Глава 17.2
Напоминание: чем закончилась глава 16.
Люциан с отцом прибыли в замок Арвенхольдов и успешно продемонстрировали герцогу Годфриду светильники: «Ильичи» осветили зал, «Берёзки» получили капитаны, а «Яблочко» залило своды дневным светом. Люциан передал чертежи «Светланы» как свадебный дар и технологию для производства.
Состоялась первая личная встреча с Ариадной. В финале появился гонец с вестью о нападении «Чёрного Солнца» у Чёрного ручья. Люциан предложил испытать боевую установку «Катюша» на реальном враге. Герцог, впечатлённый, но полный сомнений, дал согласие на вылазку на рассвете.
Глава 17: Ночь перед огнём.
После ухода герцога в Зале Совета повисла та тишина, что гуще любых слов. Она была плотной, вязкой, как смола, и давила на уши сильнее любого шума. Придворные и капитаны, только что ахавшие над световым чудом, теперь расходились быстрыми, бесшумными шагами, стараясь не встретиться взглядами ни с графом Каэланом, ни тем более с его семилетним сыном. Весть о «Чёрном Солнце» перевесила всё — даже магический свет.
Тишину нарушил рыцарь Эндрю. Племянник герцога, мужчина лет двадцати пяти с цепким взглядом человека, привыкшего видеть смерть не на турнирных копьях, а в настоящем бою, подошёл к Люциану вплотную. Он смотрел не сверху вниз, как на ребёнка, а прямо — как на равного.
«Юный граф. Мы выступаем на рассвете. До первого часа ночи я должен знать план, состав отряда, экипировку и что именно представляет собой ваша… «Катюша». Мои люди сейчас в конюшнях и оружейной, готовят снаряжение. Где будем совещаться?»
Люциан почувствовал, как за его спиной неслышно выпрямляется Селина. Она не произнесла ни слова, но её поза — чуть выдвинутое вперёд плечо, рука, расслабленно лежащая на поясе, где под одеждой угадывался нож, — говорила яснее любых клятв. «Я с ним. И если ты, рыцарь, представляешь угрозу, тебе придётся иметь дело со мной».
«В отведённых нам покоях, рыцарь Эндрю, — ответил Люциан, сохраняя спокойствие, которого от него никто не ждал. — Отец, вы с нами?»
Каэлан, всё ещё бледный после новостей о тёмных магах, но внешне собранный и спокойный, кивнул. Ему сорок пять, он опытный политик и умеет держать лицо. «Я обеспечу политическое прикрытие. И буду держать герцога в курсе… в нужном ключе. Если понадобится отвлечь внимание или сгладить острые углы — я рядом».
Их проводили в гостевые апартаменты в западной башне — те самые, откуда открывался вид на внутренний двор и восточную стену. Комнаты были аскетичными до суровости: каменные стены, узкие бойницы вместо окон, грубая мебель, но чистое бельё и горящий камин. Здесь не привыкли к роскоши. Здесь готовились к войне.
Пока слуги вносили тяжёлые сундуки, обитые железом, Люциан отдал первые распоряжения тоном, не терпящим возражений.
«Селина, принеси из большого сундука с красной меткой ящик с чертежами «Катюши» и журнал испытаний. Отец, нам нужен стол и хороший свет».
Селина метнулась к сундукам быстрее, чем кто-либо из слуг успел бы моргнуть. Через минуту на грубом дубовом столе, покрытом пятнами от пролитого вина и царапинами от мечей, был развёрнут подробный чертёж установки. Эндрю склонился над ним, его палец, загрубевший от постоянного держания меча, осторожно водил по линиям, стараясь не порвать тонкий пергамент.
«Стрельба залпом… шестью световыми сгустками… — бормотал он, вчитываясь в пометки на полях, сделанные мелким, аккуратным почерком Люциана. — Дальность?»
«До трёхсот шагов с эффективным поражением, — отчеканил Люциан, словно на экзамене магистру Элрону. — Заряжается волей оператора, но требует времени на концентрацию между залпами. Минимальная пауза — около минуты, если оператор один. Если двое и они обучены синхронной работе — можно сократить до тридцати ударов сердца. Это не арбалет, который перезаряжают ногами. Это орудие позиционного сдерживания и уничтожения скоплений противника».
«Уязвимость?»
«
Оператор во время концентрации неподвижен и не видит ничего вокруг, кроме цели. И нужен чёткий обзор. В густом лесу эффективность падает ниже плинтуса. Проще факелами кидаться.
Эндрю хмыкнул, оценив незнакомое слово «плинтус» как местное ругательство. Он выпрямился, и в его глазах загорелся тот азарт тактика, который отличает хорошего командира от простого рубаки.
«Значит, нам нужно выманить их на открытое пространство. К Чёрному ручью подступает старая вырубка. Лет пять назад там лес рубили на стройку, а потом забросили. Сейчас там поляна шагов двести в поперечнике, поросшая молодым кустарником. Если мы встанем с той стороны, откуда ветер тянет на них, они нас не учуют. А если у них там маги… — он поморщился. — Тьма не пахнет, но чутьё у тварей острое».
Он взял кусочек угля со стола и начал набрасывать на чистом пергаменте схему местности, объясняя расстановку сил. Люциан слушал, затаив дыхание. Здесь не было места его прошлому миру с интернетом и маршрутками Ижевска. Была суровая реальность этого мира: мрак, магия, сталь и люди, готовые умереть за клочок земли. Его роль свелась к роли артиллериста. И, как ни странно, он был согласен. Это было честнее, чем торговать подержанными автомобилями, чем он занимался в прошлой жизни.
Пока они углублялись в детали — где поставить «Катюшу», как организовать отход, кто прикрывает фланги, — дверь в покои тихо приоткрылась. На пороге стояла Ариадна.
Она была в тёмно-синем домашнем платье, поверх которого накинула тёплую шаль — в каменных коридорах замка гуляли сквозняки. В руках девочка держала небольшой деревянный поднос, на котором стояли глиняный кувшин, от которого шёл пряный пар, и две тяжёлые кружки. За её спиной, как строгая тень, маячила гувернантка — пожилая женщина с лицом, выражавшим полное неодобрение происходящему.
«Прошу прощения за вторжение, — голосок Ариадны был едва слышен в гуле камина и скрипе пера Эндрю по пергаменту. — Отец сказал… что вам предстоит трудная ночь. Я… мы принесли тёплого вина с мёдом и пряностями. Чтобы согреться перед… перед выходом».
Селина, стоявшая у стены с отсутствующим видом, вдруг ожила. Она оценивающе сощурилась, глядя на Ариадну, и в её глазах мелькнуло что-то вроде кошачьего любопытства. «Эта маленькая леди пришла не просто так».
Каэлан, старый лис, понимающе улыбнувшись, мгновенно сделал шаг к гувернантке, заслоняя собой дверной проём и начиная оживлённый разговор о погоде на завтра, о том, не замёрзнут ли розы в герцогском саду, и о прочих совершенно неважных вещах. Гувернантка, не ожидавшая такого натиска от важного гостя, растерялась и позволила увести себя на пару шагов в коридор.
Люциан подошёл к Ариадне. «Это очень любезно с вашей стороны, леди Ариадна. Как раз кстати».
Она поставила поднос на краешек стола, подальше от чертежей, и её тонкие пальцы чуть дрожали, когда она поправляла кружки. «Я слышала… про Чёрный ручей. И про то, что вы… вы туда идёте». Она подняла на него глаза — большие, синие, в их глубине плескалась не детская, а вполне взрослая, горькая тревога. «Это опасно. Очень опасно».
«Это необходимо, — мягко сказал он, беря кувшин и разливая пряное вино по кружкам. Пар поднимался к потолку, пахло корицей, гвоздикой и чем-то ещё, что он не мог опознать. Первую кружку он протянул ей. — Иногда, чтобы защитить что-то светлое, нужно сначала разобраться с тьмой. Ваш отец понимает это лучше многих. Он всю жизнь этим занимается».
Она взяла кружку обеими руками, грея ладони. Их пальцы слегка коснулись — случайно или нет, он не понял. «Вы говорите не как мальчик. Совсем. Я читала ваши письма, но… это другое. Вживую».
«А вы держитесь не как девочка, которую просто оставили в неведении за высокими стенами, — парировал он. — Вы пришли сюда, в комнату, полную чужих мужчин, где обсуждают войну, только чтобы поддержать тех, кто идёт на риск. По-моему, это и есть мужество. Не в громких словах на турнирах, а в тихих поступках, о которых никто не узнает».
Она покраснела до корней волос и потупила взгляд, но уже не от страха или стеснения, а от смущения перед такой неожиданной похвалой. «Тогда… пожалуйста, вернитесь. Со всеми». Она быстро взглянула на Эндрю, который делал вид, что увлечённо изучает трещину в потолке, на Селину, застывшую статуей, и снова на Люциана. «Все вы должны вернуться. Дядя Эндрю… он хороший. Он учил меня стрелять из арбалета. Мама не знает, а он учил. Тайком.
Чтобы я могла защитить себя, если… если вдруг.
«Мы постараемся, — пообещал Люциан. И затем, понизив голос почти до шёпота, добавил: — А когда вернёмся, вы покажете мне ту розу, что растёт в вашем саду и никак не хочет цвести? В вашем последнем письме вы писали, что она капризничает и не даёт бутонов. Я, может быть, придумаю, как её подкормить. У меня есть кое-какие идеи… из одной далёкой северной страны».
Удивление мелькнуло в её глазах, затем сменилось тёплой, светлой искоркой, которая осветила всё её лицо. Она кивнула, боясь расплакаться от нахлынувших чувств. «Да. Обязательно. Я… я буду ждать».
Она ушла так же тихо, как появилась, забрав с собой гувернантку, которую Каэлан отпустил с поклоном и обещанием непременно обсудить розы завтра за завтраком.
После её ухода в комнате снова воцарилась деловая атмосфера, но теперь в ней чувствовалась какая-то иная, более глубокая ответственность. Дело было не только в политике и союзе домов. Дело было в человеке, который ждал.
План утвердили окончательно. Отряд: Эндрю, пятеро его проверенных бойцов (все без семьи, все с боевым опытом), Люциан, Селина и двое слуг-оружейников, обученных обращению со световыми устройствами. «Катюшу» решено было везти на специальной одноосной тележке, сконструированной так, чтобы её можно было быстро развернуть и замаскировать ветками.
Когда всё было решено, и Эндрю ушёл отдавать последние указания своим людям, в комнате остались только свои. Каэлан подошёл к сыну, положил тяжёлую руку ему на плечо. Рука чуть дрожала.
«Ты уверен, Люциан? Последний шанс отступить — сказать, что устройство не готово, что нужны ещё испытания. Я найду слова. Герцог поймёт. Он воин, он знает цену ошибкам».
Люциан покачал головой, глядя в огонь камина. «Нет, отец. Отступать сейчас — значит показать слабость. А слабости здесь не прощают никому, тем более детям, которые суют нос в дела взрослых. Мы либо завоюем себе место за столом сильных уже сегодня, либо навсегда останемся просителями, которых терпят, но не уважают. Я не хочу так жить. Ни для себя, ни для вас, ни для мамы. Ни для неё». Он кивнул в сторону двери, за которой скрылась Ариадна.
«Я ненавижу эту твою взрослую логику, когда она применяется к моему семилетнему сыну, — с горькой, вымученной нежностью сказал Каэлан. Он притянул Люциана к себе, обнял крепко, на мгновение. — Но ты прав. Чтоб тебя, ты всегда прав. Боги, храни тебя сегодня. И Селину храни. И всех».
Поздней ночью, когда замок погрузился в тревожный сон, Люциан не спал. Он сидел на широком подоконнике узкого окна-бойницы, поджав ноги, и всматривался в непроглядную тьму за стенами. Где-то там, на востоке, за лесами и полями, уже маячил призрак Чёрного ручья. Место, где завтра решится его судьба.
К нему бесшумно, как тень, подсела Селина. Она завернулась в свой потрёпанный, видавший виды плащ, пахнущий дымом, лесом и ещё чем-то диким.
«Не спит хозяин?»
«Продумываю варианты. Все возможные сценарии. А ты почему не спишь?»
«Какая разница. Я всё равно буду рядом. Спать можно и потом, когда всё кончится». Она помолчала, глядя в ту же тьму. «Если эта штука «Катюша» не сработает или сломается… у меня нож всегда срабатывает. И я умею подкрадываться. Эти тёмные, они люди? Или нелюди?»
«Люди. Маги, но люди».
«Значит, горло у них такое же мягкое, как у всех», — философски заметила Селина. Ни тени сомнения или страха в голосе.
«Спасибо, Селина».
«За что? За то, что кормишь и не бьёшь? Это мало. Меня и раньше кормили, только потом били. А ты… — она запнулась, подбирая слова, которых в её дикарском лексиконе просто не существовало. — Ты дал дело. Цель. Чтобы не просто выживать, а чтобы… чтобы было зачем. Это больше, чем еда». Она помолчала, потом добавила совсем тихо, почти неслышно: «Ты — мой вожак. Вожаков защищают. Всё просто».
Люциан кивнул, не находя слов в ответ. В этом чужом, порой враждебном мире, со всей его магией, политикой, интригами и тёмными сектами, эта дикарская, первобытная, но абсолютно чистая верность была, пожалуй, самым ценным, что у него появилось. Это стоило больше любого технологического прорыва.
Первый, ещё робкий луч рассвета начал размывать чернильную черноту неба на востоке. Там, за горизонтом, невидимое солнце поднималось, чтобы осветить этот день — день, который мог стать либо триумфом, либо катастрофой. Внизу, во внутреннем дворе, зазвякали подковы по камню, зашелестели шаги, зазвучали приглушённые голоса. Люди готовились.
Люциан спрыгнул с подоконника, чувствуя, как холодок решимости и предбоевой азарт сковывают внутреннюю дрожь. Сегодня его теории, чертежи и расчёты должны были пройти проверку самым суровым экзаменатором — реальностью. Кровью и железом.
Он взглянул на Селину — она уже была на ногах, подхватывая свой неизменный нож и маленький дорожный мешочек. На отца, стоявшего в дверях спальни с лицом, на котором гордость и отчаянный страх боролись, не в силах победить друг друга.
«Пошли, — сказал Люциан, поправляя тёплую куртку, под которой прятал несколько «Звёздочек» — личных амулетов-светильников. — Пора зажигать свет. Тот, что по-настоящему жжётся».
Он шагнул за порог. Внизу ждала неизвестность.