Глава 4.0

Улица продолжает жить своей жизнью. Машины сигналили в надежде сдвинуть пробку с места, хотя все знали — бесполезно. А вот прохожие спокойно текли по узкому тротуару, зная, куда идут. 

Я стою у магазинчика. Сжал всё тело, чтобы людская суета не поглотила меня. Подул назойливый ветер, отчего я спрятал руки в карманы и повернулся к витрине, будто разглядывая игрушки, но на самом деле скрывался от мира. 

В отражении слабо видел себя — прослеживалось грустное лицо и глаза, полные безразличия. Этим мало кого впечатлишь. Я улыбнулся, но от своего вида впал в ещё большую печаль — этому человеку уже ничем не помочь. 

В отражении, через дорогу заметил дерево, обвешанное золотыми гирляндами — единственное, что создавало домашнее настроение. Казалось, кто-то набросил на меня плед — тепло, но неуютно, зато укрывает от холодного ветра. Я продолжил смотреть на дерево в ожидании приятных воспоминаний, но их не было, лишь люди, грязь и вата… 

— Думаешь, я тебя не узнаю? — весело сказала она. Я обернулся к ней и изобразил максимум радости, скрывая неловкость. — Прости, что задержалась.

Вместо бордового берета на ней наушники того же цвета, отчего волнистые черные волосы показались куда красивее. Она одета в ту же одежду, что и при первой встрече, но почему-то выглядит намного красивее. Лицо ее такое же светлое, но в этот раз сияло куда ярче. 

— Ничего. Это… проверял магазин снаружи, — сказав это, я пошел по дороге. 

— Или как смотришься в отражении, — сказала она, последовав за мной. — И что это за прекрасное место о котором ты говорил? 

— Скоро сама все увидишь. 

— Любишь держать интригу, да? — ее взгляд устремился на меня. Не стал поворачиваться, сохраняя спокойное лицо. Она подошла поближе. — А статуэтка? Я хорошо вышла?

— Как сказать, — сказал я посмотрев на красный светофор. Мы остановились. — Сама все оценишь. 

Никому бы не посоветовал видеть «это». Она же не знакома с моим творчеством и думает, что изображу её так же, как игрушки на витринах или как того же лебедя. 

Я повернулся к ней, чтобы посмотреть на реакцию. Балерина смотрела на меня глазами, полными интереса, будто кошка в ожидании лакомства. Молчание продолжалось, пока она не посмотрела прямо. 

— Идем, — сказала она, сбрасывая возникшее напряжение и пошла перед. Я последовал за ней. Мимо нас прошла компания девушек, которые прикалывались и смеялись друг над другом. 

Только сейчас заметил, как поплыл от взгляда балерины. В груди расползлось тепло, но это скорее мешало думать, чем наоборот. 

— Мне так и не ясно, тебе вообще понравилось мое выступление? 

— Возможно, — холодно проговорил я, не глядя на нее. Я ущипнул руки, чтобы почувствовать тело. 

— Тогда знай, возможно, и мне понравился твой лебедь.

— Но это же не правда. На лице все написано. 

— А у тебя, между прочим, на лбу написано «дурак», — сказала балерина с наигранно обиженным лицом, пытаясь попасть в поле моего зрения. 

— Сдаюсь. Понравилось, — я повернулся к ней, достал ладони из карманов, показывая, что сдался. — Настолько, что решил сделать скульптуру в твою честь.

Она обрадовалась так же, как если бы смотрела на лебедя, но сразу успокоилась и сказала: 

— Так бы сразу. А что именно тебе понравилось во мне? 

В ней? Ее вопрос показался мне странным, поэтому ушел от прямого ответа: 

— Всё что ты увидела в лебеде. 

— То есть я неуклюжая, пугливая и у меня клювик? 

— У тебя плохо с разгадками, — ухмыльнулся я от ее ответа, затем сказал как есть. — Мне нравится, как в тебе сочетается красота и что-то... несовершенное. Это делает тебя живой.

— А у тебя плохо с комплиментами. 

Мы оба посмеялись. 

— Мне понравилось, как ты стояла против них. Белых, идеальных, а внутри… не таких уж идеальных.

 — Знаешь, ты первый, кто это заметил — она задумалась над моими словами — то ли наигранно или всерьез. 

— Как ты вообще так двигаешься? — поинтересовался я. 

— Не знаю. Просто… люблю свободу.

— Разве в мире не наступит беспорядок? 

— Ну и пусть. Мне нравится. — она посмотрела на небо, затем по сторонам. — Мы точно не заблудимся? 

— Ты не местная? 

— Бывала здесь. Все города перемешались. 

Дома сменились на высокие, темные деревья, лишь тропинки освещаются желтыми, старыми фонарями. Из одной тропы вышла молодая парочка, что молча держались за руки. 

— Нам туда, — сказал я и свернул в ту сторону. 

— Помню этот парк. Хочешь на аттракционы? 

— Еще лучше. 

Она не стала допрашивать меня. Мы молча разглядывали маленькие фонари, что стояли плотно друг к другу, очерчивая тропинку. 

На горизонте виднелись большие сгустки света. С каждым пройденным шагом, они превращались в разных декоративных животных: синего медведя, зеленого оленя, голубого фазана, красного зайца и множество других животных стояли вдоль дорожек. 

— Вау… я тут ночью никогда не была. Это волшебно, — воскликнула она. 

Я не стал отвечать, чтобы не убить восторг на её лице, радужный свет. Рассматривая лесную жизнь, не заметили как подошли к маленькому, декоративному мосту. Соединяя берега, разделённые ручьём, он был освещен изнутри, отчего не сильно бросался в глаза.

Мы перешли через него и оказались, в отделенном от остального леса месте. Вода была подсвечена приглушенным, белым светом, а в ней, отдельно располагались лебеди. 

— А здесь ты была? — спросил я. 

— Они прекрасны. 

Лебеди чистили свои сияющие перья, отражая белый свет. Среди них оказался черный лебедь. Обычно он незаметный в позднее время. Но сейчас он был в центре озера, демонстрируя блеск своих темных перьев. На фоне светлой воды, белые лебеди терялись, когда как черный лебедь казался главным. 

Глядя на него, погрузился в детство, когда мы с мамой и отцом устраивали пикник, а вечер проводили за наблюдением лебедей. Мама всегда оставляла хлеб, чтобы я мог их покормить. Помню маленького лебеденка, что сторонился от всех. Когда люди подзывали, чтобы покормить, тот спрятал голову за спину, прикрываясь крылом. 

Так же и я, после расставания хотел спрятаться от всех. Сам того не заметил, образ лебедя лёг в основу игрушки. 

Балерина хотела что-то сказать, но я опередил ее. 

— Вспомнил. Эти лебеди вдохновили сделать фигурку. Я глядел на одинокого чёрного и...

Я посмотрел на балерину, но её взгляд переместился на лебедей. 

— Лебеди благородные, красивые… и одинокие. Прямо как я, — сказала балерина, указывая на чёрного лебедя. Не дожидаясь моего ответа, она продолжила. — За этой лёгкостью бесконечный труд.

— Ты про балет? — спросил я, посмотрев на ее задумчивые, отражающие свет, глаза. Она кивнула не оборачиваясь. — Думаю ты рождена талантливой. 

— Ну конечно — с пучком на голове и с фуэте в коляске, — улыбнулась она, но ее глаза покрылись блеском, словно за ними скрывается тоска. — А ты? 

— А я просто родился в семье скульптора и художницы, — усмехнулся я. — Можно сказать. — Ничего не знаю кроме искусства.

— Везёт тебе. Мне приходилось доказывать, что это моё, — она скрестила руки. 

Подул ветер, который развеял её тёмные волосы. Она посмотрела на небо. Мы находились в месте, где отсутствовали поблизости деревья, огибая это укромное место. Густые тучи закрывали обзор на небо, оставляя звёздные пятна. 

— Смотри, созвездие Лебедя, — радостно сказала она, указывая на открытый кусок неба. — Видишь, как крест с длинной шеей?

— Это он? Я думал, это что-то религиозное.

Звезды сияли так ярко, что лебедь будто машет крыльями. Всё это создавало волшебную атмосферу, как в детстве, когда не нужно было думать о будущем и прошлом. Я наполнил грудь свежим, прохладным воздухом. С выдохом ушли все проблемные мысли и напряжение в теле. Большего мне не нужно. 

Ветер усилился, наклоняя деревья. Даже лебеди спрятались по домам, а густые тучи поглотили звездного лебедя. Ветер не собирался останавливаться, назойливо просачиваясь под куртку и штаны, пробирая до дрожи. Вместе с шелестом листьев посыпался дождь, который превратился в град выстрелов, нагнетая настроение темного леса. Я взял балерину за рукав пальто, затем направился к выходу из ранее укромного места. Удары дождя сопровождались чавканьем обуви по сырой земле. Ветер закрывал обзор порывами воздуха. Несмотря на это, мы выбежали с тропинки. 

Дождь не собирался расслабляться, продолжая бить по голове и плечам. Людей на тротуарах стало меньше — только те, у кого есть зонты. Остальные теснились на автобусных остановках и под козырьками домов. Среди них заметил супружескую пару с ребенком, который прятался за ними. 

Но мы не останавливались. Ощущая свободу, мы продолжали ускоряться, смеясь в унисон. Все было для нас: просторный тротуар, красные светофоры переключались на зеленый, а отраженный от луж свет выстраивался в дорожку, по которой охотно ступали по ней промокшей обувью. 

За мгновение, мы добрались до магазина. Ловко открыв дверь, мы забежали внутрь. 

— Быстрее, чем ожидала. Думала, мы не прорвемся под этим градом, — сквозь сбившееся дыхание сказала балерина. 

— В следующий раз надо брать зонт. Или бронежилет.

В магазине ничего не было видно, поэтому я включил тусклые лампы, свет которых расстелился по всему залу. С промокших волос и пальто вода лилась маленькими ручьями, оставляя лужицы на полу. Она сняла наушники, уложила волосы назад, повернулась спиной и начала расстёгивать пальто, затем вытянула руки ко мне. 

— Поможешь снять? 

Я взялся за воротник и потянул пальто на себя. На секунду соприкоснулся с ее холодными руками, которые красиво сложились в балетной позиции, похожей на птичью. Передав ей пальто, я закрыл дверь на ключ и направился ко входу в жилую зону. Мы оказались в просторном зале. 

Около шкафов с книгами располагалось два дивана, а между ними небольшая столешница. Дальняя стена закрыта кухонной зоной с газовой плитой и столом перед ним, где можно поесть. А по правую руку выстроились двери в мастерскую, ванную и спальную комнату. Сняв куртку, я повесил ее на вешалку справа. 

— Присаживайся. Я пойду за грелкой. 

Пока она вешает свое пальто, я зашел в правую ближайшую дверь — в мастерскую. Я часто мерз, поэтому оставляю ее у рабочего стола. Она была компактной и легкой, но грела не хуже батарей. Я снял её с розетки, затем вернулся в зал. Балерина рассматривала книги на полке и патефон, который стоял на тумбе. 

— Есть пластинки? — спросила она. Подключив грелку к удлинителю, я поставил ее между диванами на максимальный режим. 

— Хочешь что-то спокойное или что-то бодрое? — спросил я, подойдя к ней за спину и открыл выдвижной ящик тумбы, где лежали все пластинки. Мы стояли слишком близко друг к другу, но ее это никак не смущало. Она прошла мимо меня, присела на диван у грелки и потерла ладонями. 

— Давай что-то медленное… чтобы раствориться, — протягивая слова, ответила она, подтягивая к себе ноги в промокших штанах. 

Я поставил сборник фортепианных композиций восьмидесятых. Мягкие ноты клавиш растворялись в воздухе, как снежинки. Тем временем балерина, не обращая на меня внимания, пыталась согреться. Я взял плед из соседнего шкафа, затем передал один ей. Наши руки снова соприкоснулись, но на этот раз они были теплыми. 

— Спасибо, — сказала она, приятным, тихим голосом, что согревает сильнее любой грелки. Я присел напротив, согревая руки и промокшие штаны. 

—Любишь антиквариат? 

— Не особо. Это отца. 

— Так это его дом?

— Был… Сейчас он мой.

— Повезло. Я вечно на чемоданах. Иногда хочется просто… куда-то вернуться, — сказала она, рассматривая полки шкафов и голые стены с вбитыми гвоздями, на которых раньше висели мамины картины. 

Её ответ, хоть и был простым, вызывал во мне неприятные чувства. Какой смысл в пустующем месте, где каждая вещь напоминает о прошлом, которое уже не вернуть. Будто живёшь с призраками воспоминаний, которые до сих пор бродят по дому. Семейные завтраки, создание игрушек с отцом, наблюдение за тем, как мама рисует картины — согревающее чувство стабильности и безопасности. Находясь в этом доме, сам становлюсь призраком без сознания и ощущения тела. Еще немного и потеряю связь с этим миром. 

— В доме нет смысла, если тебя никто не ждёт, — ответил я выводом своих размышлений. Балерина свободно облокотилась на диван, продолжая смотреть в сторону полок с папиными энциклопедиями про искусство.

— Таких еще нужно найти, — сказала она на выдохе. — Хорошие книги. Помогают тебе творить?

— Здесь её нет, — она посмотрела на меня в ожидании продолжения. — «История уродства». 

— В твоих работах оно как-то… не читается, — улыбнулась она. — Или ты считаешь милых зверушек — уродами?

— Смотря под каким углом смотреть, — ответил я, не углубляясь в эту тему. 

Девушка запрокинула набок промокшие волосы, затем оперлась на одну руку. 

— Так тебя вдохновляет уродство? 

Её хищный, одновременно тёплый взгляд устремился на меня. Волосы хаотично извивались на голове, что делало ее неряшливой и живой. Я не мог сконцентрироваться на ее вопросе, поэтому ответил что-то нейтральное. 

— Меня вдохновляет все, что выбивает из равновесия. Заставляет задуматься. 

— И что попадает в этот список? — она наклонилась вперед, продолжая смотреть на меня. Ее улыбка создавала легкость в общении, которой давно не было, когда не нужно думать о сказанных словах — они сами лились из меня. 

— Всё, что цепляет взгляд.

Тишина. Я вообще не знаю, о чём с ней поговорить. Точнее не хочу говорить, лишь смотреть на её светлое лицо, на котором сияют рубиновые глаза и черные тонкие брови, что огибали их. Я погрузился в транс, будто плыл по течению этого момента. Тихая музыка задавала плавный ритм под который танцует моё сердце. Теперь я точно растворился, перестав ощущать свое тело.

Вдруг она отвела взгляд. 

— А где ты обычно работаешь?

Ее взгляд пробежался по всем дверям, но остановился на той, откуда приносил грелку. Она вновь посмотрела на меня, подняла брови, будто что-то поняла. 

— Лучше не заходи.

— Почему? 

— Может разочаровать.

— Получается ты меня обманул? — наигранно сказала она. 

— Ладно, заглянешь одним глазом. Только обещай не пугаться.

Она обрадовалась, сложив вместе ладони, затем вздрогнула, потирая мокрые штаны. 

— Есть запасная одежда? — тихо спросила она. — Пока штаны не высохнут. 

— Сейчас найду.

Не до конца ощущая своё тело, я вскочил с места.

 — И футболку, кофту и носки, — умоляющим взглядом посмотрела на меня. — Выбери потеплее. Замерзаю. 

Я направился в комнату — дальняя дверь с той же стороны, что и мастерская. Включив свет, залез в шкаф набитый скомканной одежды. Среди этого хаоса было трудно выбрать то, что ей подойдет. Взгляд размыт, будто я только что проснулся. 

Я бросил всю одежду на кровать, чтобы найти полный комплект, но руки не хотели слушаться, словно всё тело окунули в тёплую воду, после которой расслабилась каждая мышца. Взгляд бегал, не мог ухватиться за что-то одно. Если не возьму первое попавшееся, надолго здесь застряну. Пусть сама выберет. Схватив все в кучу, я направился в зал, где ждала балерина. 

Но ее здесь не оказалось. Все комнаты оказались пусты, а на вешалке не было её пальто. Лишь дверь в студию была приоткрыта, а на полу виднелись мокрые следы. 

Я оставил одежду на диване и направился в мастерскую… Со статуй была сброшена ткань, а в центре стояло уродливое подобие балерины. Она видела? Я же просил не заходить. Ей явно не понравилось, раз уж ушла. 

Я ударил холодную стену, ощутив тепло руки. Зачем сказал, что работаю над статуей? Я выбежал к выходу магазина. Осмотрел улицу — её нет. 

Вся жизнь внутри меня превратилась в выжженную землю — вместо лесов и полей осталась лишь пыль. Запах гари всё ещё витал в воздухе, а внутри не было ничего, кроме ожогов, которые ныли от холодного ветра. 

Шум дождевой стены. Сияние необъятных луж. Грязь. Всё это — сплошная ошибка. Вымысел. Этого никогда не было. Оно лишь осталось в дальних уголках памяти. 

Зачем она так поступила? 

Я закрыл дверь на ключ, затем упал на пол. Что пошло не так? Неужели не найдется человека, который сможет принять меня и мое искусство. Неудивительно. Скоро магазин согнется под давлением критики. Остаётся только продать его и пуститься в кочевничество — на поиски прибежища для таких же изгоев, как я. 

Пол был таким же холодным и грязным, как всегда, что создавало уют и ощущение, что я на своём месте. Я устал пытаться менять что-либо. Даже злость на себя и балерину не помогает сделать хоть что-то, что дало бы мне временное облегчение. 

Хочу укрыться от всего. В своих снах. 

Стуки дождя играли музыку грусти, пока я пытался перестать мысленно чувствовать свое тело. Отрывистые стуки стали громче, затем пропали. Дождь? Лежа на холодном, сыпучем песке, с каждой секундой проваливаюсь вниз, укрываясь от дождя, капли которого прожигали моё тело. Но дождь усилился и не прекращался. 

Приглушенно услышал женский голос. Он был чем-то знаком и вызывал приятные чувства. Не в силах терпеть, я приподнял голову. Сквозь яркий свет фонарей я увидел девушку с промокшими белоснежными волосами. Они свисали, как ветки молодой ивы, укрывая лицо от опасности. 

Мила? 

Пошатываясь, поднялся на ноги и приблизился к двери, чтобы разглядеть лицо через капли воды. Она протерла стекло и улыбнулась, сдерживая боль в глазах, повторила мое имя. 

На ее утонченном, с детскими чертами, лице красовались глубокие карие глаза, еле заметные светлые брови смыкались друг к другу, а воздушные губы дрожали от холода. 

В ее голосе читалась радость и сожаление. Это точно Мила. 

Все обиды покинули меня. Перед глазами пролетали отрывочные образы теплого прошлого. Тело дернулось, как после кислого лимона, а живот закипел, поднимая жар по груди до самой головы. 

С надеждой она продолжала смотреть на меня, указывая на ручку двери. Я резко повернул ключ, и за секунду оказался в холодных объятиях. Её сумка упала. 

Одежда впитала всю ее влагу, а мокрые волосы уперлись мне в нос. Её запах не изменился — такой же сладкий, вишнёвый. Сделав вдох, словно оказался во времена, когда мы были вместе. Ее дрожащие руки крепко вцепились в мою спину. 

— Прости… Прости меня, — она тонула… тонула в эмоциях и слезах.

Наши губы слились в теплый поцелуй. На языке остался вишневый вкус, сочный, он раскрывается в движении. Руки исследуют давно забытые места: изгибы талии, что плавно переходят в грудь, а спина извилисто вливается в маленькую шею с мокрыми волосами. Дыхание участилось. Проглатывая свежий воздух, еще сильнее разгоняю внутренний огонь. Ее ногти впиваются в шею, грудью прижимается ко мне, ощущаю сердцебиение. 

Не хочу открывать глаза — сон может закончиться. Такой первобытный — смесь забытых животных образов и инстинктов, как будто мы вспоминали себя заново. Забыли обо всех проблемах, о мире, о себе. 

Только это мгновение было реальным — тонкое, телесное… хрупкое.