Глава 12

9 сентября 8020 года 

20:50 

Залп. Перезарядка. Залп. Перезарядка. Залп. 
Халст без устали лупил по уходящей колонне врага. Он уже не целился — руки работали на автомате, направляя ствол просто в их сторону. Зубы скрипели, правая половина лица была обожжена, а борода с той стороны выгорела дочиста. 

— Халст, хватит! — крикнул Йоркель. В ответ раздался ещё один выстрел. — Я сказал, хватит! — снова крикнул, но его перекрыл лязг перезарядки. 

Йоркель вскочил, перешагнул через обугленное тело командира, валявшееся на полу танка, и бросился к креслу наводчика. Резко схватил Халста за рукав, не дав засунуть снаряд в казённик. 

— Бой кончился! Харош! — заорал он прямо в ухо. 

Лицо Халста, искажённое яростью, застыло, будто он был готов вцепиться зубами в горло. Дворф аккуратно вернул снаряд на место в ленту, дёрнул рукой, вырываясь из хватки, и отвернулся к смотровой щели башни. 

Йоркель тяжело опустился в кресло водителя. Перчатки прожжены, где-то ткань расползлась, и он ощущал, как, приложив усилие, мог бы просто содрать их и увидеть голую кожу пальцев. 

Запах палёного мяса и обугленной ткани бил в ноздри. Хотелось выйти, но ноги окаменели от усталости, руки свело в клешни от долгого сжатия рычагов. Он даже не был уверен, что сможет выжать педаль и довести машину до базы. 

За смотровой щелью водителя была пустота, медленно темнеющий горизонт, столбы дыма, утыканные по голому полю, и чёрные остовы сгоревшей техники. 

 

Эльфы попытались вытащить своих товарищей из окружения, и батальон Йоркеля отправили на перехват контратаки. Но вскоре сами окружённые пошли на внезапный прорыв — их зажали между молотом и наковальней. Попытка сместиться севернее стоила ещё больших жизней. Машина Йоркеля чудом не оказалась среди подбитых.

Когда наконец с юга подошло подкрепление, ситуация выровнялась, но темп боя всё равно оставался безумным. Они беспрестанно маневрировали, стрельба велась почти на ходу, а взрывы накрывали все вокруг. Когда завязался встречный бой, с десяток боевых машин рванули друг на друга в лоб. Йоркель видел, как некоторые подбитые «Пауки» шли на таран — врезались, вспыхивали и уносили врага с собой в огненном облаке.

“Какой в этом вообще был смысл?” — спросил он себя, внезапно вспомнив этот момент. 

— Главный, — обратился радист к Йоркелю, — комбат назначил точку сбора в Казоку. Надо выдвигаться. 

Он был весь в саже и крови — не своей, а мертвого командира. Снаряд ударил в комбашню, прошил её насквозь, и разогретый осколок под давлением врезался прямо в артерию. Всю машину фонтаном окропило.

Йоркель лишь молча кивнул и завёл «Паука». Рокот стальной машины напоминал недобитого зверя, бьющегося в гневной агонии. Двигателю тоже досталось в бою — Халсту дважды приходилось тушить его. 

“Дворфийские движки — самые лучшие движки... И зачем я сейчас об этом вспомнил?” — мелькнуло в голове, и Йоркель тихо рассмеялся, подавляя желание вырваться смеху наружу. 

Машина двинулась вперёд, перебираясь через поваленные деревья и канавы, прямо к пылающей деревне. 

*** 

Казоку сияла десятками огней. Подожжённые дома и костры сливались в один огромный маяк, словно созывая всех дворфов в округе сюда. У восточного въезда уже вырыли огромную яму, куда сбрасывали тела павших врагов. Перепуганные эльфийки и эльфы перебегали от дома к дому, стараясь не попасть под горячую руку солдат, но не всем удавалось — кому-то везло меньше. 

Так, дворфы подстрелили девушку, слишком медленно перелезавшую через каменный забор. Они сорвали с неё платье, оставив голой, и принялись избивать. В этом не было даже и намёка на похоть — «дворф с эльфийкой» бред и мерзость. Ими двигала лишь злоба, накопленная ненависть, желание расплатиться за прошлые унижения. Приклады били безжалостно, пока её крики не стихли. Тогда они потеряли к ней всякий интерес. 

Другие дворфы, ослеплённые жадностью, тащили из хат мешки вдвое больше себя, вырывая даже то, что ещё вчера было прибито гвоздями. Йоркель краем глаза заметил, как один из них, увешанный эльфийскими побрякушками, плясал на сломанном струнном инструменте. 

Гнев и ярость разлилась по посёлку почти сразу как стих бой. Жестокость, жажда мщения и простая алчность брызгали отовсюду. Йоркелю же было ни жарко, ни холодно: после сражения он мечтал лишь заглушить двигатель и забиться в угол. И всё же, где-то глубоко внутри закипал другой огонь — злоба, направленная на своих. 

«Чего вы радуетесь, подонки?.. Набили животы бойней, пока мы ваши спины прикрывали... Уроды...» — мрачно думал он. 

Они вырулили к центру деревни, где толпа дворфов столпилась вокруг чего-то, громогласно хохоча и выкрикивая оскорбления. Халст, немного пришедший в себя, вынырнул из люка: 

— Что там? — Спросил он у дворфа, который с жадным интересом следил за толпой. 

— Да эльфийского офицера поймали! — восторженно выкрикнул тот. — Этот гъейт наших к стенке ставил, вот теперь клотзак и получает! 

Через десятки голов невозможно было разглядеть, что именно там творится, но по резким движениям рук и ног было ясно: тот долго не протянет. Вдруг, ночное небо разрезал голубой огонёк энерго-залпа. Толпа разом отхлынула в сторону. 

Гимрат, закинув карабин на плечо, вышел вперёд. Даже издалека было видно, как лицо его перекосило от злости. 

— Кто, мать вашу, разрешил пинать офицера эльфийской армии без моего приказа!? — взревел он так, что толпа мгновенно стихла. 

— Я... — Сурово выкрикнул один из дворфов что пинал эльфа. В его голосе не было и капли стыда или чувства вины. 

— Подошел сюда! 

Из толпы шагнул дворф-офицер. Не успел он приблизиться, как Гимрат врезал прикладом в лицо. Тот рухнул ничком в землю. 

— Эёйлькё, — процедил Гимрат и перевёл взгляд на эльфа. Тот был жив, но едва дышал; всё тело в кровоподтёках, хрипел, еле шевеля губами. Гимрат схватил его за грудки, поднял. 

— А теперь к тебе вернёмся, — прорычал он. — Что это, мать твою, такое? — он ткнул пальцем в тела, прикрытые брезентом у площади. 

Эльф захлебнулся кровью, кашлянул. Гимрат с размаху ударил кулаком в грудь. Изо рта офицера вырвался кровавый сгусток. Лишь после этого он прохрипел: 

— Пособники… врага... 

— Это старики и женщины, твою мать! — взорвался Гимрат. 

— Они… светили моих… травили… — он громко закашлялся, с усилием втягивая в лёгкие воздух. — Я их и пальцем не трогал. Но стоило вам показаться на горизонте, как эти твари осмелели… 

Он сплюнул в сторону. 

— Сами виноваты. 

Дворфы загудели, сыпя проклятиями и руганью, явно готовясь сорваться несмотря на присутствие старшего по званию. 

Эльф зашевелился. Тяжело дыша, он с трудом опёрся на руки и, шатаясь, попытался подняться. Он отказывался умирать лежа перед ними. Его взгляд, полный ненависти и презрения, метался по толпе. 

— Ублюдки коротконогие… — прохрипел эльф, задыхаясь и отклоняясь назад. — Ну идите сюда. Только по одному. Давайте!

Карабин Гимрата щелкнул. Выстрел. Эльф рухнул, издавая в падении последний вздох.

Интерес был утрачен. Бойцы стали расходиться. Площадь почти моментально опустела. 

*** 

Люфрам мрачно стоял на посадочной площадке, ожидая, когда за ним прибудет дирижабль. Несмотря на тёплую погоду, ветер в чистом поле всё равно пробирал. Рядом стоял Гринкхе, который не мог отказаться от желания проводить одного из лучших офицеров на «ковёр». 

— Я не понимаю, — растерянно сказал Люфрам. 

— Чего именно? — попивал гаргон из фляги Гринкхе. 

— Всего, что случилось в Кильсамаре… Бред какой-то. Стоило нам войти в город, как все с цепи сорвались. Да, я думал, что войдём, пограбим, погромим, но чтобы они творили такое… Мы пытались их остановить, но потеряли контроль. Стаи бешеных гиен носились по улицам, сжигали, убивали и терзали всё, что видели. Удивительно, что эти звери не тронули своих сородичей. 

На лице Люфрама появилась несвойственная дворфу гримаса растерянности и страха — такое выражение он позволял себе только в присутствии близких сородичей. 

— Война, — коротко ответил Гринкхе. — Как говорил великий старейшина Кавакхем: «Возьми орудие убийства и узнай о себе много». Ты стал свидетелем этой фразы. Да и сейчас это не твоя забота, твоя забота — выжить на трибунале. 

— Но это не дело, Гринкхе! — возмутился Люфрам. — Мы забираем своё, а не обагряем это жестокостью и грязью. 

Гринкхе зарычал — чрезмерная правильность Люфрама вызывала у него мигрень. 

 

— Не чеши мне мозг этим, — грубо буркнул командующий. — Тебе в первую очередь должно плевать на то, каким образом мы отправляем в Колодец остроухих. Твоя главная задача как командира была справиться с подчищением дерьма, которое насрали твои клотзаки, а не распускать нюни и охеревать! Но ты не справился и огребаем все. 

Он ткнул пальцем в плечо дворфа. 

Люфрам осекся и отвернулся. 

— И что со мной сделают? — спросил он после непродолжительной паузы. 

— Тебя попробуют сделать крайним и закопать по уши. Я постарался, чтобы все отчёты о том вечере-ночи были сведены к минимуму. Потому все обвинения отрицай. Если будут припирать к стенке — перекладывай вину на младших по званию: не удосужились уведомить, проявляли самовольство… Придумаешь, короче. Главное — не смей признавать, что ты активно участвовал в отдаче приказов в тот вечер. 

Дворф резко развернулся, смотря ошарашенным взглядом.

— Ты хочешь, чтобы я заложил своих же офицеров?! — возмутился Люфрам. — За кого ты меня принимаешь? 

Гринкхе закатил глаза и хотел снова гаркнуть, но сдержался. 

— Либо ты признаешься, и тебя с твоими же соплежуями к эшафоту поведут, либо валишь всё на них и остаёшься вживых! — прошипел дворф. — Ты более ценен, чем эти грёбанные младшезванники, пойми это, балда грёбаная! 

Подлёт дирижабля прервал их диалог. Дворфы быстро попрощались, и в следующий момент командующий остался один, допивая гаргон из фляги и расстраиваясь, что он закончился. Теперь ему предстояла другая мозго-выносящая работа — назначить подходящие замены на место Люфрама и его подчинённых. 

*** 

— Ты мог сам с этим разобраться, — укоризненно бросила Катарина, постукивая свёрнутым веером по ладони и ускоряя шаг по коридору дворца.

Ее слегка раздражало, когда во время более важных и интересных дел (как например утехи с тем главой императорской гвардии, уж сильно он полюбился Катарине) ее вызывают в качестве “подорожника”, дабы успокоить очередной приступ гнева Форгота. Однако это был ее долг, и она принимала его с полной ответственностью.

— По какой причине он “расстроился”?

— Форгот решил вызвать главного подозреваемого дворфа по делу Кильсамара, как раз перед военным опросом, — спокойно доложил Фергюсон. — И его ответы, мягко говоря, не устроили господина. Подробностей, к сожалению, не знаю — я был в другом конце дворца. 

— Почему ты вообще допустил его к подобному разговору? - Продолжала негодовать девушка и более агрессивно постукивая веером по руке. 

— Простите мадам, но я его слуга, а не нянька. Не мне вправе решать, что он может делать, а что нет. 

Подобно быку, Катарина фыркнула носом, отводя взгляд от Фергюсона. Его лживая почетность и фамильярность лишь еще больше раздражала ее, ведь она прекрасно знала, что под этой личиной скрывается. 

— Как же хорошо, что ты вспоминаешь об этом только когда тебе удобно, — Процедила девушка. 

Они подошли к приёмной зале. За дверьми не унимался грохот: глухой рёв Форгота, треск мебели и удары по камню. 

Катарина молча взглянула на Фергюсона. Затем, не говоря ни слова, тихо толкнула створку. Щель открылась — и в зал шагнула она, бесшумно. 

— Чёртовы изменщики! — ревел Форгот, с размаху вышвыривая в окно массивные настольные часы. — Клятвопреступники! Проходимцы! — Он ударил обоими кулаками по столу, и тот тягуче затрещал. 

— Любовь моя… — мягко и твердо проговорила Катарина, устраиваясь на диване в углу зала. Её голос звучал так спокойно, будто весь хаос вокруг был лишь далёким эхом. — Иди ко мне. — Она легко похлопала по своим коленям. 

— Я… Да подери их мой дед, они хотят разрушить труды моей семьи! — выкрикнул Форгот, словно оправдываясь перед ней. — Эти твари делают всё наперекор, все что вздумается в их дырявые бошки! — Его дыхание стало хриплым, тяжёлым; ярость постепенно сходила на нет. 

— Знаю, любовь моя, — Катарина протянула к нему руки, — таков наш удел. Иди ко мне. 

Он послушался, медленно подходя и осторожно опускаясь к её ногам. Нежно положил голову ей на колени, крепко сжав ладони и перебирая пальцы с почти детской нежностью.

Катарине были противны его прикосновения, и она хотела оттолкнуть его и убежать, оставить здесь, чтоб он дальше придавался своей истерике. Но вдруг она услышала тяжёлое дыхание, почти переходящее в плач, и что-то внутри неё дрогнуло. Даже если бы сейчас она могла убежать без последствий, остаток жизни она бы винила себя за это. Она смиренно поддалась и взяла его за руку в ответ. 

— Всё будет хорошо, любовь моя, — шептала Катарина, склонившись к нему и гладя его по волосам. — Труды нашей семьи не пройдут даром. Ты сильный, храбрый, грозный. Твои враги трепещут перед тобой. Недаром твой отец хотел, чтобы именно ты стал правителем. 

Форгот закрыл глаза, уткнувшись лицом в мягкую ткань её зелёного платья. 

— Он никогда этого не хотел… — едва слышно выдохнул он. 

*** 

11 сентября 8020 года 

09:11 

Дождей, ливших вчера весь день, будто и не было. Земля парила, окутывая всё еле заметной белой пеленой. 

Колонна дворфов на ускоренном марше неслась по грунтовой дороге. “Стальные Пауки” и “Кузнечики” выжимали из себя всё, прожигая десятки метров за считаные секунды. 

Целые сутки. Если не считать трёхчасового перерыва, Йоркель не вылезал из водительского кресла. Фланговый обход, тактическое отступление, новые манёвры, встречный бой — снова марш, еще один бой.

Сейчас они мчались к реке, что служила границей между Вершаном и Нагаими. Там, они должны были закрепить успех и замкнуть кольцо вокруг «разбитого врага». 

«Разбитого...» — мрачно подумал Йоркель. Перед глазами всплыл недавний марш-бросок: его рота, в составе дальнего авангарда, неслась на перехват эльфийских подкреплений, чтобы не дать им занять оборону и связать тех боем пока не подойдут основные сил. Дворфийские машины мчались во тьме и незаметно для себя влетели во вражескую колонну на марше. 

К удивлению, Йоркеля и других дворфов, эльфийские подразделения передвигались крайне стремительно, никто не ожидал их в том районе, потому эта нелепая бойня на расстоянии вытянутой руки и случилась. Некоторые боевые машины буквально таранили вражескую бронетехнику и грузовики. Ночной бой был полным хаосом. Йоркель несколько раз видел, как снаряды уходили в своих же, и готов был поклясться, что один рикошет по их машине принадлежал не врагу, а непутёвому союзнику. 

— Эй, Гьолоны! — из мыслей Йоркеля его выдернул крик снаружи. — Гразкуны все штаны обоссали потому и плетутся как черепахи? 

Йоркель отодвинул боковую щель и в узкой прорези заметил очертания «Кузнечика». 

— Депотерме, эёйлькё! — огрызнулся Халст, показав неприличный жест обеими руками. 

— Не забудь так же крикнуть эльфам, безбородая принцесса. Если их увидишь конечно же! — донёсся смех, и неизвестный дворф юркнул внутрь «Кузнечика». 

Троица машин рванула вперёд, обгоняя колонну. 

— Вот ведь гъейтовы сыны, — прорычал Халст, захлопывая люк и возвращаясь в нутро машины. 

Он уже почти оправился после смерти командира, как и остальные. Точнее, они все делали вид, что оправились. На войне показывать такие шрамы — опаснее, чем нести их молча. Поэтому они загнали боль глубоко внутрь, оставив её на мирное время… если оно ещё наступит. 

— Остынь, нечаво воздух колыхать из-за каждого “стального”. — хмыкнул радист, черкая что-то в своём блокноте. 

— Да пошли эти уроды Слапэну в гузно! — рявкнул Халст, роясь в походной сумке. — То, что эти предатели щас нам помогают им цены не делает.

Он вытащил стеклянный флакон, вытряс в ладонь две белые таблетки и закинул их в рот, пытаясь проглотить всухую. 

Это был «Вирквикенд» — наркотик, повышавший выносливость. Дворфийское командование повсеместно раздавало его подразделениям накануне наступления, кладя в одну сумку с сухпайком. 

— Эй, не жри всё сам! — резко бросил Йоркель, оглянувшись. — Нам оно на троих выдано! 

— Меня рубит, — невнятно пробормотал Халст, возвращаясь на место стрелка и причмокивая. — Не хочу заснуть перед боем. Ты тоже лучше прими, а то уже в люльке почти что спишь. — Он снова распахнул люк и высунул голову наружу. 

Радист оторвался от блокнота и внимательно посмотрел на Йоркеля: 

— Он прав. Ты наши ноги. Потеряешь концентрацию — поляжем все. 

— Я не буду глотать эту дрянь! — резко отрезал Йоркель. 

Он опустил взгляд на свои руки. Превратившиеся в «клешни» от беспрерывных боёв, они плохо слушались и едва сжимали рычаги. Покрасневшие глаза горели, веки сами собой норовили закрыться. Голова то и дело кивала — то вперёд, то назад. 

Соблазн принять таблетки и смести нависший сон хотя бы на пару минут был велик, но что-то внутри Йоркеля держало его железной хваткой: «Не смей», — и он подчинился. 

«Я не буду как дед и отец», — сказал он себе и резко выхватил верёвку из-под сиденья. Разрезав её пополам, он начал приматывать руки к рычагам. 

— Эй, ты что делаешь?! — вскрикнул радист. 

— Помоги мне, твою мать! — Крикнул Йоркель. 

*** 

Гринкхе вошёл в зал военного совета. К его удивлению, помещение оказалось почти пустым: лишь два офицера, стоявшие в стороне, сразу устремили на него взгляды. Однако он даже не посмотрел в их сторону — всё его внимание было приковано к Асфодексу, который загадочно улыбался и смотрел на него исподлобья. 

— Харе на меня пялиться, белоснежка, — громко хлопнул в ладони дворф. 

— Ты опоздал, — холодно и с упрёком произнёс Асфодекс, улыбка исчезла с его лица. 

Двое офицеров переглянулись, предвкушая зрелище. О формальностях между Асфодексом и Гринкхе не могло быть и речи. Если их подчинённые, согласно дисциплине и уставу, ещё сдерживали своё пренебрежение, то открытое соперничество и неприязнь между командующими никто не мог остановить. 

— Ну конечно. Ведь это не благодаря твоему императору у меня весь северный фронт остался без командования. Слапэн всемогущий, да славится имя в веках, одним росчерком пера целое поколение выдающихся офицеров ушли на ковер. 

Дворф сел за стол по левую руку от старого генерала, закинул ноги на стол и откинулся на спинку кресла. 

— Ноги со стола, крот непричесанный, — спокойно приказал Асфодекс. — Иначе прикажу вылить все запасы гаргона. 

Дворф скривился, но всё же убрал ноги. 

— Я так понимаю, твоя бумажная волокита и задержала всё запланированное продвижение на севере? — ухмыльнулся Асфодекс. 

— Не моя, а твой император. Я мог поставить на освободившиеся посты кого попало, но всё же мне нужно знать, кто командует моими подразделениями. 

— У тебя других людей для решения этой задачи не было? — поднял бровь старый генерал, недоумённо глядя на горделивого дворфа. 

— В таком вопросе нет. 

Асфодекс, казалось, начинал понимать, почему словосочетание «дворфийская дотошность» носило нарицательный характер. 

— Учитывая, что мы не достигли успехов ни на севере, ни на юге, мне нужны две твои лучшие дивизии с севера. В свою очередь я переброшу бригаду с Камиара. Центр — наш последний шанс перехватить инициативу. 

Гринкхе приподнялся и навис над столом, внимательно рассматривая карту. 

— Я уже слышал, что ты тут покомандовал, пока я был на севере. Конечно, скорость продвижения впечатляет, но ты растягиваешь силы. Не боишься, что всё может опрокинуться одной удачной контратакой? 

— Южнее сил обхода — пустота. Противник есть только в форте Доломон, но там всего пара тысяч, и они не рискнут выйти. Остаётся юго-восточное направление между фортом и рекой Токусе. Я отправил туда разведзаслоны, чтобы приближение крупных группировок не стало для нас неожиданностью и было времия среагировать. 

Гринкхе задумался. С одной стороны, слова Асфодекса звучали убедительно, да и самого дворфа искушала возможность замкнуть противника в окружении. С другой — его, как и любого дворфа, не покидали скептицизм и подозрительность, особенно в ситуации, когда всей операцией руководил не он, а Асфодекс. Будь тот дворфом, поводов для тревоги было бы куда меньше. 

Асфодекс хотел было улыбнуться от осознания что он почти усыпил беспокойство дворфа дабы тот не мешался под рукой во время проведения операции, но надо было подсластить пилюлю, чтобы он точно не смел что-либо возникать:

— Твои дворфы удивительно крепки, — заметил Асфодекс. 

Гринкхе удивлённо поднял брови. 

— Такую быстроту и слаженность не в каждом элитном батальоне империи увидишь. Эльфы быстры, но твои — ещё быстрее. Любые их попытки поставить оборону и сорвать фланговый обход проваливались — их настигали ещё на марше. А про «стальных» я вообще молчу: в пехотном столкновении они перемалывают эльфов один к трём. 

Гринкхе горделиво оскалился и ударил себя кулаком в грудь. 

— Ну так мы и будем лучшими бойцами, чем эти остроухие, да и тем более они под моим командованием муштровались. За нашими плечами — память о днях унижения, о времени, когда мы были слишком слабы, чтобы дать отпор. И сейчас эта память — единственное, что даёт нам силу перемалывать кости этих уродов в мелкую крошку! 

Он говорил с такой яростью, что Асфодексу почудился скрип его зубов. 

— А с чего вообще у вас такая обоюдоострая ненависть? — немного смутился старый генерал после горячей речи дворфа. — Всё только из-за Вершана? 

— Вершан? — Гринкхе задумался, нахмурившись и надув щёки, напоминая кабана. — Не знаю, как у других, но для меня Вершан — это просто ещё одна область на карте. Я не горю идеей «возвращения в родную гавань», хотя это было бы неплохо. Для меня Вершан — место, залитое кровью наших предков. Единственное, чего я хочу, — отплатить остроухим той же монетой. 

— И что такого ужасного они делали, например? 

— Братская могила под деревенькой Шанон на севере Вершана. Попавшие в окружение дворфы согласились прекратить бой при условии почётного выхода. Но стоило им сложить оружие, как их окружили стеной штыков и перебили, как собак. Южные поля у Юльского леса — драгунский полк эльфов вырезал колонну дворфов-беженцев. А потом в своих газетёнках они писали, что это были переодетые диверсанты. Сожжение Рёвина — одного из немногих городов Вершана, где жили только дворфы. Когда наша армия покинула город, эльфы вошли внутрь и начали грабить, жечь и убивать всё, что видели, обвиняя оставшихся в партизанстве. 

Этих моментов так много, что и дня не хватит всё перечислить, — отмахнулся Гринкхе. — И сколько бы эти остроухие уроды ни ныли о том, как их ненавидят, эта ненависть — лишь малая расплата за то, что они творили с нами, — процедил дворф сквозь зубы. 

*** 

Святая Цепь (эльф. Сеикус) — это сеть высоких холмов, тянущихся от центральной трассы Казоку-Шуйо к северным регионам Вершана. Холмы пролегают близь правого берега реки Токусе, из-за чего местные нередко называют их «речным барьером». Склоны укрыты густыми хвойными лесами и служат одним из главных источников древесины для Вершанского региона. 

Хотя вся цепь считается святой, на каждом холме возведены небольшие храмы и десятки алтарей, наибольшим почитанием пользуются крайние южные возвышенности: Химис и Шукуфу. Их часто называют Близнецами из-за одинаковой высоты — около четырёхсот метров над уровнем моря. 

Согласно одному из главных эльфийских писаний, «Эйегатари», первое поколение эльфов, сотворённых богиней Ойей, было смертным и обитало в «Зелёной колыбели» — на землях нынешнего эльфийского княжества. Любопытные дети богини решились покинуть колыбель: они переправились через Токусе и взошли на вершину пустынного Химиса. 

Самый старый из них, Хаджиме, перед своей смертью узрел раскинувшиеся перед ним степи и реки. Осознав близость конца, и скорбя что ему не суждено изведать весь мир, он испустил дух. Ойя подхватила его слёзы, наполнила их жизнью и вложила в уста мёртвого эльфа, тем самым воскресив его. В тот же миг холмы покрылись зеленью, а на их склонах взошли ростки деревьев. После этого Ойя одарила свой народ бессмертием, изрекши: «Вечность была дана вам в познание». 

С тех пор Химис почитался как одна из главных святынь эльфийского народа и как символ их бессмертия. 

— Гердар Д. О. «Мифы и легенды. Верования народов Арвеллона» 

*** 

14 сентября 8020 года 

17:15 

Ямаока копал. Воздух в лёгких кончался, давящая пустота внутри груди нарастала, сжимая сердце. Земля засыпала глаза полностью. Он продолжал копать, как крот, пробиваясь к поверхности. 

Почувствовалась слабая вибрация — снаружи тоже кто-то копал. Облегчение вызвало легкую улыбку. Он рванулся вперёд, отчаянно, судорожно. Луч света пробился сквозь грунт, и его руки соприкоснулись с блаженной пустотой. Кто-то ухватил его и рывком выдернули наружу. В ноздри ворвался долгожданный свежий воздух. 

Мгновение спустя, вновь обретший зрение Ямаока смотрел на заваленный блиндаж, похоронивший его подчинённых и едва не его самого. Лес вокруг полыхал, небо сияло ярко-оранжевым, будто охваченное пламенем. 

— Командир! — крикнул младший по званию эльф. — Дворфы идут в наступление! Они все наши позиции огнем залили, все орудия на нашем рубеже выведены из строя, позиции Араки берут штурмом, мы не можем их поддержать.

Ямаока слышал голос словно сквозь вату, как глухой писк. Он вертел головой, осматриваясь: горящие деревья, разрушенные каменные идолы и алтари духов, тропа Хейномо, на которой стояли их позиции, раскололась из-за обстрела. Всё, что недавно было нерушимым священным реликтом, пережившим сотни лет истории, теперь превратилось в обугленные руины, было осквернено. Кулаки эльфа судорожно сжались от ярости, он старался не поддаваться чувству беспомощности.

“Не таким ты представлял эти земли после своей смерти...Папа...” — Тяжело вздыхал эльф, глядя на объятые пламенем храмовые ворота на вершине. 

— Командир! — вновь окликнул младший офицер. — Очнитесь! 

Ямаока, протерев глаза, выхватил с пояса эльфа бинокль и прыгнул в ближайший окоп, что тянулся вдоль яруса холма. Прижавшись к окулярам, он стал всматриваться в баталию у подножия. 

Угаран огня метался во все стороны, где-то вспыхивали дворфийские огнемёты, заливая редуты огнесмесью. Увеличив приближение, Ямаока видел десятки ромбовидных дворфийских касок, что сражались в рукопашной на второй линии обороны Араки. Бой был настолько ближний, что никто даже не пригибался — все бежали выпрямившись, лишь бы достать врага врукопашную, наваливаясь друг на друга и превращая линию окопов в настоящую бойню. 

Закованные в железо и исполненные ярости, стальные легионеры дворфов значительно превосходили рядовых эльфийских солдат как в ближнем, так и в дальнем бою. Оснащённые всем необходимым для штурма укреплений и рукопашного боя, они практически не оставляли шансов врагу, хоть тот и сражался отчаянно. 

Ямаока всматривался в «Стальных пауков» и «Кузнечиков», бесстрашно возвышавшихся на чистом поле и обстреливавших эльфов Араки из пулемётов и пушек. Подавленные ПТ-орудия заставляли их вести себя слишком самоуверенно, но это не могло продолжаться долго… 

— Г-господин Ямаока! — задыхаясь от пыли, сползал в окоп эльф-монах, чуть не уронив винтовку. Его короткие рыжие волосы почернели от гари, круглое лицо было испачкано кровью и землёй. — Монахи храма Химис, Шукуфу и добровольцы из прихрамовых деревень готовы помочь в защите священной земли! 

Ямаока взглянул поверх головы монаха, видя десяток эльфов-монахов и ещё полсотни обычных селян, которые неуверенно выстроились в шеренгу, неуклюже сжимая оружие. 

Он не мог понять, больше этот вид его потешает или воодушевляет. Другие солдаты отреагировали по-разному: кто-то посмеивался над недовояками, а кто-то заметно воодушевился от того, что служители Ойи готовы сражаться вместе с ними. 

— Раз хранители учения Ойи здесь, значит, и сам дух богини с нами! — выкрикнул командир, хлопнув монаха по плечу и выскакивая из окопа. — Принесите знамя бригады, — коротко велел Ямаока. — Мы идём в контратаку. 

Ямаока проходился по своим позициям, среди разбитых артиллерийских орудий, где-то ещё не потушили пожары, а из разрушенных блиндажей доставали трупы и раненых. Белый дым окутывал позиции, вблизи едва что можно было разглядеть. Подбежавший младший офицер вручил Ямаоке завернутый штандарт. 

— Они жгут нашу святыню! — резко выкрикнул эльф, став посреди разрушенной храмовой дороги и поднимая знамя. — Сотни поколений наших предков хранили обычаи этой земли! — Он напитывал голос магией, создавая впечатление, что слышно только его. — Миллионы пали в нашей вечной борьбе за выживание — за святыню, за знак нашего народа, за саму память о нас! — голос Ямаоки нарастал, как разгорающееся пламя. — Неужели мы ниже своих отцов и дедов? Неужели позволим истории оборваться на нас?! 

Он развернул штандарт, и тот расправился на ветру, обнажив красно-золотое полотнище с золотой хризантемой, рядом с которой красовалось имя бригады — «Тридцать вторая Имальская». Ритуальные золотые кольца с гравировкой закачались на древке и зазвенели. 

— «Вечность была дана вам в познание», — продолжил Ямаока. — Ойя смотрит на вас, не посрамимся перед ней! 

Знамя вспыхнуло ослепительным светом. Из его навершия вырвался столб огня, который вскоре принял облик гигантского феникса с тремя длинными хвостами. Птица взмыла ввысь, пронзительно вскрикнула и стремительно ринулась вниз — к позициям Араки. 

Эльфы Ямаоки окутались синим пламенем. 

— Пламя не покарает, но защитит! В бой! За Ойю! — крикнул Ямаока, наклоняя боевое знамя и несясь вперед.

Уцелевшие и немногочисленные орудия загрохотали, выпуская дымовые шашки рядом с вражеской техникой и лишая ее обзора. Растерянные дворфы метались в панике, пытаясь сбить иллюзорное пламя, которым их осыпал пролетевший феникс. Внезапное ошеломление позволило эльфам Араки перейти в контратаку и вытеснить врага со второй линии обороны.

Ямаока плечом к плечу со своими солдатами нёсся по склону сквозь стену дыма. Вокруг мелькали обгоревшие стволы деревьев, мрачно провожавшие атакующих. 

Из дымного облака, словно из пасти ада, хлынула лавина «горящих» солдат. Они рвались вперёд, во всю мощь лёгких скандируя: «За Ойю!» — сперва накрывая врага шквалом огня, а затем с безумным неистовством бросаясь в рукопашную. 

Несмотря на внезапность удара и пылающее небо над головами, стальные легионеры быстро перестроились и приняли бой. Ненависть, копившаяся годами, столкнулась с религиозным порывом: две силы, подобные разъярённым быкам, сошлись в грязи и крови. Земля дрожала от грохота схватки, а траншеи превращались в месиво из тел. 

Вся схватка пришлась на вторую полосу обороны. Обе стороны накатывали друг на друга волнами, стараясь задавить массой и напором. Под ногами сражающихся постепенно вырастал холм из тел, на который без остановки взбегали новые бойцы, продолжая бой. 

Ямаока, тяжело дыша, продолжал плести заклинания. Он плохо владел искусством концентрации и в глубине души сожалел, что в юности оставил магическую академию, выбрав офицерский корпус. Даже иллюзорные чары требовали от него чудовищного напряжения. Поднимаясь по груде тел, он извергал из руки потоки пламени, отбрасывая наседавших дворфов, а древком знамени сбивал тех, кто пытался зайти с фланга. Его мышцы натягивались, словно струны скрипки, готовые в любой миг оборваться. 

— Вперёд! За Ойю! За Химис! — Он перекрывал гул битвы, усиливая голос магией. От частых криков голос его сорвался, и, усиленный чарами, звучал так, будто металлом скребли по стеклу. 

Ямаока парировал очередной удар топора древком знамени, а затем молниеносным выпадом навершия, пронзил горло врага. 

Эльф-командир взобрался на вершину насыпи из тел, уже поднявшейся почти на метр. Лишь спустя несколько секунд до него дошло, что бой наконец был окончен. 

Дворфы спешно отступали. Ямаока вонзил штандарт между телами павших дворфов, тем самым знаменуя конец сражения. 

Траншеи были завалены телами, а багровый закат лишь зловеще подчёркивал эту картину. Смрад внутренностей, запах и привкус крови на губах, гарь и палёная резина — всё это смешалось в единую тошнотворную композицию, от которой у некоторых просто отшибало нюх.

Командир позволил себе выдохнуть. В ту же секунду тело, измученное битвой и магией, дало о себе знать. Ноги подкосились, руки дрожали, а знамя едва удерживало его от падения. Мир плыл перед глазами, превращаясь в размытую картину. 

— Отведите меня к Адамону, — с трудом произнёс он, опираясь на посох. — Пусть Араки держит рубеж дальше. 

— Господин! — выкрикнул один из младших офицеров. — Араки погиб... 

*** 

— Связи с большой землей по-прежнему нет. Также они прорвались здесь и здесь, — монотонно докладывал эльф Адамону. — Их силы отрезали нас от обороняющихся на холме Шукуфу; они пытались сделать фланговый обход на наши позиции, однако неудачно, потому они используют складки перевала как укрытие и продолжают прорыв по склону. Все свободные силы брошены туда, и ещё... 

Он смолк, когда Ямаоку внесли под руки в помещение и усадили на ближайший стул. Пустой взгляд эльфа был устремлён в каменный пол подвала храма, сам он опирался на второй стул стоявший рядом. 

Адамон холодно глянул на обессиленного командира. 

— Оставьте нас, — махнул он рукой. 

За секунды подвал опустел; командующий, держа руки за спиной, обходил стол. 

— Ты ослушался приказа. — нахмурился он, пристально смотря на Ямаоку. 

— Зато я удержал подножие холма. Мы бы не потянули еще одно продвижение коротышек тем паче с тыла — тихо ответил Ямаока. 

— И какой ценой? Ты буквально устроил мясорубку, хотя должен был приказать Араки отступить и за счёт его сил укрепить оборону на первом ярусе холма. 

— Да проклянёт меня Ойя, если на моём рубеже эти клятые бородачи взойдут на холм. 

Что-то внутри Адамона дрогнуло, Ямаока славился своим консерватизмом, но такие резкие высказывания даже для командующего были тревожащими. 

—Ты меня не слышишь? Из-за твоих приказов погибло более половины сил Араки и четверть солдат, которые должны были держать твой участок обороны. — Воскликнул Адамон. 

— Это наш символ… наш знак… — начал было Ямаока. 

Опять эта религиозная риторика. Адамон старался вести себя сдержанно, но это было крайне тяжело. 

— Отставить эту религиозную полемику! — Вспылил Адамон и сразу же осадился, он наклонился, смотря на своего друга — Многие офицеры и рядовые эльфы готовы биться за этот проклятый кусок святой земли до последнего, они и так слабо желали уходить даже если я им прикажу, но после твоего поступка они тем более захотят остаться! 

Ямаока тихо рассмеялся, его взгляд становился всё тусклее. 

— Что есть жизнь без веры? — продолжал он шёпотом. — Тьма и только. Все они там сражаются не за славу, не за медали и почёт, они отдают жизни за этот знак. 

Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Адамону.

— Химис для меня ничто, и всё сразу. Для них он весь мир. И я горд, что сражаюсь рядом с поколением, не утратившим в себе последнюю крупицу святости. 

Адамон отступил назад, взгляд друга испугал его, и пугал его не потрепанный вид и внезапные религиозные проповеди, его пугало что Ямаока в данный момент просто напросто...Надломился и пугало больше, что надлом может быть фатальным.

— Даже если Ойя действительно даровала нам проклятое бессмертие на вершине этого комка грязи, это не повод оставлять здесь свои души! «Удобрить прахом почву и взрастить благие семена» — ты сам мне так говорил. — Все еще старался он адекватно разговаривать с другом 

— Мы в большом грехе, — прошептал Ямаока. 

— Что? — недоумённо переспросил командующий. 

— Я родился при Раймоне, рос при Раймоне и старею при Раймоне, — сказал Ямаока устало. — И знаешь что? С каждым десятилетием я вижу, как наша родина хиреет, как слабеют устои, и слово Ойи ничего уже не значит. Стоило нам прогнуться под Зарона, как повылазили эти клятые скелеты-религиозники, топчущие всё, на чём стояла наша раса. Если отдадим Химис этим бородачам на разграбление, его больше не станет — не будет памяти о Химисе, не будет памяти о моём отце, ничего не останется! 

Последние слова криком вырвались из уст эльфа, и он потерял сознание от излишнего переутомления. Внутрь вбежала пара солдат, сразу же перехватывая бессознательного командира.

— Командующий Адамон! — В подвал вбежал взволнованный эльф. — Простите, что прерываю, но прибыло подкрепление! — выкрикнул он с радостью. — Экспедиционный корпус из архипелага прорвал охранительные кордоны на юго-востоке и освободил мост Шуйо, полк Гвардии Смерти и копье нордрических рыцарей прямиком с Нагаими прибыл нам в подкрепление.

Глаза Адамона широко распахнулись от удивления. 

— Живо бросьте все силы на восстановление связи с большой землей!

Эльф быстро побежал вверх по каменным ступеням, стараясь не думать о случившемся разговоре, время на это будет потом.

*** 

Йоркель лежал у ног подбитого «Стального Паука». Из раны на животе медленно сочилась кровь. Он не мог встать, да и не хотел. Камень усталости будто прижал его к земле. Вражеский бронированный отряд, уничтоживший всю технику, уже скрывался за горизонтом, устремляясь к новому бою. 

Смерть была близка, но Йоркель не грустил. Его внезапно охватила странная, тихая радость — радость оттого, что он наконец смог расслабиться. Все тревоги жизни разом потеряли смысл: переживания о матери, сломленной депрессией, мысли об отце-ветеране, пристрастившемся к опиатам, воспоминание о той, кто долго не отвечала взаимностью, но все же подарила ему любовь накануне отправки на фронт… И бессонные ночи, полные сомнений — дождётся ли она его. 

Теперь всё это казалось далеким и ненужным. Единственное, что приносило покой, — мягкость земли, устланной короткой травой. Она была удивительно ровной и податливой, позволяя его широкой туше раскинуться во весь рост и, без малейших угрызений совести, положить голову. 

Веки почти сразу опустились. Он не сопротивлялся, просто смирился со своей мыслью что он «жутко устал и хочет спать». 

Война для Йоркеля окончилась. 

--------------------------------------------------------

Фух, долгие месяцы выдавливания вдохновения надеюсь не пройдут даром. Через недельку будет еще одна глава(она сейчас на стадии редактуры) потому не прощаемся надолго, еще раз ставьте лайки и коментарии, мне это важно!