Глава 119.0

Хотя Уолм и занимался скромным истреблением монстров с помощью алебарды, с двадцатого уровня стиль его боя заметно изменился. Стены были опалены магическим огнём, а на полу валялись обломки — шрамы разрушения. Алебарда, ставшая продолжением его руки, была убрана в почти опустевшую магическую сумку. Раньше от ударов его клинка разлетались куски плоти, словно на бойне, а хлынувшая кровь окрашивала Лабиринт.

Теперь же вокруг были только камни и песок. И неудивительно. У монстров, с которыми он сражался, не было ни плоти, ни крови. Это были глиняные големы, созданные людьми и служившие щитами на полях сражений. Искусственные монстры с ядром из магического камня, который можно найти в местах скопления природной маны или в телах сильных монстров. На войне их использовали как передвижные щиты для сближения с противником или как клин для нарушения вражеского строя. Их виды и применение были весьма разнообразны.

«Я уже не в том возрасте, чтобы в песочнице играть».

Конструкция големов, с которыми Уолму пришлось столкнуться в Лабиринте, была донельзя простой. Броня на спине отсутствовала, а вся толщина была сосредоточена на груди и руках. В полевом сражении можно было бы обойти такого неповоротливого голема и ударить в слабое место. Но место для приветственной вечеринки было ограничено стенами Лабиринта. Для узкоспециализированного голема это были идеальные условия.

Когда три голема, выстроившись в ряд, двинулись по коридору, они превратились в живую стену. «Сильным ударом» можно было бы отрубить их крепкие руки, но непродуманная атака могла привести к болезненной контратаке. Големы, все ресурсы которых были брошены на переднюю броню, несмотря на свои размеры, были довольно проворны. У Уолма не было ни малейшего желания быть избитым шипами на их руках или обнятым и стёртым в порошок.

Отступление было одним из вариантов, но Уолм, который однажды уже чуть не стал начинкой для сэндвича, будучи зажатым стеной из големов спереди и сзади, не горел желанием его использовать. До этого он спускался на двадцать уровней, сдерживая использование магии, но теперь отчётливо понимал, что время пришло. Он выпустил огненный шар в группу големов, которые шли плечом к плечу, соскребая стены, но не останавливаясь.

Огненный шар, сопровождаемый удушающим жаром, врезался в центрального голема, сотряс воздух и высвободил заключённую в нём магию. В замкнутом пространстве коридора заплясало пламя, задул горячий ветер. К счастью, для Уолма, имевшего высокую предрасположенность к магии огня, такое пламя было не страшнее летнего ветерка.

Голова голема, получившего прямое попадание, разлетелась на куски, лишив его ядра с магическим камнем. Словно здание, потерявшее опору, он начал рассыпаться. Уолм надеялся, что это затронет и двух других големов, но быстро понял, что его мечтам не суждено сбыться. Их бока были опалены, и на них всё ещё горело пламя, но их функциональность, казалось, ничуть не пострадала.

Более того, чтобы сблизиться с Уолмом, они скрестили руки, прикрывая головы. В такой ситуации об уничтожении голов вместе с толстыми руками пришлось забыть. Уолм выпустил следующий шар в гигантские ноги, топчущие пол. Пусть эти ноги и были подобны колоннам, поддерживающим огромное тело, но покрыть все суставы толстым слоем песка было невозможно. Огненный шар, попавший в область пятки, в полной мере продемонстрировал свою мощь.

Словно взорвавшаяся мина, пламя охватило одну из ног голема. Накренившись вперёд, он вонзил свои когтеобразные пальцы в стену, пытаясь удержаться от падения. Но это не было кардинальным решением проблемы. Его нога ниже колена болталась, почти оторванная, и уже не могла поддерживать вес тела. Будь на его месте люди, они бы прикрыли раненого товарища или отступили, но от искусственных монстров, способных выполнять лишь простые приказы, такого ожидать не приходилось.

Голем, находясь в состоянии, которое можно было назвать лишь безумием, не обращая внимания на поредевшую свиту, устремился прямо к Уолму. Чтобы перейти к физическим методам решения проблемы, Уолм крепко сжал рукоять палицы, ощущая её надёжный вес.

У Уолма не было столько мужества, чтобы мериться силой с противником, превосходящим его в весе. Бросившись вперёд, он замахнулся палицей. В отличие от алебарды, это было оружие ближнего боя. Дистанция неизбежно сокращалась.

Пальцы голема, собиравшиеся схватить Уолма, разжались, и он нанёс прямой удар ладонью. Попадись он под когти или шипы на руках, его бы схватили и начали мотать из стороны в сторону, превратив не просто в фарш, а в паштет.

Не сбавляя скорости, Уолм резко наклонился и оттолкнулся от земли. Заходя с левого фланга, он увернулся от протянутой руки. Перед его глазами оказалась вытянутая беззащитная конечность. Увидев беззащитную руку, он не мог упустить такой шанс. «Сильный удар», усиленный маной, в сочетании с палицей, предназначенной исключительно для дробящих атак, был идеальной комбинацией для разрушения локтя.

«Лучше не надо».

Голем проигнорировал вежливое предупреждение Уолма и взмахнул сломанной правой рукой, словно отгоняя назойливую муху. Треснувший и раздробленный локоть не выдержал резкого движения, и предплечье улетело к потолку, словно запущенное из реактивного двигателя. Если бы эта рука полетела в Уолма, он бы наверняка опешил. Но несчастная конечность лишь оставила новую царапину на потолке.

Уолм, перехватив палицу и прижав её к корпусу, ударил голема в правое колено сбоку. Потеряв опору, голем попытался опереться на руку, но правая уже отправилась в бесконечное путешествие. Достигнув предела в удержании равновесия, голем, подняв тучу пыли, рухнул на пол.

Он попытался уцепиться за землю оставшейся рукой, но палица оказалась быстрее и разнесла ему голову. Не успел Уолм проследить за полётом головы, как его накрыла тень. Последний голем, потерявший ногу от огненного шара, догнал его и прыгнул. Уолм быстро отскочил в сторону, избежав тяжёлого пресса. Голем, отполированный обломками своего же сородича, ещё не был выведен из строя. Уолм запрыгнул ему на спину и, словно забивая кол, обрушил на него палицу.

С отчётливой отдачей затылок голема сильно вмялся. Но он не начал рассыпаться, а лишь с неестественными, ржавыми движениями попытался потрогать голову. Уолм грубо провернул застрявшую палицу, и сопротивление прекратилось. Тело голема обратилось в прах.

Уолм устало начал спускаться с образовавшегося песчаного холмика, но его палица, которую он использовал как трость для треккинга, зацепилась за что-то твёрдое.

«Что это?»

Покопавшись концом палицы в песке, он заметил в серо-жёлтой массе нехарактерный блеск. Когда он поднял предмет, песок осыпался, и он предстал во всей красе.

«Браслет?»

Ничего особенного. Серебряный браслет с узором в виде алой травы. Его можно было бы носить под латной перчаткой, но он был слишком милым. Если бы он увидел такой на боевом товарище, то мог бы заподозрить его в мужеложстве. В ломбарде за него можно было бы получить на выпивку, но не более того.

«…Для подношения в самый раз».

Слишком дорогой подарок мог бы смутить получателя. Уолм повертел браслет в пальцах, проверяя качество, и убрал его в магическую сумку. Хотелось бы ещё немного полюбоваться им, но было не до того. Монстры в Лабиринте были настоящими трудоголиками, прямо как солдаты.

«Горгулья с собачьей мордой и грязевой голем. После игр в песочнице теперь игры с камнями и грязью?»

Получив добычу в песочнице, Уолм с робкой надеждой смотрел на предстоящие игры с камнями и грязью. На его бормотание, ставшее уже привычкой, никто, конечно, не ответил, и Уолм, орудуя палицей, принялся разбираться с гостями.

---

Воздух был холодным до озноба, и в комнате стоял характерный для закрытых помещений застоявшийся запах. В этом полумраке Гизель, один из правителей преступного мира, выслушивал доклад своего подчинённого.

«Если обобщить информацию о цели, у него нет постоянного жилья, он кочует по дешёвым гостиницам и большую часть времени ночует в Лабиринте. На поверхности он не ест в одних и тех же местах, в тавернах и кварталах красных фонарей не появляется».

Гизель забарабанил пальцами по столу. Его глаза и уши в городе были повсюду. Среди них были и те, кто даже не подозревал, что является источником информации. От дешёвых информаторов в борделях, тавернах и гостиницах до торговцев и даже некоторых сотрудников гильдии. И что в итоге? Они не могут отследить действия какого-то одного бродяги.

«То есть, он засел в Лабиринте, а на поверхности его передвижения хаотичны, и вы не можете понять его действий, так?»

От разочарованного голоса Гизеля его подчинённый засуетился, пытаясь оправдаться.

«Прошу прощения. Когда он ночует в Лабиринте, мы никак не можем продолжать наблюдение».

Пнуть подчинённого было бы легко, но Гизель, хоть и неохотно, вынужден был признать, что в его словах есть доля правды. В отличие от поверхности, в Лабиринте скопления людей не приветствовались. Если отправить туда наблюдателей, то чем глубже, тем чаще им придётся сражаться с монстрами, и тем выше риск быть обнаруженными.

«Как глубоко он сейчас спустился?»

«В одиночку дошёл до двадцать пятого уровня».

«Чёртовщина… Значит, тип с крайне низким социальным статусом, который привык действовать в одиночку. Раз он спокойно ночует в Лабиринте, значит, он очень осторожен. Определить его образ действий трудно. Зарезать его в постели в борделе или гостинице, отравить в таверне — всё это проблематично».

Гизель знал, что каким бы сильным ни был человек, в моменты удовлетворения трёх основных потребностей его бдительность ослабевает, и он становится уязвимым. Он устранил так бесчисленное множество целей. И по его опыту, люди, не подверженные таким страстям, были самыми проблематичными противниками.

Хоть его личность и не была установлена полностью, но по доспехам из Хайсерка было ясно, что он — солдат павшей империи. Пусть Империя Хайсерк и была уничтожена в ходе войны, но отдельные её общины ещё существовали. Те, кто покидал их в одиночку, были в основном преступниками, изгоями или жадными до богатства и славы людьми. Но цель Гизеля, солдат Хайсерка, не подходила ни под одну из этих категорий.

«Вообще, у него нет причин в одиночку спускаться в Лабиринт. Либо он совершенно не умеет работать в команде, либо он негибкий упрямец. Как и многие солдаты, не интересуется ни женщинами, ни выпивкой. Обладает самодисциплиной, но при этом безрассудно бросает вызов Лабиринту в одиночку. Нельзя сказать, что он глуп… Может, он ищет смерти?»

Гизель строил догадки о его личности на основе обрывков докладов. Не то чтобы в Лабиринт не приходили в поисках смерти. Такой путь часто выбирали аристократы и рыцари, потерявшие свои дома и земли, или отчаявшиеся солдаты. Пока Гизель размышлял, голос из полумрака вернул его в реальность.

«Чувствуется в нём что-то от аскета. Или, быть может, нигилиста. В любом случае, нет сомнений, что на его мировоззрение повлияло падение родины. Нападать на такого человека в лоб — плохая затея. Используй моих людей».

«Ты уверен, старик?»

«Я почти закончил собирать материал. Сейчас у меня руки развязаны. К тому же, в нынешней ситуации жаль упускать такого умелого бойца. Пусть длинноухие и болваны из Лабиринта и расслабились, но их трудно убить».

Помощь в мести или сбор материала — трудно было сказать, что для него важнее. Старик, воспитавший Гизеля, тоже посвятил свою жизнь мести. Глубина его ненависти и одержимости была несравнима с чувствами Гизеля. Гизель, которого не слишком заботили методы отмщения, отдал приказ своему подчинённому и передал информацию. Главное, чтобы враг умер, в какой бы форме это ни произошло. Как только его сердце остановится, и он сгниёт, долг перед глупым братом будет исполнен.