Терраса

Глава 2: Терраса.

В нашем общежитии колледжа были общие комнаты — такое сейчас редко встретишь. Вероятно, это пережиток долгой истории заведения. Само собой, я не был в восторге от необходимости делить комнату. Однако был один плюс, который нельзя было игнорировать: это было дёшево. Моя арендная плата составляла десять тысяч иен в месяц — шокирующе дёшево для Токио. Устоять перед такой выгодой было невозможно.

Соседа каждому определяли по жребию, и, попав в одну комнату на первом курсе, вы оставались вместе, пока кто-то не съезжал. Казалось, было обычным делом жить вместе все четыре года. Хоть Наруми и мог быть навязчивым, в глубине души я знал, что он хороший парень. Он будил меня, когда видел, что я могу проспать, и я начал ценить его присутствие.

— У тебя же первая пара, Сорано? Опять поздно лёг? — сказал он, протягивая мне растворимый суп мисо, как только я проснулся.

Всё ещё сонный, я взял у него чашку. Сделал глоток и с облегчением вздохнул.

— Погоди, а ты кто, моя мама?

В последнее время мне казалось, что кансайское чувство юмора Наруми начало передаваться и мне.

Первая пара в понедельник всегда была испытанием, но проспав все выходные, к понедельнику было особенно тяжело вернуться. Вечеринка для первокурсников в пятницу истощила меня морально, так что всю субботу и воскресенье я провалялся в постели. Идти на лекцию в 8:50 с умом, который совершенно не сфокусирован, было просто пыткой.

Пока эта мысль крутилась у меня в голове, я зевнул и вдохнул прохладный воздух конца апреля. Я вышел из общежития и пересёк дорогу по короткому переходу. Мой университет, расположенный прямо напротив нашего здания, был всего в минуте ходьбы.

Прямо у входа в кампус через чёрный ход была густая чаща деревьев. Под ними было прохладно, воздух наполнен запахом земли и щебетом птиц. Эта бодрящая атмосфера подняла мне настроение, и я зашагал шире, направляясь к большой лекционной аудитории.

Просторный зал, вмещающий сотню человек, гудел от разговоров. По обе стороны от входа были короткие лестницы. Я поднялся по одной, повернулся лицом к передней части зала, где находилась доска. Все места в аудитории шли под уклон к ней.

Я ни с кем не поздоровался, и мне тоже никто не сказал «привет». Я направился к своему обычному месту, стараясь оставаться вне поля зрения людей. У нас не было закреплённых мест, но после месяца занятий у всех уже сложились свои привычные места.

Однако сегодня моё место было занято. Я неохотно стал искать другое и в итоге нашёл свободное место в самом конце. Добравшись туда, я заметил Фуюцуки, сидевшую на противоположном конце длинного стола.

Я удивился, но, конечно же, не поздоровался. Достал телефон и обнаружил, что получил сообщение в LINE. От Хаясэ.

Я посмотрел на него с главной страницы приложения, чтобы оно не пометилось как прочитанное.

Юко: Позаботься о Кохарю за меня!

Она была невероятна. На данном этапе я мог только аплодировать её наглости. Хаясэ и Фуюцуки познакомились только на церемонии поступления, а значит, они знали друг друга меньше месяца. Меня шокировало, что Хаясэ была готова так вмешиваться в жизнь других людей ради того, кого знала всего несколько недель. У неё что, было сильно развито чувство справедливости?

Когда я взглянул на Фуюцуки, то заметил, что она нежно водила пальцами по книге. Книга была совершенно белой — обложка, страницы, всё. Казалось, на ней совсем не было чёрных букв. Жёлтая пластиковая закладка лежала между страницами, пока она их перелистывала, затем она вынула закладку и снова стала проводить кончиками пальцев по чистым страницам. Присмотревшись, я увидел, что на страницах есть выпуклые точки: должно быть, это был шрифт Брайля.

Утренний свет, струившийся в аудиторию, озарял Фуюцуки сиянием.

Пока я наблюдал за ней, шум и суета в лекционном зале начали стихать.

«Что она читает? Какая это книга?» Мне было любопытно, но я не мог собраться с духом, чтобы спросить. Это оставляло мне лишь возможность украдкой взглянуть на название — но и оно было на Брайле. У меня не было возможности прочитать, что там написано.

«Да и ладно». Я решил сделать вид, что не заметил её.

Однако выяснилось, что мне не удастся долго придерживаться этого плана.

Фуюцуки попыталась вставить закладку между страницами позади той, что читала, но та отскочила от края книги и скользнула в мою сторону.

Она, казалось, не заметила.

Я поднял её и взглянул на неё, как бы говоря: «Это твоя?», но, конечно же, она не могла этого знать. Я попытался подтолкнуть закладку обратно к ней, но даже тогда она всё равно не заметила её.

Я раздумывал, что делать дальше, но вскоре понял, что у меня нет других вариантов, и собрался с духом.

— Доброе утро, — сказал я ей.

Мне потребовалось много смелости, чтобы произнести эти слова, но она не ответила.

Фуюцуки продолжала молча читать свою книгу.

— Доброе утро, — повторил я.

— М-м? — сказала она взволнованным, высоким голосом.

Я тоже немного растерялся, но постепенно начал понимать, в чём проблема.

«Ах да. Она не может определить, куда я повёрнут или смотрю ли я на неё».

— Доброе утро, Фуюцуки, — сказал я.

На этот раз я чётко обратился к ней по имени. Она повернулась, смотря примерно в мою сторону.

— Сорано? — сказала она. Казалось, она скорее поворачивала ко мне ухо, а не лицо.

— А что это за вопросительная интонация? — спросил я.

— Прости. Я не могу быть уверена, пока ты не назовёшь своё имя.

«О, верно. Раз она не видит, должно быть, трудно определить, кому принадлежит голос».

— Просто сейчас я догадалась по твоей интонации, — объяснила она.

— По интонации?

— Да. У тебя голос немного выше.

— Правда?

— М-м-м. У большинства людей он ближе к «до», а у тебя — к «ми».

— Значит, у тебя абсолютный слух.

— Я с детства играю на фортепиано.

Она изобразила игру на пианино, и её радостная реакция вызвала у меня чувство облегчения.

Присмотревшись к её пальцам, я увидел, что они длинные и тонкие. Она и правда была красивой. Не знаю, почему это так удивило меня, но по какой-то причине это было так.

Я спросил, принадлежит ли эта закладка ей, и на её лице появилось растерянное выражение.

«Верно. Она не видит её».

Я поднял закладку и дал Фуюцуки мягко прикоснуться к ней кончиками пальцев. Она, похоже, поняла, что произошло.

— Ты поднял её для меня? Как мило с твоей стороны, Сорано, — сказала она, улыбаясь.

Её неожиданная улыбка заставила моё сердце биться чаще. Я не хотел зацикливаться на этом чувстве, поэтому отвернулся. Вскоре пришёл профессор, и лекция началась.

Моя специальность была частью гуманитарного факультета, но почему-то у нас был курс по архитектуре компьютера и обработке данных. Как человек, сбежавший на гуманитарные науки, потому что я не мог до конца освоить даже десятичную систему, двоичная система была для меня совершенно непонятной. Биты, превращающиеся в байты, и хранение адресов в памяти — всё это звучало для меня как бессмыслица.

Лекции в колледже вообще склонны оставлять студентов наедине с собой. Идея в том, что если хочешь что-то понять, нужно исследовать это самому. Я мог понять, почему они хотели поощрять нашу самостоятельность, но это было за гранью садизма.

Девяностоминутное занятие тянулось бесконечно.

Я взглянул на телефон: прошло всего сорок минут. Если бы это был школьный урок, до конца оставалось бы десять минут.

Не в силах больше концентрироваться, я устремил взгляд в окно. Вид бесконечно простирающегося ясного голубого неба немного поднял мне настроение.

Когда я снова посмотрел вниз, то заметил Фуюцуки, серьёзно смотрящую прямо перед собой. У неё были наушники, подключённые к небольшому устройству с клавиатурой. Один наушник был у неё в ухе, а вторым она, казалось, пыталась уловить лекцию.

Я посмотрел на своём телефоне, что это за устройство. Оказалось, это был брайлевский дисплей. Как следует из названия, это устройство для записи текста шрифтом Брайля, как если бы вы писали его от руки.

Когда долгие девяносто минут наконец закончились, профессор вышел, и пространство наполнилось громкими разговорами. Моя следующая лекция была только на третьей паре, так что со второй парой и обеденным перерывом у меня было почти три часа свободного времени. Каждую неделю я использовал это время, чтобы вернуться в общежитие и поспать. Планируя сделать то же самое сегодня, я поднялся на ноги.

Я взглянул на Фуюцуки, которая убирала вещи со стола. Она клала предметы в свою сумку по одному, тщательно проверяя, что каждый из них действительно там. Каждое её движение отнимало время. Засовывать вещи в сумку как попало, вероятно, не было для неё вариантом.

«Это выглядело как борьба».

Я не мог не думать об этом.

Я ненавидел себя за эту мысль.

И я ненавидел себя за то, что замечаю такие вещи и расстраиваюсь из-за них.

«...Мне пора домой».

Но как только я повернулся к ей спиной, послышался лязгающий звук.

Я оглянулся. Фуюцуки уронила свою белую трость, прислонённую к стулу. Она соскользнула по ступеням, остановившись у подножия первого пролёта.

Фуюцуки присела на корточки, ощупывая пол, медленно ища свою трость. Но она не найдёт её.

Это было очевидно. Если бы мне сказали закрыть глаза и поискать что-то, я тоже не смог бы найти.

Я огляделся, но в аудитории остались только мы с Фуюцуки.

Вся эта ситуация была отвратительна.

Я ненавидел то, как в такие моменты я колеблюсь.

Я ждал, когда вмешается кто-то другой, и от этого чувствовал себя последним негодяем.

С одной стороны, было облегчением, что больше никого не было. Такие ситуации заставляли меня беспокоиться о мнении окружающих, что вызывало у меня ещё большее отвращение. Если бы рядом были Хаясэ или Наруми, они бы без раздумий подняли её трость. Так легко было представить, как они это делают.

— Фуюцуки, подожди. Я подниму для тебя.

— Большое спасибо.

— Держи.

— Серьёзно, спасибо.

Всё, что я сделал, — это поднял то, что она уронила. Неужели ей действительно нужно было так благодарить?

— Пустяки, — заверил я её.

— Надо было привязать к ней колокольчик.

— Да нет. Раз она упала, звука бы всё равно не было.

— Ох... Ты прав. А-ха-ха.

Когда она так смеялась, Фуюцуки выглядела как обычная девушка. И всё же, когда я снова увидел, как она идёт с белой тростью, я не мог не думать о её зрении.

— У тебя есть пара на второй период? — спросила она меня.

— Нет, ничего.

— Есть какие-то планы?

Двери лифта открылись, и я подождал, пока Фуюцуки зайдёт внутрь. Когда мы оба оказались внутри, я нажал кнопку.

Моим планом было пойти домой и поспать, но я не мог заставить себя признаться в этом. Казалось, я упустил подходящий момент, чтобы уйти. На этом этапе уже нельзя было просто сказать: «Я пойду домой».

— Хочешь скоротать время вместе? — спросила Фуюцуки. — Юко только что связалась со мной и сказала, что занята.

— Она тебе позвонила?

— Нет. Она написала мне в LINE.

— О, ты пользуешься LINE?

Я удивился, но Фуюцуки лишь хихикнула.

Она сказала, что позже даст мне свой ID, и мы вместе направились в студенческий центр.

В центре была терраса с рядом торговых автоматов и железным забором — вероятно, для уединения или для создания тени. Забор рассеивал солнечный свет, создавая мягко освещённое, приятное местечко.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил я, стоя перед торговым автоматом. Это был такой тип, куда вставляешь бумажный стаканчик, а автомат наполняет его выбранным напитком.

— Я могу купить сама, — ответила Фуюцуки.

Она на ощупь определила, какие монеты нужно опустить в автомат, затем нажала кнопки для молочного чая с добавлением сахара, словно делала это миллион раз.

— Как ты это делаешь?

— Хи-хи. Тебе интересно?

— Ну, ты же не видишь.

— Это мой торговый автомат.

— ...Ты что, случайно не занимаешься бизнесом по продаже торговых автоматов?

«Неужели её семья разбогатела на торговых автоматах и купила ей ту роскошную квартиру на эти деньги?»

Фуюцуки на мгновение замерла, а затем расхохоталась.

— Нет, конечно же нет.

— Но ты сказала, что этот торговый автомат твой, — продолжил я вежливо.

— Значит, ты всё-таки шутишь.

— Погоди, а ты думала, я какой-то ворчун, который никогда не шутит?

Что-то, должно быть, её спровоцировало, потому что Фуюцуки не могла перестать смеяться.

— Ворчун. А-ха-ха. Ха-ха-ха.

Фуюцуки нежно вытерла слёзы пальцем. Во всех её движениях была определённая утончённость.

— Когда я говорю «мой торговый автомат», я имею в виду тот, которым пользуюсь регулярно. Для таких, как я, пользоваться незнакомыми торговыми автоматами — всё равно что играть в русскую рулетку. Хочешь молочный чай, а в итоге получаешь сладкий суп из красной фасоли!

— Звучит забавно, — ответил я, но тут же извинился. — Прости, я не это имел в виду.

— Не нужно извиняться, — сказала Фуюцуки. — Иногда это может быть весело, но если я буду каждый раз использовать другой автомат, я никогда не смогу получить нужный напиток. Поэтому я выбираю один автомат и пользуюсь им регулярно. Вот почему я называю его...

— Своим торговым автоматом, — вставил я.

— Именно. — Фуюцуки ухмыльнулась. — Юко на днях рассказала мне, для чего все кнопки, вот так я и освоила его.

— Ты запомнила все кнопки?

— Извини, нет. Только те, что для сахара и молочного чая.

— Тогда зачем преувеличивать?

— Это просто фигура речи.

Она поворачивалась в мою сторону, когда я с ней разговаривал, и наши беседы были невероятно естественными — настолько, что я почти забывал, что она не видит. Однако даже когда мы стояли лицом к лицу, наши взгляды никогда не встречались, что служило напоминанием, что Фуюцуки действительно незрячая.

— Кстати, как ты пользуешься LINE? — спросил я.

Фуюцуки мягко поставила свой стаканчик с молочным чаем на стол и достала телефон, чтобы объяснить. Оказалось, что в большинстве смартфонов есть функция экранного диктора. Когда эта функция включена, он зачитывает любой текст, по которому вы нажимаете. Выбирать что-то нужно двойным нажатием.

Фуюцуки с энтузиазмом объясняла, как это работает.

— Трудно управлять телефоном таким образом. В зависимости от того, используешь ли ты два пальца или три, происходят разные действия.

— О, вау. Звучит непросто.

— Есть и другие команды, когда проводишь по экрану четырьмя пальцами или нажимаешь три раза, так что требуется много практики, чтобы привыкнуть. Это было испытанием, но люди и правда могут сделать что угодно, когда у них нет другого выбора.

Фуюцуки говорила о своих трудностях возбуждённо, словно не считала их трудностями вовсе.

— А как ты пишешь сообщения в LINE и всё такое?

— Я использую голосовой ввод. Правда, иногда он ошибается, так что терпи, — сказала она с весёлой улыбкой. Казалось, её счастье не знает границ.

— Наруми тоже просил у меня LINE на днях, — добавила она.

Действительно, на экране её телефона я видел его фото профиля.

Затем, всё так же улыбаясь, Фуюцуки сказала нечто, отчего меня пронзила дрожь.

— Хочешь верь, хочешь нет, но мы, люди с нарушениями зрения, делаем то же самое, что и все остальные.

Я не знал, как реагировать на то, что она открыто называла себя «инвалидом». Было множество других способов выразиться — «слабовидящая», «люди с ограниченными возможностями», — но она выбрала слово «инвалид». И сказала это так открыто. Будто это не имеет значения.

Я не мог представить, чтобы я так же радостно признавался, что из неполной семьи. В конце концов, это всё ещё бросало тень на моё сердце.

Через что прошла Фуюцуки, чтобы дойти до этого?

Когда я попытался это представить, то начал думать, что, возможно, было грубо спрашивать её: «Как ты это делаешь?» и «Ты можешь сделать это?»

Я больше не был уверен.

Что мне можно было спрашивать?

Какие вещи могут задеть её чувства?

Как мне с ней обращаться? Просто как с обычным человеком?

Что это вообще значит?

Я чувствовал прозрачную стену между нами.

Невидимый барьер, созданный мною самим.

Я знал ответы на все свои сомнения.

Мне нужно было правильно слушать её, правильно разговаривать с ней.

Я понимал это. Или, по крайней мере, думал, что понимаю.

— Дай мне и твой, Сорано, — вдруг сказала Фуюцуки.

На мгновение я не был уверен, что она просит.

На экране её телефона появился QR-код; она просила меня обменяться контактами. Мой мозг медленно пытался догнать, но из моего рта вырвался лишь звук: «О, э-э, мм».

— Ты можешь отсканировать его, Сорано? — продолжила она неспешно.

Я отсканировал код. На экране моего телефона появилось фото профиля Фуюцуки и имя Кохарю.

Её фото профиля было картинкой цветка, которого я никогда не видел.

Это случилось после первой пары в следующий понедельник.

Фуюцуки снова уронила свою белую трость. Я надеялся, что кто-то ещё заметит, но нет, и оставлять её так казалось вроде как неправильным.

— Всё в порядке? — спросил я, подходя к ней.

— Спасибо, что снова выручаешь меня, — сказала она. Её улыбка выглядела довольно смущённой, учитывая, что она просто благодарила.

После того как я подошёл к ней, мы в итоге сделали то же, что и на прошлой неделе: коротали время на террасе студенческого центра. Фуюцуки пила свой сладкий молочный чай крошечными глотками. Мы начали вести светскую беседу, но, казалось, оба поняли, что нет нужды насиловать разговор, и он естественным образом угас.

Я не возражал против тишины. Судя по выражению лица Фуюцуки, ей тоже, казалось, было не неловко, так что мы оба просто расслабились и немного отвлеклись.

Был лёгкий ветерок, и слышалось шелестение близлежащих деревьев. Приятный солнечный свет заставил меня зевнуть, но я подавил зевок, не желая шуметь.

В этот момент раздался голос: «Эй!»

Хаясэ махала рукой и шла к нам.

— О, это Юко, — заметила Фуюцуки, поворачиваясь лицом в сторону звука.

— Ты узнала её только по голосу?

Я был впечатлён. Сомневаюсь, что смог бы понять, кто это, с закрытыми глазами.

— У Юко милый голос, так что его легко узнать.

— Понятно.

Я слышал, что когда человек теряет зрение, его другие чувства обостряются. Мне было интересно, правда ли это.

Я хотел спросить Фуюцуки, но не хотел допрашивать её. Это также казалось немного грубым вопросом.

Как только Хаясэ подошла, она уныло опустила плечи.

— Мою пару на втором периоде отменили, потому что профессор не смог прийти. О чём вы двое болтали?

Я уже собирался сказать «Да ни о чём», но Фуюцуки ответила раньше меня.

— Мы говорили о том, что твой голос легко узнать издалека.

— А? Правда?

Хаясэ села между нами. Она повернулась ко мне спиной и лицом к Фуюцуки.

— Значит, потеря зрения действительно улучшает слух?

Это был тот самый вопрос, который мне не хотелось задавать, но Хаясэ произнесла его так, будто это пустяк. Я не мог не думать, какая она смелая.

— О нет. Я так не думаю, — ответила Фуюцуки.

— Я слышала, некоторые люди могут использовать эхо, чтобы определить, где что находится, различая разные звуки...

— Я определённо не могу этого делать.

Фуюцуки улыбнулась и помахала рукой перед лицом.

— Ну, я долго играю на пианино, так что, наверное, могу различать некоторые звуки.

— А, точно, ты играешь на пианино, Кохарю. В таком случае, есть кое-что, что я хочу, чтобы ты для меня сделала...

Хаясэ и Фуюцуки продолжали приятно болтать, пока я смотрел на небо. Наблюдая за медленно проплывающими облаками, я начал фантазировать, как было бы здорово лечь на одно из них.

Другими словами, ласковый солнечный свет вызывал у меня непреодолимую сонливость.

Я искоса взглянул на Хаясэ и Фуюцуки. Они наслаждались беседой, и вдруг у меня в голове зажглась лампочка.

«Возможно, сейчас мой шанс уйти домой...»

— Ну, думаю, мне пора возвращаться в общежитие, — сказал я, пытаясь незаметно улизнуть. Мне отчаянно хотелось пойти домой и поваляться.

Однако моя попытка уйти была полностью сорвана.

— О, ты можешь показать нам, где находится Мемориальный зал, по пути туда? — спросила Хаясэ.

Я понятия не имел, о чём она.

— Показать, где что?

— Мы как раз об этом говорили, — сказала Хаясэ, изогнув брови. — Нам нужно использовать пианино в Мемориальном зале для джазового концерта на школьном фестивале. Он находится на территории твоего общежития. Поскольку я в комитете фестиваля, мне нужно убедиться, что оно в рабочем состоянии, и Кохарю сказала, что проверит его, чтобы убедиться, что оно не издаёт странных звуков.

Я и понятия не имел, что Хаясэ в комитете школьного фестиваля.

— ...Так почему ты хочешь, чтобы я тебя туда проводил? — откровенно спросил я.

Хаясэ выглядела ошеломлённой.

— Ты же всё равно возвращаешься в общежитие, разве нет? — ответила она.

С каких пор «Я иду в общежитие» и «Я тебя провожу» означают одно и то же?

— На территории общежития ведь висят таблички «Посторонним вход воспрещён», так что заходить туда можно только жильцам, правда? — объяснила Хаясэ. — Ну же, пожалуйста?

Я подумал, что привлеку к себе негативное внимание, если откажусь, и неохотно согласился.

— Думаю, оно всё равно по пути.

Я собирался вздремнуть, как только доберусь до дома. У меня ещё будет два часа полноценного сна.

Уже думая о сне, я вышел с двумя девушками через чёрный ход, направляясь к территории общежития.

Однако в этот момент Хаясэ получила звонок. Судя по её реакции, скорее всего, от старшекурсника.

После короткого телефонного разговора — во время которого ответы Хаясэ ограничивались «Да» и «Конечно» — она сказала нам, что ей нужно вернуться в кампус.

— Извините. У меня собрание комитета фестиваля.

Перед самым уходом Хаясэ взяла Фуюцуки за руку.

— Ты можешь проверить то пианино для меня, Кохарю? — спросила она, затем весело помахала мне. — Присмотри за ней вместо меня, Сорано!

В глубине души я хотел возразить, но знал, что отказ от просьбы Хаясэ на этом этапе заставит меня выглядеть социально некомпетентным. Я подавил вздох, и мы с Фуюцуки начали пробираться к месту назначения.

Я давал Фуюцуки указания, пока вёл её к Мемориальному залу, где стояло пианино, говоря что-то вроде: «Здесь ступенька», «Сейчас повернём направо», «Впереди лестница». Фуюцуки использовала белую трость, чтобы определять препятствия на пути.

Было ли нормально не предлагать ей свою руку, пока мы шли вместе? Казалось, это был бы более безопасный вариант, но мне не хотелось прикасаться к ней.

Мы нашли пианино в большой, жутко тихой комнате внутри Мемориального зала. Солнечный свет освещал пылинки, парящие в воздухе, заставляя всю комнату сверкать.

Большой рояль стоял в углу в одиночестве, его блестящая чёрная поверхность покрыта тонким слоем пыли.

Я подвёл Фуюцуки к клавишам. Она провела по ним пальцами.

— Вау! — воскликнула она с детским восторгом.

— Тебе помочь сесть? — спросил я.

— Спасибо, но я справлюсь.

Она села на табурет пианино. Я наблюдал прямо рядом с ней, как она нажимает клавишу указательным пальцем.

— Знаю, что странный вопрос задаю в этот момент, но как ты можешь играть на пианино, если ты слепа?

— Я могу играть только те мелодии, которые выучила, когда ещё могла видеть.

— О. Наверное, ведь есть слепые пианисты.

— Эти люди — другого уровня. Я не смогла бы выучить новое произведение, не видя его.

Фуюцуки хихикнула.

— Многие мои воспоминания и привычки с тех времён, когда я могла видеть, остались со мной. Я до сих пор бросаю взгляд на то место, где должен быть нотный лист, пока играю, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на людей, когда они со мной разговаривают. Когда запускают фейерверки, я не могу не смотреть вверх, так что иногда люди думают, что я могу видеть. Я до сих пор могу визуализировать, как выглядят вещи, и я благодарна, что когда-то могла видеть.

Тот факт, что Фуюцуки могла говорить, как она благодарна, что могла видеть, — несмотря на потерю зрения, — оставил меня безмолвным.

Было бы уместно сказать «Это здорово»? Или она подумала бы, что я несправедливо предполагаю, что большинство людей не были бы настолько позитивными?

Я замер, не зная, как ответить, — но тут резкий высокий звук вернул меня в чувство.

— О, это рояль, — заметила Фуюцуки.

— Ты можешь определить?

— Он ощущается совершенно иначе. Клавиши возвращаются обратно намного быстрее.

— Вау.

— Меня нервирует мысль, что ты слушаешь, — сказала Фуюцуки, прежде чем сыграть несколько аккордов, чтобы протестировать пианино. Казалось, для неё это было делом привычки. Затем она поправила осанку и положение сиденья.

— Ладно. Можно я начну играть?

— Конечно.

Фуюцуки положила свои длинные пальцы на клавиши и глубоко вдохнула. На выдохе она медленно надавила.

В тишину комнаты начал наполнять нежный мотив.

Пальцы Фуюцуки ласкали клавиши, извлекая насыщенный звук.

Я был поражён, насколько она талантлива. Музыкальное произведение, которое она играла, заставляло меня думать об океане.

Я чувствовал, как волны нежно омывают мои ноги, заливая их по щиколотку водой, а над головой простирается голубое небо. Я видел, как вдали блестит поверхность океана, и заметил морских птиц, летающих вокруг. Эти мысли мелькали у меня в голове, пока я рассеянно смотрел на море, и вдруг белые гребни волн накатили на берег, пена ярко мерцала у моих ног.

По крайней мере, именно такие ощущения вызывала у меня её безмятежная игра.

— Как тебе? — спросила Фуюцуки, закончив играть.

«Что я должен был сказать на это?..»

— М-м. Я правда люблю Баха, — небрежно ответил я.

Фуюцуки расхохоталась во весь рот.

— Извини, но это был не Бах.

— Моцарт?

— Уф, ты так... так не прав.

— Тогда точно Шопен!

Фуюцуки снова рассмеялась.

— Ты правда меня смешишь, Сорано. Это пьеса под названием «Арабеска волн» Акиры Миёси.

— Откуда мне это знать?

Большинство людей, не изучавших классическую музыку, знают только композиторов, чьи портреты висят в школьных музыкальных классах, — Бетховена, Баха, Моцарта, Шопена и тому подобных.

— Это песня, которую часто выбирают для фортепианных конкурсов. Я тоже играла её в пятом классе и с тех пор её люблю. Правда, мне нравится играть её в более медленном темпе, чем указано в нотах.

— Честно говоря, я думал, что ты играешь очень, очень хорошо.

Я похвалил Фуюцуки, удивляясь, что ученица начальной школы могла сыграть такую пьесу. Она поблагодарила меня и улыбнулась с удовлетворением. Затем весело спросила, не возражаю ли я, если она сыграет ещё немного.

— Конечно, — сказал я, и Фуюцуки играла ещё следующие тридцать минут.

— Пианино, возможно, потребует небольшой настройки, но думаю, оно достаточно хорошее, — бодро сказала Фуюцуки. Она шла рядом со мной, наигравшись вдоволь.

— Ты часто играешь? — спросил я её.

— Только на этом электронном пианино у меня дома. Я играю на нём постоянно.

У меня не оставалось времени на сон, так что мы решили вернуться в кампус и перекусить в столовой. Мы покинули территорию общежития и стали ждать зелёного света на переходе возле чёрного входа.

— Спасибо, — сказала Фуюцуки.

— Не за что.

— Я не только о пианино, — продолжила она. — Когда моя трость упала раньше, я пыталась её поднять, думая, почему я ещё не прикрепила к ней колокольчик, — но в глубине души у меня было чувство, что ты её поднимешь. И ты поднял! Я была так счастлива.

Эта неожиданная признанность застала меня врасплох.

— Но ведь не было гарантии, что я её подниму... так?

— Нет, но ты поднял! — Фуюцуки сияла. — Тебя вызывали во время лекции, так что я знала, что ты там. Я надеялась, что мы сможем снова выпить чаю на террасе, но позвать тебя по имени в лекционном зале было бы так неловко. Я очень рада, что нам снова удалось поговорить.

— У тебя теперь есть мой LINE, так что ты можешь просто написать мне. Не нужно выкрикивать моё имя в классе.

Внезапная широкая улыбка Фуюцуки и её комментарий о том, как она рада снова со мной поговорить, заставили меня так смутиться, что я забыл, как вежливо звучать.

— Правда? Я могу? — удивилась она.

— ...Конечно.

— Хорошо.

Почему-то она всё ещё сияла, и я подумал, какая же она странная.

Пешеходный сигнал загорелся зелёным, и с кнопки перехода послышался звук птичьего чириканья.

— Пойдём? — спросила Фуюцуки, услышав звук.

Почему-то её голос звучал так же бодро, как и птичье чириканье.

Был конец мая, и прошло около месяца с тех пор, как я впервые встретил Фуюцуки.

У нас вошло в привычку проводить время на террасе вместе, когда у нас было свободное время после лекций.

С тех пор как я сказал ей связаться со мной в LINE, она начала специально писать мне накануне, спрашивая: «Не хочешь выпить чаю на террасе?» Отказываться стало трудно.

И вот мы снова коротаем время на террасе.

Я ел свой рамэн из столовой, а Фуюцуки пила свой обычный молочный чай с большим количеством сахара.

Она никогда не обедала.

По-видимому, ей не нужно было этого после сытного завтрака, который каждое утро готовила ей мама.

Фуюцуки рассказывала мне, что живёт в том жилом комплексе с матерью. Рядом была больница, которую ей нужно было регулярно посещать из-за проблем со зрением, поэтому они купили там второй дом. Она так небрежно произнесла слова «второй дом», что я отреагировал с шоком.

— Передо мной сидит настоящий миллионер.

Фуюцуки надула щёки, в шутку рассердившись на меня.

Закончив рамэн, я наслаждался солнцем и отвлёкся.

В воздухе чувствовался ветерок раннего лета, и голубое небо поднимало настроение.

— Какэру?

— М-м?

— Я думала, ты куда-то исчез.

— А, да. Наверное, я ушёл в себя.

— Это было с твоей стороны грубо.

По словам Фуюцуки, когда я на мгновение замолкал и уходил в себя, казалось, будто я действительно исчез. По-видимому, я был довольно уникален в том, как умел стирать своё присутствие.

Почему-то мне стало нравиться, как она начинала разговор с «Какэру?».

Я не мог точно вспомнить, когда это произошло, но однажды Фуюцуки вдруг спросила, можем ли мы называть друг друга по имени.

Для меня обращение к кому-то по фамилии было максимумом, на что я был способен. Естественно, я отказался — но с тех пор Фуюцуки стала называть меня Какэру.

Честно говоря, я никогда не ожидал, что у меня сложатся такие отношения с Фуюцуки, в которых мы могли бы подшучивать друг над другом.

И всё же мне с ней было странно комфортно. Должно быть, наши ритмы совпадали или что-то в этом роде.

Это был первый раз в жизни, когда мне было весело разговаривать с девушкой.

— Я давно хотел спросить: что это за книга, которую ты всегда читаешь?

— Эту? — ответила Фуюцуки, доставая её из сумки.

— Да, эту.

— Название написано прямо здесь, на обложке, — сказала она.

— Да ладно, ты же знаешь, я не умею читать по Брайлю.

— Это «Дневник Анны Франк».

— О, не может быть!

— А?! Ты её читал?

— Нет.

— Что?! С какой стати такая реакция?! — со смехом спросила Фуюцуки.

— Книга интересная?

— Видеть, насколько она была сильна духом и решительна... это как бы заставляет меня тоже стараться изо всех сил. Есть один отрывок, который мне очень нравится, поэтому я перечитываю его снова и снова.

Поскольку я никогда не читал эту книгу, я не совсем понимал, о чём говорит Фуюцуки, но то, как нежно она гладила обложку, говорило мне всё, что нужно.

«Должно быть, это действительно особенная книга. Та, что оставляет неизгладимое впечатление».

Я пристально смотрел на белую обложку.

— Трудно читать Брайль?

— Я уже привыкла, но чтобы освоить, требуется время. В последнее время аудиокники стали более распространёнными, так что я их тоже слушаю. Но всё же нет ничего лучше, чем проводить пальцами по бумаге.

— Да неужели?

— Хочешь попробовать почитать Брайль?

Фуюцуки передала мне белую книгу. Я взял её и провёл пальцами по выпуклостям.

— Вау.

— Это не ответ.

— Ну, просто дай мне немного времени подумать.

— Полагаю, это значит «нет».

Фуюцуки, раскусившая меня, снова рассмеялась.

— Кстати, что это? — спросил я.

Я поднял жёлтую закладку, лежавшую внутри книги. Та самая, что она уронила на той давней лекции.

— Что это? — спросила Фуюцуки, протягивая руку.

Я дал ей её потрогать.

— О, — сказала она. — Это закладка, которую я сделала.

На ней была надпись шрифтом Брайля.

— Что там написано?

— То, что мне бы очень хотелось, чтобы ты прочитал, Какэру.

— Я постараюсь разобрать, что там написано, когда буду в более подходящем настроении.

— О, тогда ты до неё никогда не доберёшься, — сказала она, а затем пробормотала: — Ты такой смешной.

Спустя мгновение она задала вопрос.

— Тебе нравится запускать фейерверки?

— А почему фейерверки?

— Мне они нравятся.

— Помню, ты уже говорила это раньше.

— Говорила?

В ту ночь, когда мы познакомились, Фуюцуки сказала, что её мечта — запустить фейерверк с друзьями.

«Даже если не видишь?» Я задал себе тот же вопрос, что и тогда, когда она впервые сказала об этом, но снова оставил мысли при себе.

— Я из Симоносеки, — сказал я ей. — Ну, мы много переезжали, но в итоге осели там.

В голове сразу же возникли стремительные течения пролива Каммон в Симоносеки.

— Есть такой фестиваль — Фестиваль фейерверков над проливом Каммон, где фейерверки запускают с обеих сторон пролива. Одни запускают в Симоносеки, а другие — в порту Модзи в Фукуоке.

Я вдруг вспомнил, как в детстве ходил на фестиваль фейерверков с мамой.

Так что я рассказал Фуюцуки, что я об этом думал.

— Там было невероятно людно.

Это было такое прямое замечание, что она расхохоталась, хлопнув по столу.

— Я думала, ты к чему-то хорошему подводишь. Что это за комментарий?

— Серьёзно, толпы были безумными. Это второй по посещаемости фестиваль фейерверков во всей Японии или что-то в этом роде.

— Это так на тебя похоже — концентрироваться на этой части, — всё ещё смеясь, сказала Фуюцуки. — Я бы очень хотела туда попасть. Наверное, это потрясающе. Они, должно быть, по очереди запускают фейерверки с обеих сторон воды, один за другим.

— Но там так людно.

В этот момент Фуюцуки сказала нечто безумное.

— Тебе не кажется, что это здорово, как люди собираются в толпу, чтобы посмотреть на фейерверки?

Я не мог не сказать: «А?»

Фуюцуки преувеличенно развела руками.

— Все смотрят на ночное небо, возбуждённо смеясь. Ты окружён массой людей, все делают одно и то же. Когда думаешь об этом, фейерверки довольно невероятны, правда?

— Э-э-э...

Я был ошеломлён. Её взгляд на вещи был настолько отличным от моего, что это сбивало с толку.

«Фуюцуки потрясающая. Какой мир видит она? Я уверен, что эта незрячая девушка передо мной видит нечто совершенно иное, чем я».

Охваченный своего рода комплексом неполноценности, я смущённо опустил глаза.

Поскольку Фуюцуки не видела, что я делаю, я мог сидеть, опустив голову, сколько угодно. И всё же я не хотел волновать её, резко прерывая разговор.

— Как ты вообще это сделала?

Я провёл пальцами по закладке, на которую смотрел.

— Это довольно легко, если есть подходящий принтер.

Само собой разумеется, я не мог её прочитать. Я водил пальцами по выпуклостям, но всё равно не мог их расшифровать. Более того, когда я пользовался подушечкой пальца, было трудно определить, какие части выпуклые, а какие нет. «Довольно круто, что она может это читать», — подумал я, но прикосновение к шрифту Брайля напомнило мне, что она действительно слепа. Я не мог не чувствовать, будто мы живём в разных мирах.

— Значит, ты можешь делать закладки со шрифтом Брайля. Я не знал.

— Я сделала её, поступив в колледж. А ты когда-нибудь делал свою? Наверное, это что-то вроде списка желаний.

Я попытался придумать, что хочу сделать перед смертью, но всё, что приходило в голову, — это выиграть в лотерею и провести остаток дней за чтением в своей комнате. Впрочем, это был не совсем пункт списка желаний, а скорее общее желание.

— Никогда не знаешь, когда умрёшь, — с ухмылкой сказала Фуюцуки.

Совершенно не в силах понять, почему она улыбается, я напрягся. Эта шутка была слишком мрачной для моего вкуса.

Она, должно быть, почувствовала это, потому что в панике попыталась сгладить ситуацию.

— Прости. Это была шутка. Я пошутила!

— Прекрати.

Как только я вытер пот с ладоней и положил закладку обратно на стол, случилось нечто ужасное.

На нас налетел сильный, влажный летний ветер.

Некоторые стулья на террасе упали.

Страницы книги на столе зашуршали на ветру, и закладка... улетела.

Я протянул руку, но закладка выскользнула у меня из рук.

— Чт... А?!

Закладка унеслась ветром.

Я бросился за ней, пытаясь поймать, но закладка улетела с террасы на крышу здания студенческого союза и скрылась из виду.

— А?

Это всё, что я мог сказать.

— Ч-что случилось?

Фуюцуки была взволнована. Моя паника передалась ей.

Я объяснил всю историю с самого начала до конца.

— Прости. Она же была для тебя важна, правда?

Я продолжал извиняться снова и снова.

— ...Ну и ладно.

Фуюцуки замолчала, её плечи заметно поникли.

— Всё в порядке. Я всё равно помню, что там было написано.

Она храбрилась, но я всё равно чувствовал себя немного виноватым.

Может быть, поэтому я так и поступил.

— Ты знал об этом? — начала она, и у меня не хватило духу отказать в последовавшей просьбе.

— Есть клуб под названием Общество исследования фейерверков.

В нашем университете есть курс для подготовки судоводителей, так что на территории кампуса есть гавань под названием Пруд, где стоят небольшие лодки. По словам Фуюцуки, рядом с первым лодочным сараем перед Прудом было сборное здание, к которому была приклеена листовка с фейерверком. По-видимому, это был клубный зал Общества исследования фейерверков. Хаясэ рассказала ей об этом.

— Ты не против отвести меня туда? Мне не хочется всё время просить Юко о помощи.

— У неё же сегодня утром была смена на подработке, да?

— Да. Сейчас она как раз занята работой в кафе.

— Подработка, да?

Я подумал, не стоит ли и мне самому найти подработку.

Поскольку моё общежитие было очень дешёвым, я мог прожить только на стипендию. Лишние деньги никогда не помешают, но работать мне совсем не хотелось.

— Юко ещё прекраснее, когда от неё пахнет кофе.

— Звучит довольно круто.

— Я тоже хочу найти подработку, — сказала Фуюцуки.

Я удивился, так как подумал, что это услышит любой. Не казалось, что это какая-то праздная мечта, а что-то, что она действительно хотела сделать. Её позитивность была искренне впечатляющей.

Мы покинули террасу и направились к гавани. Дойти до Пруда нам не составило труда. Несмотря на табличку «ЛОВЛЯ РЫБЫ ЗАПРЕЩЕНА» у входа, там уже было три человека с удочками. Море сверкало, а белые облака медленно плыли над головой.

— Должно быть, это то самое место, — сказал я.

— Как оно выглядит? — спросила Фуюцуки.

Я описал сборное здание перед нами.

— Оно, э-э, впечатляет.

— Это мне ничего не говорит, — со смехом возразила Фуюцуки.

Здание больше походило на заброшенный сарай для хранения.

По нему полз зелёный плющ. Было одно большое окно, но занавески были задёрнуты, не давая нам заглянуть внутрь. Слова «Общество исследования фейерверков» были небрежно нарисованы на двери, на которой также висела выцветшая афиша фестиваля фейерверков на реке Сумида. Металлические трубы различных размеров, от примерно двадцати сантиметров в длину до высоты чуть ниже колена, были разбросаны вокруг здания.

Когда я рассказал Фуюцуки, что вижу, её первой реакцией было:

— Это одна из твоих шуток, Какэру?

— Я не шучу. Я рассказываю тебе именно то, как оно выглядит. Есть большая вероятность, что это место — какое-то логово злодея... Что будем делать? Стучать в дверь?

— Да, пожалуйста.

Я нервно сглотнул и постучал в дверь логова.

Ответа не последовало, и я попробовал снова.

— Кажется, никого нет, — сказал я Фуюцуки.

— Ох.

Мы оба обернулись — и нас встретил тощий мужчина с неопрятной бородой. Он стоял перед нами с удочкой.

— Что-то нужно? — спросил он.

Я ахнул от удивления. Я невольно ухватился за рукав Фуюцуки, и она тоже схватила меня за рукав. Она мрачно сжала губы, напрягаясь.

— Не нужно кричать, — низким голосом сказал мужчина, хмурясь.

Фуюцуки продолжала цепко держаться за мой рукав, не говоря ни слова. Бесполезно; она замерла на месте.

— Э-э, вы член Общества исследования фейерверков? — спросил я.

— Я Юити Котомуги, президент клуба... хотя в клубе я один, — вяло ответил он. Он открыл дверь в сборное здание и запихнул внутрь удочку. — Чем могу помочь?

— Мы просто пришли посмотреть.

— А что с той девушкой? Она слепая? — прямолинейно спросил он, заметив белую трость Фуюцуки.

— Я... я незрячая, — сказала Фуюцуки, наконец сумев заговорить.

— Ты слепая и увлекаешься фейерверками? Ну, наверное, не обязательно их видеть, чтобы наслаждаться. Звук — тоже часть веселья.

Президент клуба закрыл глаза и одобрительно кивнул.

Затем, ни с того ни с сего, Фуюцуки спросила нечто неожиданное.

— Вы можете запускать фейерверки здесь?

Котомуги выглядел явно скептично. — А почему вы спрашиваете?

— Мы заметили, что на днях с территории кампуса запускали фейерверки, так что в этом был бы смысл.

Я подумал о фейерверках, которые видел в день вечеринки для первокурсников — в тот же день, когда я познакомился с Фуюцуки. Действительно, казалось, что они были запущены где-то рядом с Прудом.

— Я бы тоже хотела запустить фейерверки.

— А что не так с тем, чтобы издалека наблюдать за ними вместе со всеми?

— Я бы предпочла испытать это вблизи, если возможно.

— Легко сказать. Фейерверки опасны. Если не видишь, можешь пораниться.

Пока он говорил, Котомуги закатал рукав, обнажив ожоговые шрамы, покрывавшие его руки. Должно быть, они были вызваны фейерверками. Он, наверное, пытался визуально предупредить нас о рисках, и если бы Фуюцуки могла видеть, я уверен, это донесло бы послание.

Однако выражение её лица было пустым.

Увидев отсутствие реакции, парень сказал: «А, точно», — и снова закатал рукава.

— Что случилось? — спросила Фуюцуки.

— Да ничего, — сухо ответил он.

— Пожалуйста, скажите, — настаивала она, но Котомуги просто повернулся к ней спиной.

Фуюцуки выглядела так, будто хотела сказать что-то ещё, но я вмешался.

— Пошли, — сказал я, и мы вдвоём решили вернуться на террасу.

— Там что-то случилось? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Вдруг стало тихо. Я подумала, что тот парень делает какой-то жест или что-то в этом роде.

Я рассказал Фуюцуки об увиденных шрамах от ожогов.

— О, — пробормотала она, услышав историю. — Меня очень огорчает, когда люди просто сдаются и перестают что-то объяснять.

Судя по её тону, она переживала это бесчисленное количество раз.

Я вспомнил, что слышал, будто человек получает около 70% информации через зрение, — но Фуюцуки была слепа. Были и случаи, когда люди общались, используя только визуальные подсказки, вроде зрительного контакта или жестов, и если кто-то не мог этого делать, они часто просто сдавались. Я мог понять, почему это могло быть удручающе.

— А я, со своей стороны, не хочу сдаваться, — прошептала Фуюцуки.

Однако через несколько мгновений она вдруг повысила голос, словно придумала блестящую идею.

— Знаю!

Пока мы шли по улице, окружённой свежей зеленью, Фуюцуки повернулась ко мне с огромной улыбкой.

То, как она перешла от прежнего унылого выражения к этой сияющей ухмылке, поразило меня. Солнечный свет, проникающий сквозь листву, освещал её милое лицо. Я не мог не думать, какая же у неё милая улыбка.

Однако то, что она сказала дальше, вернуло меня в чувство.

— Давайте устроим собственный фейерверк!

— Однозначно нет!

Это звучало так хлопотно.

— Э-э-э... — сказала Фуюцуки, останавливаясь. — Я имею в виду, тебе не кажется это удручающим?

Я ни капли так не чувствовал, но Фуюцуки продолжала, не смущаясь.

— Я слышала, в Асакусабаси есть магазины фейерверков.

— Всё равно твёрдое «нет».

— Дай мне сказать ещё одну вещь!

— Да? И что же это?

— Ты очень хороший парень, Какэру.

— А? Ты уже предполагаешь, что я отведу тебя туда?

Фуюцуки подавила смех, затем ухмыльнулась и произнесла четыре простых слова:

— Я потеряла свою закладку.

— Э-э-э...

На этот раз остановился я.

«Неужели это её способ сказать, что я не могу отказать?»

— Пожалуйста, — снова взмолилась она, сияя.

В конце концов я сдался.

— Когда ты хочешь пойти? — сказал я, совершенно униженный.