Напускная важность бессильна перед тем, чему суждено сбыться.

— До чего же это трогательно! Получается, ты восемьсот лет скитался по свету, нося в себе чувства, которые так и не смог высказать?! Какая невероятная сила любви! Это превосходит всё, что я могла себе представить!

Это происходило за несколько часов до того, как Заган столкнулся с армией нефилимов — примерно в то время, когда Барбатос, Бегемот и Левиафан сеяли хаос в её рядах.

“Почему она такая... неутомимая?..”

Устройство, сдерживающее Чародейку Гремори, работало исправно. Окаменение постепенно распространялось по всему её телу. Оно уже захватило половину лица. Не затронутыми оставались лишь один глаз и рот. Даже просто дышать ей сейчас должно было стоить огромных усилий, не говоря уже о разговорах. И всё же с момента пробуждения она болтала без умолку. Более того, всё это время она комментировала воспоминания Шер-Хана, которые, судя по всему, просачивались через Печать Архидемона. Внутри него поднималось какое-то непонятное смущение, от которого хотелось стыдливо прикрыть лицо. За все восемьсот лет жизни он никогда не испытывал ничего подобного.

— Эм... Может... уже помолчишь?..

— Ки-хи-хи! Неужели ты смущаешься, Архидемон? Ты, который за восемьсот лет успел совершить всё возможное добро и зло? Кто бы мог подумать, что ты покажешь мне такую очаровательную реакцию. Чего ты собираешься достичь, угощая меня такими деликатесами?

— Нет... Я хотел сказать... мои подчинённые... выглядят растерянными... Так что... хотелось бы… чтобы ты говорила потише…

Тело Короля Тигра уже невозможно было восстановить даже магией. Даже простейшее заклинание требовало от него огромных усилий. А из-за этого нескончаемого шума он не мог как следует отдавать телепатические приказы растерянным нефилимам. Гремори этого, вероятно, даже не замечала, но именно она во многом способствовала хаосу, охватывавшему его армию. И вдобавок ко всему она оставалась заложницей. Убить её он не мог. По идее, к этому моменту она уже должна была полностью обратиться в камень, но почему-то процесс шёл невероятно медленно.

Сейчас эта женщина не могла использовать магию. Зловещее Око Балора тоже требовало маны, а значит, его она тоже не могла применить. Это были факты. Но если так, неужели она действительно сдерживает окаменение и продолжает так бодро болтать исключительно благодаря силе воли? Эта мысль пугала куда сильнее любой угрозы со стороны Архидемонов.

“Спаси меня, Бифронс…”

Похоже, Шер-Хан не мог с ней совладать. Обратиться за помощью ему было не к кому, и потому он невольно взмолился к Бифронсу. Даже когда на него напал Андреалфус, он ни у кого не просил поддержки, но нынешняя ситуация заставляла его желать именно этого. Впервые в жизни он хотел помощи от другого человека.

И словно в ответ, спасение пришло, откуда не ждали. Двери с оглушительным грохотом распахнулись и нефилимы, стоявшие на страже, влетели внутрь помещения. Их искалеченные тела тяжело рухнули на пол. Проверять, живы ли они, не имело смысла.

— Ты вернёшь мне мисс Гремори.

В комнату величественно вошёл леонин с чёрной гривой. Увидя своего старого врага, пылающего яростью, сердце Шер-Хана внезапно наполнилось облегчением.

— Кимарис! Ты... пришёл за мной? — непроизвольно вырвалось у него.

— А?.. Подожди... Почему ты выглядишь таким счастливым?

Кимарис застыл в полном недоумении. Ничего подобного он не ожидал. Но назвать происходящее просто неожиданностью было бы слишком большим упрощением. События уже два или три раза превзошли самые безумные его ожидания. Ситуация давно вышла за пределы того, что он был способен понять. Он пришёл спасать женщину, которую любил, а в итоге обнаружил её в прекрасном настроении, тогда как похититель сидел, закрыв лицо руками, будто из последних сил сдерживая слёзы.

Когда Кимарис входил в комнату, его взгляд был полон ярости. Теперь же в нём смешалось столько чувств, что он сам не понимал, что испытывает. Гнев? Смех? Сочувствие? И самое главное — он не знал, на кого следует направить эти чувства. В конце концов он лишь обречённо вздохнул. В каком-то смысле это было неизбежно. Скорее он осознал, насколько потерял самообладание, раз даже не допустил возможности, что всё будет именно так. Немного успокоившись, он наконец перевёл взгляд на заточённую в глубине комнаты Гремори.

— Мргх, Кимарис? — недовольно пробурчала она. — Я сейчас занята. Унннгх. Видишь ли, я напрямую подключена к воспоминаниям Архидемона. Меня буквально переполняет невиданная сила любви!

Шер-Хан по-прежнему не понимал ни слова из того, что она говорила. А вот Кимарис, напротив, прижал руку ко лбу так, словно понимал слишком хорошо.

— Эм... я думал, что вас похитили, — сказал Кимарис, — поэтому... я очень переживал.

— А? Похитили? Меня? — удивлённо моргнула Гремори. На мгновение она растерялась, но затем внезапно будто что-то поняла. — Ах да... Точно. Меня похитили. Просто меня здесь принимают с таким гостеприимством, что я совсем забыла об этом.

Похоже, она вообще не воспринимала себя пленницей. Гремори демонстративно кашлянула, словно желая замять тему, а затем пробормотала с напускной гордостью:

— Х-хмф... Твои переживания совершенно излишни. За кого ты меня принимаешь? Из такого казуса я и сама выберусь.

Шер-Хан внезапно прижал руку к животу, вдруг почувствовав боль. Не в силах больше смотреть на Архидемона, Кимарис виновато прижал уши.

— Эм... Похоже, мисс Гремори совсем забыла о хороших манерах. Прошу прощения.

— Не надо... Это ведь я... её похитил...

— Но, кажется, ты обращался с ней довольно хорошо, так что...

— Чего?! — возмутилась Гремори. — Я тут наполовину в камень превратилась! А ману из меня высасывают с такой силой, что мне кажется, я вот-вот умру!

— Но... насколько я понимаю, эта штука одновременно поддерживает вас в живых, так что…

Шер-Хан был виновником охоты на редкие виды, но одновременно он был тем самым магом, который обучил Шакса искусству исцеления. Каковы бы ни были остальные функции устройства, прежде всего оно сохраняло Гремори жизнь. Рана, нанесённая Андреалфусом, была смертельной, и магия восстанавливала её слишком медленно. Состояние Гремори оставалось настолько тяжёлым, что она могла умереть раньше, чем успеет исцелиться. Поэтому всё это время лечение поддерживало её буквально на грани жизни и смерти. Окаменение было лишь частью этого процесса.

Настроение момента оказалось безнадёжно испорчено. Но Шер-Хан и не собирался сражаться с Кимарисом. Глубоко вдохнув и решив, что не имеет права выглядеть настолько жалко перед своим врагом, Король Тигр сразу перешёл к делу.

— Давай... заключим сделку... Кимарис.

— Д-да. Я так и думал, что этим закончится. Говори.

Теперь Шер-Хан понимал отчаяние Бифронса. Тот должен был ненавидеть его. Поэтому сочувствие — а то и жалость — в глазах маленького Архидемона причиняли невыносимую боль. Шер-Хан бы предпочёл этому любые оскорбления. И всё же впервые со времён смерти Данталион ему всерьёз захотелось заплакать.

Но Король Тигр всё же собрал остатки воли и поднял палец. Перед Кимарисом всплыли восемь лезвий, похожих на кинжалы. Нет, это были не клинки… Это были когти. И Кимарис, и даже Гремори широко открыли глаза. Они сразу поняли, что видят перед собой.

— Чар-Когти... Сила... которую ты когда-то создал... чтобы отомстить мне.

Это была та самая сила, которую Кимарис однажды отдал Шер-Хану в рамках сделки. Когда-то когтей было десять, но два уже были использованы. Это произошло около семидесяти лет назад. Тогда Кимарис был ещё ребёнком. Шер-Хан притворялся его другом, а потом уничтожил его деревню прямо у него на глазах. С того дня Король Тигр стал его заклятым врагом.

— Когда я был чудовищем, эти когти были символом моей силы... — глухо произнёс Кимарис. — Ты уничтожил всю мою деревню и оставил меня в живых только ради того, чтобы я их проявил.

— Именно.

Увидев гибель родного селения, Кимарис обезумел от ненависти и сам превратился в чудовище.

— Из-за редкого атавизма во мне сильнее, чем в ком-либо другом, проявилась кровь древних львов... И моя ненависть к тебе позволила этой силе полностью раскрыться.

— Верно…

Кровь древних львов была одним из важнейших компонентов Азазеля, которого так жаждал получить Шер-Хан. Чтобы довести её до совершенства, потребовались бесчисленные жертвы. Превратившись в чудовище и искупавшись в крови тысяч людей, Кимарис полностью пробудил Чар-Когти.

— А когда эта сила пробудилась, ты её украл.

— Именно так.

Кимарис был не единственной жертвой этого плана. Совсем недавно, уничтожив деревню кат-ши, Шер-Хан тоже оставил в живых одного-единственного ребёнка с особенно сильной кровью. Пятьсот лет назад он проклинал представителей редких рас с выдающейся родословной, обрекая их на невыносимые мучения. Однако этот метод оказался слишком ненадёжным. Поэтому с тех пор он перешёл к другому способу — оставлять единственного выжившего.

Раны, нанесённые Чар-Когтями, невозможно было исцелить. Когда Гремори остановила буйство Кимариса, её тело было изодрано именно этими когтями. Несмотря на это, ужасающая ведьма вела себя так, будто ничего особенного не произошло. Она вернула Кимарису человечность, окружила его любовью и обучила всему, что знала сама. А затем, десять лет назад, наконец рухнула под тяжестью накопленных повреждений. Для Шер-Хана это стало настоящим подарком. В обмен на Чар-Когти он спас Гремори. Насколько же унизительно было для Кимариса увидеть, как сила, которую он создал ради мести своему заклятому врагу, оказалась отнята у него? Даже сейчас от одного воспоминания об этом в его жилах вскипала ярость.

“Жизнь Кимариса во многом напоминает мою собственную.”

В детстве Кимарис постоянно лез в драки, которые были ему не по силам, и доставлял окружающим бесконечные неприятности. Однако по сравнению с тем, каким был сам Шер-Хан в юности, это ещё считалось вполне нормальным поведением. Возможно, именно поэтому он когда-то испытывал к мальчишке определённую симпатию. Вот только он никак не ожидал, что Кимариса тоже в итоге спасёт ведьма.

“Пожалуй, мы всё же не настолько похожи.”

Главное различие заключалось в том, что для Кимариса ещё не настало время оплакивать ведьму, которую он любил.

— Используй их... чтобы... убить... Архидемона Загана, — произнёс Шер-Хан, протягивая Чар-Когти. — Если сделаешь это... я спасу... эту женщину. Та же... сделка... что и прежде.

То же самое унижение. Ненависть Кимариса к Шер-Хану превосходила его преданность Загану. По крайней мере, так должно было быть.

— Всё будет хорошо, мисс Гремори, — сказал Кимарис, прикрыв глаза с ностальгической улыбкой. — На этот раз я не совершу глупостей.

Шер-Хан бросил взгляд на Гремори. Её шумный рот уже превратился в камень. Двигаться мог лишь один-единственный глаз.

— Всё будет хорошо, обещаю, — с улыбкой повторил Кимарис. — Пожалуйста, не беспокойтесь. Доверьтесь мне, человеку, которому вы подарили свою любовь. И доверьтесь нашему королю.

Дошли ли его слова до неё — сказать было невозможно. Словно исчерпав последние остатки сил, ужасающая ведьма окончательно обратилась в камень. За восемьсот лет своей жизни мага Шер-Хан ещё никогда не чувствовал себя настолько загнанным в угол, как после встречи с ней. Никакой катастрофы не произошло, но впервые всё, что прежде разворачивалось в точности по его замыслу, заметно отклонилось от намеченного пути.

— Не волнуйся. Я вложу все силы в сражение с сэром Заганом, — сказал Кимарис, принимая Чар-Когти. — Даже если я убью тебя прямо сейчас, я всё равно не смогу исцелить мисс Гремори. Поэтому у меня нет выбора, кроме как подчиниться твоим условиям.

Кимарис собирался бросить вызов Загану — именно так, как и рассчитывал Шер-Хан. Однако это не было его истинным желанием. Чар-Когти питались ненавистью, и поэтому в нынешнем состоянии Кимарис не смог бы даже коснуться Загана. До этого момента всё складывалось идеально, но поведение Гремори вернуло Кимариса в чувство. А ведь в замыслах Шер-Хана ему ещё отводилась важная роль. И это серьёзно нарушало весь план. Уже собираясь уходить, Кимарис вдруг остановился и напоследок произнёс:

— Ах да. Похоже, ты считаешь, что видишь во мне самого себя. Но, если спросить меня, человек, который понимает тебя лучше всех, — это мой господин.

Кимарис разглядел его истинную сущность, но что означали эти слова? Каким образом Заган вообще мог понимать Шер-Хана? Оставшись в одиночестве на своём троне, Король Тигров погрузился в тревожные размышления, а в его сердце нарастало беспокойство из-за растущей горы вопросов.