Побочная история 1. K и Карен (8)

— Что…

В ушах зазвенело, звучал пронзительный писк. Подступила тошнота.

— Что вы делаете!

Я кинулась к матери, чтобы остановить её. Она снова занесла нож над Гилбертом. Схватила её за обе руки. Двигаясь, я чувствовала себя будто в кошмаре, в вязком сне. Мать закричала, яростно вырываясь:

— Пусти! Пусти! Я должна принести Гилберта в жертву! Только тогда наш Норман исцелится! Если Гилберт пожертвует собой, Норман выздоровеет — так сказал исполнитель!

— Что вы такое говорите?! Разве можно вылечить человека, съев чей-то глаз?!

— Нет! Нет, нет, нет!

Мать с неведомой силой оттолкнула меня. Из-за этого я потеряла равновесие и сильно ударилась об алтарь.

Потирая ноющую поясницу, подняла голову и увидела, как мать, оступившись, падает назад. С высокой трибуны прямо вниз.

— …Мама?

Слышится хруст, будто ломается что-то хрупкое.

— Ма… мама.

Нет. Этого не может быть. Я ослышалась. Мама ведь просто плачет там, внизу, от горя и ужаса. Сейчас я подойду, успокою её…

Я шатаясь спустилась с возвышения. На полу, в растекающейся луже крови, лежала мать. Голова вывернута под неестественным углом.

— Мама?

Я опустилась рядом, протянула руки, пыталась осторожно повернуть её шею, выпрямить. Напрасно. Она больше не двигалась.

— А… А-а…

Нет. Нет, нет, нет… Так не должно быть. Этого не должно было случиться.

Мама. Мама, мама… Почему вы так лежите? Вставайте. Пол грязный, я всё сейчас вытру…

— Мариан?

Кто-то позвал мать. Голос отца.

Я обернулась на звук и увидела, как он вбегает в помещение. На лице — ужас. Не знаю почему, но из моих уст вырвался смех.

— Что… что это такое…

Не делайте такое лицо, отец. Мама просто устала. Она ведь всё это время мучилась из-за болезни Нормана… Немного отдохнёт и всё будет хорошо. А я пока тут всё приберу…

Взгляд отца скользнул по залу: по телам, по залитому кровью топору, по мне, измазанной кровью. Потом снова на мать. Его лицо налилось красным.

Та самая рука, что когда-то ласково гладила меня по голове, теперь дрожала, указывая в меня пальцем.

— Ты! Ты это сделала?!

В тот миг…

Бах!

Незнакомый разрывной звук потряс барабанные перепонки. Голова отца дёрнулась, и из виска хлынула кровь. С широко раскрытыми глазами он рухнул на бок.

Я не понимала. Совсем не понимала, что произошло.

— Хаа…

Смешанный с болью и отвращением вздох. Кто-то вышел из-за двери. Шаткая походка, лицо белое, как у мертвеца.

— …Они умерли?

Норман, опираясь рукой с револьвером о стену, тяжело дышал. Я не смогла ответить.

Почему? Почему Норман… убил отца?

— Прости.

Он вдруг извинился. Из-за темноты я не могла разглядеть его глаза, но казалось, он смотрел прямо на меня.

— …Ты видишь?

— Пока да. Только смутные силуэты. Но скоро станет хуже.

Он, нащупывая, опустился рядом с телом отца. Затем губы задрожали, он слабо улыбнулся. Улыбка, точно как у Гилберта.

— Мама тоже… умерла, да?

— Что?

— Я слышал звук. Наверное, хорошо, что мне не пришлось отправлять её самому.

— Что ты…

— Сектанты… Что с ними стало? Хотя нет, не отвечай. Что бы ни было — главное, что вы с Гилбертом живы. Этого достаточно.

Я не понимала ни слова. Всё происходящее казалось бредом.

Я уставилась на револьвер в его руке — оружие, из которого он застрелил отца.

Он, опустив глаза, тихо продолжил:

— Кэрен. Сейчас послушай меня внимательно.

— Что…

— Сегодня я собирался покончить со всем этим. Здесь. Вместе с мамой и отцом.

— Что?

Я вскочила. «Покончить» — как это? Хотела подойти, но Норман поднял руку, останавливая меня.

— Я знаю, что они сделали. Знаю, какие ужасные вещи совершили ради меня. Но, Кэрен… я уже «поел».

— Что ты… сказал?

— Тот исполнитель… он накормил меня этим. Вот почему мама и отец подчинились ему без остатка. И только тогда я понял, что происходит в нашем доме.

Мне показалось, что я глупейший человек на свете. Я стояла, не в силах отвести взгляд, пока Норман усмехался сквозь слёзы.

— Они уже переступили черту. Я тоже. И я не могу простить их за то, что из-за этого чёртового культа они хотели убить Гилберта. Поэтому, Кэрен…

Он поднял револьвер и прижал дуло к своему виску.

— Всё, что произошло сегодня, — сделал я. Только я.

— Норман.

— Уезжай с Гилбертом. Забудь всё. Живите счастливо, вдвоём. Поняла?

— Норман!

— Прости. Если бы я раньше пришёл в себя…

Я хотела закричать «нет». Сказать ему, что он не обязан всё это тащить на себе.

— Я люблю тебя, моя младшая. И скажи Гилберту, что старший брат тоже очень его любит.

Но на его плечах по-прежнему лежал слишком тяжёлый груз.

— Не смей!

Мои слова… так и не дошли до него.

Выстрел.

Тело Нормана рухнуло в объятия отца.

Тишина. Ни звука, ни движения.

Только запах крови и пороха держался рядом со мной.

— …Жить с Гилбертом счастливо?

Норман не знал. Не знал, каким чудовищем я стала. Что я — такое же чудовище, как исполнитель Грегор. Что я перешла черту куда страшнее, чем мама, отец или он сам.

Норман… Мой надёжный и гордый старший брат.

Прости, слишком поздно.

— Я… не могу жить с Гилбертом…

Я оглядела залитую кровью капеллу.

Трупы. И ещё трупы.

Красный сад, созданный руками самого ужасного убийцы.

Я знала, что должна делать ради будущего Гилберта.

Я собрала тела матери, отца и Нормана вместе, уложила аккуратно, поправила одежду и укрыла белыми полотнами.

Взяла топор и поднялась наверх. Обошла особняк — вдруг где-то прячутся ещё последователи. К счастью, никого.

Когда вернулась в капеллу, Гилберт уже очнулся. Лежал под трибуной, испуганно глядя на меня.

— Очнулся?

Из левого глаза всё ещё текла кровь. Сердце сжалось от боли. Я подошла и прикоснулась к его щеке, ладонью закрыв рану.

— Забудь.

Я знала, как усыпить человека. Этому нас до одури учили на тренировках.

Белой тканью аккуратно перевязала левый глаз Гилберта. Теперь всё.

Теперь мне оставалось вывести его из особняка и поджечь Гринвуд. Пусть вся правда, случившаяся здесь, навсегда останется в бездне.

Дождь временно стих, но скоро снова польёт. Даже если пожар будет огромным, он не перекинется на лес — ручей вокруг особняка не даст огню распространиться.

Такой пожар, уничтожающий целый старинный дом, привлечёт внимание всех. И это хорошо — слухи о трагедии Хамфри разлетятся повсюду, а слава защитит Гилберта от культа.

Они ненавидят, когда о них говорят. Поэтому, даже если что-то покажется подозрительным, они не посмеют тронуть мальчика, о котором шумит весь мир. Возможно, сами постараются всё замять.

Это был лучший способ уберечь его.

Я подняла глаза к алтарю. На нём были выбиты слова из писания «Верных Крови и Плоти»:

[Бог сотворил мою душу, и Бог дал мне жизнь.

Мой дух принадлежит Ему, а плоть — Его слуга.]

Я почему-то рассмеялась.

Если эти слова правдивы, то моим богом был Гилберт.

Хихикнув, я уткнулась лицом в его грудь.

— Если бы только всё это можно было стереть, будто ничего и не было…

Если бы я не выросла среди «Верных Крови и Плоти»…

— Я знаю, что это невозможно. Так что… забудь. Без остатка, без пепла.

Я подняла Гилберта на руки. Последние объятия были тёплые, живые.

Ты всегда был моей самой яркой весной.

— Но если и это окажется невозможным…

Я останусь здесь. Буду ждать тебя.

Сберегу всю правду, пока ты не придёшь вынести мне приговор.

Я поднесла губы к его лбу, благоговейный поцелуй моему богу, и осторожно вышла, чтобы не тревожить его последний сон в этом доме.

Меня зовут Кэрен Хамфри. Или просто К.

Наверное, К — и есть моё истинное имя.

Но я так рада, что когда-то могла называться Кэрен.

Имя, что дали мама с папой, что произносил Норман, что шептал ты, как маленькая птичка. Я правда любила это имя.

Но я не хочу, чтобы оно было вырезано на моей могиле.

Чтобы ты не узнал меня. Чтобы не помнил.

Прощай, мой маленький Гил. Я рада, что встретила тебя.

Моя жизнь имела смысл лишь потому, что в ней был ты.

Мой друг. Моя семья. Моё всё. Всё, что было для меня дороже самой себя.

Пожалуйста, забудь обо мне. Забудь и лети.

Пока жив, ночь рано или поздно кончится, и снова взойдёт солнце.

Так что, Гилберт… живи.

Улыбайся, будто меня никогда и не было.

Ещё раз прощай, мой Гилберт.

Я очень сильно тебя любила.