей. Может, моя улыбка передастся через мой голос или просочится в атмосферу. Да даже если она почувствует всего один процент поддержки, которую я пытаюсь передать, этого будет достаточно. Я заставил себя улыбнуться, пытаясь сказать ей: «Не сдавайся».

— Ты думаешь, всё может получиться?

— Уверен, что да.

— Может, я попробую.

Фуюцуки продолжала рыдать, а я похлопывал её по спине, снова и снова повторяя, что всё будет хорошо.

— ...А я могу... тоже нарисовать фейерверк? — хрипло спросила она.

— Конечно.

— Тогда пообещай мне вот что: пообещай, что как только я нарисую свою картинку и сложу её, ты не заглянешь внутрь.

— Ладно.

— Пожалуйста, отвернись.

— Хорошо.

— Ты отвернулся?

— Да.

Фуюцуки попросила у меня цветные карандаши, и я передал их ей. Ей не потребовалось много времени, чтобы закончить рисунок.

— Тебе помочь?

— Я могу нарисовать такое сама.

Она аккуратно сложила бумагу пополам три раза, затем отдала мне свой рисунок — и напомнила в последний раз:

— Тебе нельзя на него смотреть, что бы ни случилось.

Наступил День моря, знаменуя начало летних каникул. Летние каникулы в большинстве колледжей начинались в августе и заканчивались в сентябре, но в нашем колледже они совпадали с каникулами в начальной, средней и старшей школах. По-видимому, это было для того, чтобы студенты курса Наруми могли пройти месячную практику по навигации. То, что наши экзамены за первый семестр проходили в сентябре, после летних каникул, было ещё одним моментом, который, казалось, отличал нас от других университетов.

В соответствии с Днём моря, погода была тёплой и ясной.

Впервые за долгое время мы втроём вместе пошли на волонтёрскую работу и поиграли с детьми. Наруми был невероятно популярен среди детей, и всякий раз, когда он появлялся, мальчишки бежали к нему с криками: «Наруми!» Между тем меня они называли «мистер Сорано».

После окончания «Детского часа» мы с Хаясэ и Наруми вместе заглянули в палату Фуюцуки. Каждый раз, когда я её видел, она выглядела ещё более худой.

— Как дела? — спросил я.

— Так себе, — ответила Фуюцуки с неопределённой улыбкой.

Я не знал, означало ли это, что стало немного легче или немного тяжелее. Её прежний резкий тон значительно смягчился. Однако она всё ещё выглядела так, будто ей больно.

Наруми болтал на кансайском диалекте, оживлённо рассказывая о своей подработке, словно это были героические сказания, а Хаясэ холодно отзывалась. Фуюцуки могла лишь вежливо улыбаться, слушая их перепалку.

Мы вспотели, просто возвращаясь с визита, поэтому зашли в магазин купить мороженого. Наруми выбрал фруктовый лёд со вкусом газировки, и мы с Хаясэ последовали его примеру. Мы втроём шли плечом к плечу, поедая свои ледяные палочки.

Когда я откусил голубой лёд, холодное ощущение, распространившееся во рту, сопровождалось знакомым вкусом газировки.

— Ух ты! — воскликнул Наруми, откусив дно своего наполовину растаявшего фруктового льда.

Был поздний вечер, но солнце всё ещё стояло высоко. Я поспешно доел своё мороженое, пока палящее солнце не растопило его. Хаясэ же откусывала крошечные кусочки. Она никак не могла закончить его до того, как оно растает.

— Эй, Хаясэ. Не капай, — предупредил я её.

— Но я не могу с этим поделать, — ответила она, поворачиваясь к Наруми.

— Ой, не направляй на меня, — сказал он, так что она снова повернулась ко мне.

Хаясэ оказалась зажата между Наруми и мной, и мы перебрасывались фразами: «Эй, осторожнее» и «Держись от меня подальше», пока Хаясэ поворачивалась между нами. В конце концов абсурдность ситуации заставила нас всех троих разразиться смехом.

— Не смейтесь надо мной! — надувшись, сказала Хаясэ, пока последний кусочек её мороженого падал на асфальт.

Мы обменялись взглядами, затем вздохнули в унисон. Почему-то нас охватил смех. Словно шлюзы открылись после того, как нам пришлось сохранять каменные лица и быть серьёзными в комнате Фуюцуки.

— У меня живот болит, — сказала Хаясэ, хватаясь за живот.

— Почему мы вообще все взяли фруктовый лёд? — вслух удивился Наруми. — Знаю, ещё рановато, но как насчёт того, чтобы поужинать бургерами? Вон там, в Цукисиме, есть местечко.

Я был согласен с планом Наруми, но Хаясэ заворчала.

— А что ты тогда хочешь есть, Хаясэ? — спросил Наруми.

— Есть одно место с раменом, куда я всегда хотела сходить.

Ресторан, о котором рассказала Хаясэ, находился за станцией Мондзэн-Накатё, под эстакадой скоростной автомагистрали Сюто. Один из её старшекурсников его расхваливал, и ей всегда было любопытно, каково там. Тем не менее, у Хаясэ не хватало смелости пойти туда одной, и ей было неловко приглашать старшекурсника.

— Но с нами-то ты не стесняешься идти, — сказал я, бросив на неё холодный взгляд.

— Не-а, — ответила Хаясэ с кокетливой улыбкой.

— Тогда поедем на поезде из Цукисимы, — сказал Наруми, заложив руки за голову. Затем добавил странно спокойным голосом: — Наверное, больше не стоит навещать Фуюцуки большой группой.

— Да, — серьёзно ответила Хаясэ.

Состояние Фуюцуки было настолько плохим, что мы не смогли пробыть в её палате больше пятнадцати минут. Это было правильное решение — не задерживаться надолго, учитывая её слабое здоровье. Но сегодня действительно казалось, что нам там не место. Мы не могли заставить себя смотреть, как страдает Фуюцуки. Это просто бросало тень на наши сердца.

— Как начнутся летние каникулы, у меня будет практика по навигации, так что я не вернусь в общежитие до конца августа, — сказал Наруми.

— О, правда? — спросила Хаясэ.

— Ты не знала об этом? У нас на курсе так принято — плавать вокруг Японии на учебном судне.

— Я хочу «Карамели Чингисхана» с Хоккайдо в качестве сувенира, — сказала Хаясэ.

— Это не отпуск, — с затруднённой улыбкой ответил Наруми. Тем не менее, у меня было ощущение, что он всё равно ей их привезёт.

— Тогда, может, будем навещать Кохарю по очереди? — спросила Хаясэ.

— Я схожу, — автоматически сказал я.

— Один?

— Да.

— Ты не хочешь, чтобы я пошла?

— Не-а. Вообще-то, я бы предпочёл идти один.

— Хорошо, — кивнула Хаясэ. — Взамен я всё подготовлю для фейерверка. Может, это поможет вернуть Кохарю память.

— Не узнаем, пока не попробуем.

— Да, — ответила Хаясэ, и над нами повисла тяжёлая атмосфера.

— Шансы вернуть её воспоминания невероятно малы, но я буду счастлива, если мы просто сможем показать Фуюцуки и детям фейерверк.

Хаясэ и Наруми обменялись взглядами, затем кивнули друг другу.

— Погоди, а ты разве не едешь домой на летние каникулы? — спросил Наруми меня.

— Не планирую. Кстати, а где твой дом, Хаясэ?

— У меня? Я живу с родителями.

— Погоди, у твоей семьи дом в Киёсуми-Сиракаве? Ты, наверное, богачка, раз есть жильё в центре Токио...

— Может, наш богатый друг угостит нас сегодня раменом, — засмеялся Наруми.

— Ни за что! Моя семья — обычные офисные работники! — запротестовала Хаясэ. Странная ритмичная интонация появилась в её голосе, когда она сказала «офисные работники», и мы с Наруми рассмеялись.

Хаясэ надула щёки с негодованием, когда мы сели в метро, и втроём отправились есть рамен.