Глава 11.0

Вкус кислой рвоты раздирает горло. Тело ватное, будто стал плюшевой игрушкой, но тяжелое, особенно голова. С трудом перевернуться на бок и увидеть тусклый свет вдалеке. 

Как я здесь оказался? Копаясь в воспоминаниях, загудело в голове. Мила. Она приходила сюда. И этот черноволосый урод, ее парень. Это месть? Если да, то счет не в ее пользу. 

Я потянулся и схватил ножку стула, опираясь, поднялся на колени, затем на ноги. Первый шаг провалился сквозь пол, но стул спас от падения. Шторм в глазах сбивает от тусклого света, но стул направляет меня. 

Что с камнем? Что с игрушками? Это единственное, что у меня осталось. Пожалуйста. Можете сломать руку, но только не балерину. Я готов принять все что угодно. У меня не осталось денег, друзей, даже отца. Мила. Сона. Что со мной не так? Почему я постоянно лажаю? Почему не могу жить как обычные люди? 

С каждым скрипом стула, мысли разрывают и так опухшую голову. Дыхание утяжеляется, а зрение волнами возвращаться из пелены. Я не прав, поступил как урод, только дайте убедиться, что все на месте. Почему я рожден в семье творцов? Ужаснее места не придумаешь.

Вот бы полюбить обычные вещи, как прогулки с друзьями, обычную работу или спорт. Плыть по течению жизни и не страдать от своих же действий. Не нужно волноваться, просто плыть… плыть… Все что угодно, но не эту жизнь. 

Волнами не чувствую тело, а ко вкусу рвоты присоединилась кровь. 

Умираю?

В мастерской меня встретил ослепительный свет лампы. Камень. Ящики. Полки с игрушками. Ничего не изменилось. Пришла только за вещами? Я выдохнул, но жар и пот на лице не исчез.

Только сейчас заметил Милину картину: по диагонали, розовой краской написано: «Удачи и прости». Эй правда жаль? Никогда ее не пойму.

Если продолжу стоять — точно упаду. Придерживаясь за стул, я медленно опустился и присел. Не чувствую тело, лишь спинку стула. Веки тяжелеют. Не стану сопротивляться.

Возможно это последнее что я увижу и чтобы не портить впечатление представил балерину.

На носочках, она кружиться по воде, оставляя за собой кольца. Ее отражение игралось на воде, а собой закрывает солнце, что прячется за океаном. 

Похоже я самый безумный и счастливый человек. Я отдался моменту своего воображения, не зная что дальше, позволил сознанию растаять среди мокрого песка и тихого ветра.

* * * 

С того дня прошло два с половиной месяца. Я часто вспоминаю, когда оказался на грани жизни и смерти. В такие моменты больше ценить то, что по настоящему важно.

У меня оказалось легкое сотрясение. Никогда не чувствовал себя так ужасно.

Больше с Милой мы не виделись. Когда проснулся, увидел, что мое лицо было вытерто от крови. Скорее она не хотела, чтобы парень сломал мне нос, поэтому пропало желание ему навалять. Это уже не важно. 

Я сейчас я счастлив как никогда раньше. Приятно просыпаться, зная что сегодня, как и вчера займешься любимым делом. Никакая еда и любовь других людей не сравниться с этим. 

Сидя за столом мастерской, я выпил обеденный кофе, третий по счету, и заел булкой с корицей. Пора возвращаться к работе. Глядя на пустые полки, мне уже не терпиться сделать игрушки с новыми идеями.

 А по центру стоит та, кто пробуждает без будильника, кто вдохновляет работать целыми днями. Балерина передо мной, будто наяву. Ее грустное лицо вселяет веру в лучшее, руки сильны и одновременно хрупки, а бальным платьем, покрытым перьями вот взлетит.

Я отказался от идеи с металлическими перьями — деньги лишними не бывают, а работа да.

Балерину удерживают три металлические опоры: за талию, грудь и колено. Время их снять. Я долго рассчитывал баланс, должно получится. Со всей осторожностью, освободил колено и талию. Осталась самая крайняя. 

Трение подушек об камень сопровождал этот трепетный процесс и… Она свободна. Окно — рамка картины, а свет выделяет очертания ее форм, добавляя выразительность.

Хочу чтобы Сона увидела ее. Она ответила в соцсетях, но не уверена. что сможет прийти на выставку. Я не стал расспрашивать о причине ее ухода, ведь это не важно. Даже этой надежды достаточно, чтобы продолжать работу. 

Я зашел так далеко из-за простой встречи с девушкой, о которой знаю больше из ее интервью и своих размышлений. И сделаю все, чтобы скульптура отразила всю ее суть. 

Тело на исходе, но душа трепещет от чести работать над этим искусством. Осталось не так много времени, сил и еды, но это не помешает создать то, чем смогу по настоящему гордиться. 

* * *

Я не чувствую голод, но живот жалуется тихим мычанием. С каждым днем я стал быстрее уставать. Если в первые месяцы пару чашек кофе хватало на целый день, то до шести вечера выпиваю по восемь.

Возможно недостаток опыта с камнем забирает слишком много усилий и мыслей. Порой руки не переставали дрожать даже после работы, не из-за страха ошибиться, а от усталости, хотя держу полукилограммовый штихель.

Если на глине не приходиться напрягаться для вырезки деталей, то с камнем все иначе: он грубый и требует точные движения. Пульсирующее нытье плеч, стало обыденностью, я перестал чувствовать руки. 

Стремянка — единственное, что держит помимо, онемевших от круглосуточного простоя, ног. Переступая с ноги на ногу, я потерял равновесие, но зацепился руками за холодные металлические ступеньки. Сейчас добавляю текстуру волос, детали лица, шеи и лучше не рисковать, чтобы не испортить то, на что люди смотрят чаще всего. Лучше приступлю к доработке основания: жилы рук и потресканные ногти, мусор, грязь на которой все держится. 

Я медленно перебираю ноги по ступенькам, спустившись, присел на колени, как на мягкий матрас — облегчение.

Балерина нависла надо мной, будто оберегала и поддерживала. Но держать штихель стало труднее, будто в сотый раз пытаешься попасть в игольное ушко, поэтому взялся второй рукой.

Это не самая трудная часть, как то же платье или лицо, поэтому оставляю под конец дня. Грязная рука, поддерживающая ногу балерины, слишком толстая, поэтому срезаю лишнее, сохраняя пропорции. 

Будет здорово сделать выступающие кости. Приятно в процессе находить новые идеи. Дополнительное изучение ненавистной анатомии пошло на пользу — детали тела балерины стали реалистичнее. Как и практика знаний на мелких болванках, чтобы не приходилось по сто раз перепроверять правильность. И все же, я рад, что выбрал этот путь. 

Глаза медленно закрываются. Я встряхнул себя и напряг тело, но стертые в мозолях пальцы не позволяют держать штихель крепко. 

Нужно продолжать работу. Лучше закончу раньше, чем доделаю в спешке. Глаза закрылись. Я по инерции напряг все тело и не успев открыть глаза, услышал треск, сравнимый с разрывом ткани.

Что? Мой взгляд упал на трещину в кисти грязевой руки, не значительная, она становился виднее с каждой секундой. Поверхности руки зашелушилась в месте удара. Черт. Где смога?

Я вскочил к шкафам с глиной и другими материалами. Только бы она не выросла. Найдя банку смолы и тонкий шпатель, поторопился к статуе, но в спешке зацепился об ногу.

Падаю. Только не на статую. Я резко оттолкнулся обессиленной ногой в другую сторону, выронив все из рук. Тупым приземлением на плече и лопатку, избежал столкновения. Боль, жжением пульсирует в спине, отдавая выстрелами в немую поясницу. 

Прокатившись на другой бок, я оперся на здоровую руку и поднялся на колени. Банка смолы и шпатель лежат у основания. Я мигом открыл банку и зачерпнул шпателем смолу и закрыл трещину размеров в палец, а кистью проталкиваю смолу глубже.

Где грелка? Взглядом осмотрел всю комнату: между окном и рабочим столом. Я схватил ее, включая на ходу. Краем глаза показалось как движется балерина.

Это сон?

Медленно, ее рука опускается вниз, а за ней все тело. Она падает! Отбросив грелку, рванул прямо к ней. Взрыв. Я застыл и смотрел на раздробленную по частям балерину.

Ее же еще можно склеить, скрепить металлическими прутьями? 

Взгляд зацепился за более мелкие куски. 

Но ведь и их можно закрепить? 

Колено балерины разбито на множество осколков, а брюшки платья отделились от тела.

Нужно осмотреть ее, но ноги не слушаются, ведь знают, что ничего уже не исправишь.

Я дурак. Дурак. Был увлечен внешним видом балерины с трещиной, вместо того чтобы подпереть ее.

Все ради чего рисковал разбилось от одной неточности. Маленькой ошибки. Выставка. Сона. Моя карьера. Все это лежит на полу мастерской моего отца. 

Я заглянул внутрь себя — пустота. Не могу разозлиться. Единственное, что было в моей власти, не слушалось меня — тело.

«Камень — вещь долговечная, но хрупкая. Будь осторожен с углом и силой движений», — почему-то вспомнились слова преподавателя, которые повторялись изо дня в день, пока работал над скульптурой. Уже поздно. Мое стремление к высшему искусству провалилось из-за моей неопытности, самоуверенности. 

Все оказались правы. Во мне нет ничего, чтобы могло засиять. Я не балерина. Я никто. Упав на колени, я обнял ноги. Не в силах сдерживать слезы, уперся лбом об колени. 

Отец, почему ты ушел так рано? Я будто проживаю твою жизнь. Голодный, уставший, разбитый — я вернулся к самому себе. Все это время пытался стать лучше, казался профессионалом, но сейчас понимаю, что все это бесполезно. 

Я так близок и одновременно далек от своих желаний. Неудачи постоянно подстерегают меня. Или я сам источник всех неудач? Тогда через искусство показывал лишь свое уродство, слабость. Без денег, еды и поддержи. Хочу замерзнуть на полу.

Я во тьме из которой нет выхода. Это не привычный космос со светилами надежды. Здесь нет полутонов и проблесков света. Нет ничего живого. 

Мое тело исчезло. Нет ни тепла, ни холода. Нет гравитации. Тишина. И тьма. Я ищу границы этой тьмы, но как бы долго не блуждаю, ничего не вижу, не чувствую. Нет сил что-либо сделать, создать, изменить в этом пространстве. 

Бесконечные возможности тьмы — тюрьма в которой ничего не можешь. Тупое существование. Без стремлений, амбиций, будто этого и хотел все время, когда оказывался в тупике, но сейчас хочу выбраться.

А зачем возвращаться? Зачем стараться? Зачем пробовать снова? Хочу забыться. Бросить все. Потеряться и исчезнуть. 

Вдруг издалека слышу слабый мужской голос. Эхо нарастает, выстраиваясь в понятные слова.

— Эй, не мечтай, подай ещё глины.

Кто здесь?

— Где ты там прячешься? Сколько можно отлынивать? Работа тебя всё равно найдет.

Я почувствовал щекотку под ребрами, от чего непроизвольно засмеялся. 

— Нашел тебя, — спокойно, но наигранно сказал некто. Он поднял меня наверх и прокрутил на руках. Вижу только размытые образы, в движении. — Кого хочешь сделать на этот раз?

С легким головокружением, я рассматриваю его, ощущая прохладный пол под ногами.

— Папа?

Зачесанные назад русые волосы, густые брови и усы, что часто щекотали мой лоб и щеки. Он посмотрел на меня удивленными, широкими, мягкими глазами. Он подсел ко мне на одно колено, поглаживая усы спросил:
— Видел когда-нибудь летающую свинью? Давай её и сделаем.

Слезы хлынули ручьем, в груди все сжалось. Я крепко обнял его, вцепившись в фартук пропахший сигаретами. 

— Ладно-ладно, придумай что-нибудь сам.

— Почему ты ушел? — сквозь слезы и сопли крикнул я

Он погладил меня по голове, затем поднял на руки.

— Тсс, малыш. Я никуда не делся. Я здесь. Всегда рядом.

Дверь заскрипела и из нее выглянула мама, одетая в испачканный краской фартук, с черными, собранными в хвост волосами. 

— Ты опять заставляешь его лепить? — раздражительно спросила она, но ее глаза сияли от солнца. — Котёнок, если хочешь, давай лучше порисуем?

Мама подошла ко мне, поцеловав нос и вытерла слезы салфеткой. 

— Всё хорошо. Просто малыш испугался, подумал, что я ушёл, — радостно сказал отец, затем раскачал меня по сторонам, напевая веселую музыку.

Смех вырывается из живота, трудно сдерживаться. Я расплылся в моменте. Не хочу покидать это место. Потянувшись руками, я подозвал маму. Она сразу все поняла, поэтому шлепнула папу, чтобы тот остановился и обняла нас двоих.

— Мы всегда рядом. Всегда. А если станет одиноко — просто закрой глаза и обними нас.

Запах красок, морских духов мамы и сигарет расслабил меня и я утонул в их теплых объятиях. Они настолько близко, что свет перестал попадать на их радостные лица.

— Спасибо. Мама, папа.