В доме Дона.

Я сделал ещё один шаг внутрь — и дверь за спиной закрылась с тяжёлым, глухим звуком

Этот звук будто поставил точку.

Комната раскрывалась постепенно, не сразу. Она не бросалась в глаза — она заставляла привыкнуть к себе.

Потолок был высоким. Не показательно роскошным — а именно высоким. Пространство над головой давало ощущение воздуха и власти. Потолочные балки из тёмного дерева пересекали его ровными линиями, создавая строгий ритм.

Стены до середины были обшиты панелями из тёмного ореха. Дерево было отполировано, но не до блеска — скорее до глубины. На нём виднелись естественные прожилки, будто каждая панель хранила свою историю. Выше — плотные зелёные обои глубокого оттенка. Не яркие. Тёмные. Как старое вино. Они не отражали свет — они его удерживали.

Пол — массивная древесина. Доски широкие, идеально подогнанные. Ни щелей, ни трещин. Когда я шёл, звук шагов не разносился эхом — он будто гасился, оставаясь внутри комнаты. Это было не помещение, где кричат. Это место, где говорят тихо.

В центре стоял стол.

Он не выглядел новым. И это придавало ему вес. Толстая столешница, гладкая от времени. Края слегка скруглены, как будто их касались сотни рук. Это был стол, за которым принимали решения годами.

На нём — бежевая лампа с плотным тканевым абажуром. Свет падал ровным тёплым кругом, не касаясь стен. Всё, что происходило за пределами этого света, уходило в полутень. Как будто сама комната подчёркивала: важно только то, что сказано здесь.

Кожаные кресла по обе стороны стола были глубокими, массивными. Тёмно-коричневая кожа с лёгкими складками — живая, настоящая. В таких креслах не суетятся. В них сидят медленно.

Слева тянулись книжные шкафы — встроенные, до самого потолка. Полки были заполнены книгами без пыли. Корешки — тёмные, строгие, с золотым тиснением. История, право, экономика, философия. Это не выглядело декором. Это выглядело как инструмент.

Между полками стояла лестница на колёсиках — аккуратная, деревянная. Здесь не просто хранили книги — их использовали.

Я вдохнул глубже.

Запах был густым.

Табак — тяжёлый, благородный. Не дешёвый дым.

Дерево — сухое, тёплое.

Кожа — мягкая, немного сладковатая.

И где-то совсем тонко — аромат виски.

Справа — большое окно. Почти во всю стену. Тяжёлые тёмно-зелёные шторы свисали ровными складками, плотные, тяжёлые. Они могли полностью отрезать внешний мир. Сейчас они были раздвинуты ровно настолько, чтобы внутрь проникал узкий поток дневного света.

Этот свет падал на пол длинной полосой, пересекал комнату и останавливался у стола.

И в этом свете стоял он. У окна. Спиной к нам.

Высокий. Стройный. Плечи ровные. Руки сложены за спиной — не напряжённо, а спокойно. Как человек, которому не нужно доказывать своё положение.

Он не двигался.

Но комната будто была настроена под его дыхание.

Величие не было показным. Не золото, не кричащая роскошь.

Величие здесь ощущалось в порядке. В продуманности. В тишине.

Я понял одну вещь.

Эта комната не создана для устрашения.

Она создана для тех, кто уже понимает, перед кем стоит.

Я остановился. Прямо напротив стола. Спина выпрямилась сама собой. Руки опустились вдоль тела. Я чувствовал, как внутри всё собрано в тугую пружину — ни одного лишнего движения.

Бернардо встал чуть позади меня. Незаметно для постороннего взгляда.

Но я видел — его правая рука слегка подрагивала. Не от холода. От понимания, где мы стоим.

У окна дон медленно поднял руку. В его пальцах появилась сигара. Щёлкнула зажигалка. Короткая вспышка огня осветила край его профиля — резкую линию носа, спокойный подбородок. Пламя погасло, и в полумраке вспыхнул красный огонёк.

Он затянулся. Тонкая струя дыма выскользнула из его рта и медленно поднялась вверх, растворяясь под потолочными балками. Запах табака стал плотнее, насыщеннее. Тепло дыма будто растеклось по комнате.

Он выдохнул.

И только после этого заговорил.

— Добро пожаловать ко мне в дом.

Голос был ровным. Низким. Без нажима.

Он не повышал тон. Ему это было не нужно.

Он не обернулся. Слова прозвучали так, будто он говорил их человеку, который и так знал своё место.

Мы молчали.

Я чувствовал, как моё сердце бьётся медленно, но сильно. Каждый удар отдавался где-то в груди.

Дон сделал ещё одну затяжку.

Немного наклонил голову, глядя в окно.

— Ну что ж, парни… — короткая пауза. — Как вам поездка по Италии?

Я сделал шаг вперёд. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё ещё держалось напряжение.

— Рад встрече с вами, дон.

Он не ответил сразу.

Бернардо, будто пытаясь перехватить инициативу, поспешил добавить:

— Это честь быть у вас…

Он не успел договорить. Дон медленно повернулся.

Не резко. Не демонстративно.

Просто развернулся — и этого было достаточно, чтобы воздух в комнате стал плотнее.

Теперь мы видели его лицо.

Спокойное. Собранное. Без лишних эмоций.

Он поднял руку — лёгким, почти ленивым движением — и показал на кресла.

— Садитесь. У нас предстоит интересная беседа.

Голос был всё таким же ровным. Без давления.

Но приказ в нём был безоговорочным.

Он отошёл от окна неторопливо, словно время здесь принадлежало только ему.

На нём был классический костюм — чёрный, в тонкую белую полоску. Полоски едва заметно вытягивали силуэт, придавая ему ещё большую строгость. Пиджак сидел идеально, подчёркивая прямые плечи.

Белая рубашка была слегка расстёгнута у воротника — всего на одну пуговицу. Не небрежность. Контроль.

Он выглядел человеком, который знает, когда можно позволить себе расслабленность.

На пальце правой руки — золотое кольцо. Тяжёлое. Гладкое. С выгравированной буквой «D». Когда он двигал рукой, свет лампы коротко отражался в металле.

Чёрные волосы были зачёсаны назад. Ни одной выбившейся пряди. Лоб открытый, взгляд прямой и внимательный. Глаза — тёмные, почти непроницаемые.

Он подошёл к столу. Не сел сразу. Сначала потушил сигару в пепельнице — медленно, вращая её, словно обдумывая каждое движение. Только потом опустился в кресло. Кожа тихо вздохнула под его весом. Он сцепил пальцы перед собой, золотое кольцо снова блеснуло в мягком свете лампы. В этот момент стало ясно — вся комната была продолжением его характера. Строгая. Тихая. Продуманная.

Я сел напротив.

Бернардо — рядом.

Дон посмотрел на нас по очереди.

— Ну что ж… — произнёс он тихо. — Теперь поговорим.

Я выдержал его взгляд.

— Почему вы предложили нам сделку?

В комнате стало тише. Даже часы где-то в глубине будто замедлились.

Дон не ответил сразу.

Он сцепил пальцы перед собой, локти слегка коснулись стола. Золотое кольцо с буквой «D» мягко блеснуло в свете лампы.

Он смотрел прямо на меня.

— Это то, что тебя волнует?

Голос спокойный. Без раздражения. Без удивления. Скорее — проверка.

Я кивнул едва заметно.

— В Италии десятки людей арестованы инспекторами ГКО. Люди исчезают. Почему именно мы?

Дон слегка наклонил голову.

И едва заметно улыбнулся. Не широкой улыбкой. Краем губ.

— Мне не нужны простые люди.

Он медленно поднял руку и кончиками пальцев постучал по столу. Раз. Два. Три.

Звук был негромким, но чётким.

— Мне нужны… — ещё один лёгкий удар пальцем, — те, кто не боится сражаться с ГКО.

Бернардо напрягся.

— Откуда вам известно о нас, дон?

Дон перевёл взгляд на него. Долго. Спокойно.

— Мои люди… — он чуть развёл руками, — моя семья находится по всей Италии, Бернардо.

Имя прозвучало мягко. Но точно.

Бернардо замер.

— Откуда вам…

Он не успел договорить.

Дон слегка подался вперёд.

— Я знаю, с кем планирую работать.

Пауза.

— Бернардо Кателли. Двадцать лет. Повар в ресторане на Сицилии. Дважды попадал под проверку ГКО. Один раз — по доносу.

Бернардо медленно опустил руки на колени.

Его лицо побледнело. Он сцепил пальцы и замолчал. Бернардо всё ещё сидел, сжав руки.

Бернардо поднял голову. Глаза его потемнели — не от страха, а от воспоминаний.

— Я просто шеф-повар… — тихо сказал он. — В маленьком ресторане у моря.

Дон кивнул. И будто продолжая за него, произнёс:

— Инспекторы приходили часто. Проверки. Бумаги. Подписи. Штрафы.

Бернардо сжал челюсть.

—За «несоблюдение регламентов». За то, что «не проявлял должного уважения к клиентам».

Дон не перебивал.

Бернардо вдруг усмехнулся. Неуверенно, но с вызовом.

— Я повар, дон. Я готовлю еду… а не занимаюсь чем-то незаконным.

В комнате повисла короткая пауза.

Дон медленно поднял бровь.

— А как же приставание к посетителям женского пола?

Бернардо резко повернулся к нему.

— Я этого точно не делал.

Я посмотрел на него.

И не смог удержать лёгкую ухмылку. Потому что знал может не долго. Бернардо мог быть честным поваром. Мог работать по шестнадцать часов. Мог гореть на кухне и забывать про сон. Но вот чтобы совсем не приставать к девушка.

Дон впервые позволил себе лёгкую усмешку.

— Парень… — он сделал паузу. — Я и сам из Сицилии.

В комнате стало тише.

— Девяностые были тяжёлыми для моего городка. Работы не было. Люди уезжали. Те, кто оставался, выбирали — либо голод, либо риск.

Он посмотрел в сторону окна, будто на секунду вернулся туда.

— И однажды… когда я был ещё молод… мне предложили сделку.

Кольцо на его пальце тихо стукнуло о стол.

— Вот так я и стал тем, кто возглавляет семью.

Бернардо нахмурился.

— Моретти… — осторожно произнёс он. — Эта семья ведь существовала давно?

Дон посмотрел прямо на него. Без улыбки.

— Нет, парень. Тогда такой семьи не существовало.

Пауза.

— Я и есть её основатель.

Слова прозвучали спокойно. Без пафоса. Без гордости. Как факт.

Я хотел что-то сказать. Но в этот момент в висках резко кольнуло. Боль пришла внезапно — глухая, тяжёлая, будто кто-то изнутри сжал череп металлическим обручем.

Я стоял в тюремном коридоре. Свет ламп дрожал над головой, отбрасывая длинные тени от решёток. Воздух был холодным, влажным, с запахом железа и старой воды. Рядом кто-то шёл со мной, молчаливый и уверенный, словно знал, куда идти.

— Смотрите… наш претендент!

Я сжал кулаки.

— На агента? — спросил , не глядя на силуэт рядом.

На секунду стало тихо. Потом голос ответил:

— Да агент Италии.

Он произнёс это без насмешки. Без сомнения.

— То, что нужно.

Слова повисли в воздухе, как приговор.

Я открыл глаза и посмотрел на Дона, сидящего за своим массивным столом. Казалось, никто не заметил, что я на миг потерялся в прошлом. Но внутри что-то сжалось — чувство уважения, осторожности и тревоги одновременно.

Дон посмотрел на меня, глаза холодные, но внимательные:

— Парень, ты меня слушаешь?

— Да… да… что у нас? — выдавил я, стараясь скрыть напряжение.

Он медленно потянулся к столу и достал из маленького ящичка массивную папку с файлами. Бросил её на стол перед нами.

Мы с Бернардо переглянулись.

— Это… книга? — пробормотал он.

Я осторожно открыл папку. Внутри были фотографии книги: белой, с золотыми рисунками и крестом на переплёте. На страницах виднелись изображения Папы Римского, тщательно зафиксированные в каждом кадре.

Дон медленно обвел нас взглядом.

— Вы, кажется, не верите в Бога? — сказал он тихо, почти шёпотом. — Это не просто книжка. Она куда ценнее.

— Она… стоит дорого? — спросил я, все еще ощущая тяжесть момента.

— Нет… — Дон улыбнулся тонкой, почти невидимой улыбкой. — Она не стоит ничего. Она бесценна.

Я взял фотографию церкви, внимательно разглядывая каждую деталь, и тихо спросил:

— И почему же вы не послали за книгой своих людей?

Дон медленно поднял взгляд от папки и стукнул кулаком по столу. Голос его был холодный, с тихой угрозой:

— По вашему, я убийца? — сказал он. — Я буду посылать моих детей на верную смерть?

Мы с Бернардо замерли, слова застряли в горле. Атмосфера в комнате словно сжалась, воздух стал тяжелым, а запах сигары остался висеть на губах.

Я, наконец, смог выдавить:

— А… а мы тогда годимся на эту работу?

Дон медленно опустил руки на стол, будто взвешивая нас взглядом, и сказал размеренно, почти спокойно:

— Вы были на весах между смертью и жизнью. Так что я дал вам возможность отплатить сделку и оставить свои жизни себе… в награду.

Тишина. Я сделал вдох.

— У нас есть требование.

Бернардо едва заметно дёрнулся.

Дон медленно поднял взгляд.

— Вы пришли по моей гостеприимности… — голос стал холоднее, — и теперь ты ещё что-то требуешь?

Он слегка наклонился вперёд.

— Вот что мне интересно… а кто же ты такой?

В комнате стало по-настоящему тихо.

— Мои парни видели только одно — ты дрался с инспекторами в ресторане.

Он постучал пальцем по столу.

— Но ни имени. Ни места жительства. Никто так и не узнал.

Пауза.

— Даже наш подкупной инспектор не смог внести тебя в базу данных.

Он указал на меня пальцем.

— Ты словно не существуешь.

Я сидел молча. Смотрел на него.

— Знаете, дон… — произнёс я тихо. — Я понятия и сам не имею, кто я.

— Было бы хорошо… если бы вы сказали мне, кто я. И какова моя роль в моей жизни.

Дон медленно поднялся. Кресло тихо скрипнуло.

Он обошёл стол, остановился у лампы. Тёплый свет лёг на его лицо, подчеркнул скулы, тень от ресниц легла на щёку. Он достал сигару, неторопливо срезал кончик и щёлкнул зажигалкой.

Огонь вспыхнул и погас. Красный огонёк на конце сигары загорелся ровно.

Он сделал затяжку.

Дым поднялся вверх, смешиваясь со светом лампы.

— Парень… — произнёс он спокойно. — Знаешь, мы сами в жизни как писатели.

Он сделал шаг ко мне.

— Ты пишешь свою жизнь сам.

Он подошёл ближе. Слишком близко Дым медленно выдохнул мне в лицо. Не резко. Не с вызовом. Просто — как точку в предложении.

Запах табака стал густым, тёплым.

— Но ты… — он чуть наклонился, глядя прямо в глаза, — чистый. Как этот лист в печатной машине.

Он провёл пальцем по столу, будто по невидимой бумаге.

— Какие буквы ты будешь вписывать, чтобы вышло одно слово?

Дым между нами медленно рассеивался.

— Решать тебе.

Я посмотрел на него. Ни страха. Только ясность.

— Я хочу спасти людей от этой власти, — сказал я твёрдо. — Люди должны перестать страдать.

Бернардо резко повернул голову в мою сторону.

Дон молчал. Потом спокойно произнёс:

— Хорошие слова. Это и есть твоя судьба?

Я опустил взгляд на свои руки.

На коже — старые шрамы. Тонкие белые линии. Следы прошлых драк, прошлых решений.

— Да.

Поднял глаза.

— Я знаю, что дальше лучше не будет. Власти ГКО будут экспериментировать над народом.

Слова звучали ровно.

— И прежде всего пострадают не богатые. Не те, у кого есть выбор.

Я сжал кулаки.

— Пострадают те, у кого его никогда не было. Те, кто стал пешками. Те, кто просто хотел жить… но не может из-за нынешних условий.

В комнате стало тихо. Очень тихо. Дон смотрел на меня долго. Потом медленно улыбнулся.

В свете лампы стало видно — у него не было одного зуба. Улыбка от этого казалась не слабее, а только реальнее.

— Хорошая мотивация, парень.

Он сделал шаг назад.

— Ну что ж… — сказал он спокойно. — Что за требование у тебя?

Я сжал руку у груди. Пальцы впились в ткань футболки.

— Я хочу спасти… важных для меня людей. Очень важных.

Голос стал ниже. Не громкий. Но в нём была боль.

Дон внимательно посмотрел на меня.

Дон подошёл к столу и достал папку. Она шуршала в его руках, когда он ложил её передо мной — сухой, резкий звук бумаги эхом отразился в комнате. Я наклонился и открыл её, видя две фотографии, пока Дон спокойно наблюдал.

— Тогда начнём с правды.

На первой — Клара — молода, лет восемнадцать. Бело-снежное платье подчёркивало её серьёзность и одновременно хрупкость. Волосы уложены в аккуратное каре, золотистые пряди мерцали на свету, словно отражая солнце. На плечо был наброшен шарф цвета спелой вишни, строгий и элегантный. Она стояла с прямой спиной, как капитан на мостике корабля, с сумочкой из мягкой кожи, на которой вышита золотистыми нитями роза. В её взгляде читалась решимость — и одновременно осторожность, словно она уже понимала, что мир не всегда справедлив.

Сердце сжалось.

— Интересно, — спокойно произнёс дон, — как вы встретились.

Он обошёл стол.

— Капитан судна «Белая Роза». Родом из Франции. Рост — сто семьдесят. Вес — шестьдесят три. Возраст — двадцать два года.

Он затянулся сигарой.

— Она не просто богатая француженка.

Я поднял глаза.

— Что ещё?

Дон слегка наклонился.

— Ты знаешь семью Шевалье?

Тишина.

— Это не просто известная дворянская семья. Её род был связан с самим Наполеоном.

Он сделал паузу.

— Но упустим исторические факты.

Он медленно выдохнул дым.

— У неё есть брат.

Я напрягся.

Дон добавил.

— Агент.

Бернардо резко выпрямился.

— У неё… брат агент?

— Верно, — спокойно ответил дон. — Джейрвейс Шевалье. Агент Франции.

Он смотрел прямо на меня.

— Как тебе такая информация?

Моё лицо оставалось спокойным.

Но внутри всё зашумело.

— Ты так хочешь её защитить… — продолжил дон. — А она — одна из тех, кто одной ногой стоит у власти ГКО.

Я резко поднял взгляд.

— Она не такая.

Дон слегка улыбнулся.

Без насмешки.

— Дай девушке стать взрослее… и ты увидишь, какая она у тебя.

Слова прозвучали тихо. Но били сильнее кулака. Фотография дрогнула в моей руке.

Я молча смотрю на фотографию.

— Она сама пострадала от ГКО, — говорю я тихо.

Дон кивает.

— Знаю. Но посмотрим… что ты будешь делать, если однажды она встанет рядом с братом — и вместе с ним направит на тебя пистолет.

Я отворачиваюсь к окну. За окном дерево шелестит от ветра. Сухие листья царапают стекло — тихо, почти как шёпот.

— Нет. Она не станет.

— Ты собираешься управлять её судьбой? Её выбором? — голос дона становится жёстче. — Тогда чем ты лучше тех, кого хочешь свергнуть?

Я молчу. Потому что ответ есть. Но он слишком тяжёлый.

Я переворачиваю страницу папки. Взял вторую фотографию и замер. На ней была Джейд — в лабораторном белом халате, глаза ярко-голубые, волосы голубые, собраны в аккуратные хвосты. Она сидела за столом в ресторане, одна рука поддерживала лицо, словно устала или задумалась.

— Это новое… — пробормотал я, всматриваясь. — Когда вы успели это сделать?

Дон медленно втянул дым сигары, глаза блестели сквозь полумрак лампы:

— Вы же стали звёздами на этой неделе, — сказал он, кивая на фотографию. — Каждый посититель ловил вас, особенно она… выделялась. Необычная внешность, взгляд, манеры — невозможно не заметить.

— А вот это интереснее, — сказал Дон, его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая ирония. — Учёная. Только вот она не человек. Она… синтетик. Идеальный робот.

Я резко поднял голову.

— Она не робот, — вырвалось у меня, голос дрожал, но я не отводил взгляд от фотографии.

Дон сделал паузу, наблюдая за мной.

— Она куда более человечная, чем многие из нас, — добавил он наконец. — Она хочет стать больше, чем учёным, которого запрограммировали. Она хочет выбирать сама кто она.

— Она хочет… так же, как и я… найти своё место в этом мире, — прошептал я, и лёгкая дрожь прошла по рукам.

Я чувствую, как по щеке скользит слеза.

Шелест за окном не стихает.

Я поднимаю взгляд.

— Так это вы направили тех инспекторов в ресторан?

Дон медленно поворачивается ко мне.

— Парень… не бросайся словами, словно дымом от сигареты. Ветер унесёт дым. А слова — нет.

Тишина.

Я делаю шаг вперёд.

— Тогда вот моё требование. Пожалуйста… выпустите их.

Он смотрит на меня долго.

Без злости.

Но холодно.

— Они не входили в сделку.

Он медленно проходит к лампе.

— А в наших краях сделку не меняют.

Я сжимаю кулаки.

— Это вы хотели защитить вашего «робота» и ввязались в драку в ресторане, — продолжает он. — Так что это ваша вина в том, что их казнят через три дня.

Слово «казнят» режет.

Он подходит к картине на стене. Проводит по раме пальцами.

— Пока мы говорим… осталось меньше шестидесяти часов.

Он смотрит на часы.

— Время идёт.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Но почему их? Они же не участвовали в драке.

Дон даже не оборачивается.

— Потому что закон для всех один.

Пауза.

— Сопротивление инспекторам ГКО — путь в яму. С личным ящиком.

Он наконец поворачивается.

— Но насчёт Шевалье я бы не волновался. — Она каждый раз выходит сухой из воды.

Он делает шаг ближе.

— А вот ваша Джейд… — Маловероятно.

Я смотрю прямо в глаза дону.

Без страха. Без просьбы. Просто — прямо.

Бернардо вдруг достаёт ещё одну фотографию из папки.

Старая церковь. Мрамор. Высокий купол.

Он щурится.

— Это… церковь в Ватикане?

Дон кивает.

— Верно.

Я внимательно всматриваюсь в снимок.

— Маловероятно, что книга лежит прямо там.

Бернардо усмехается.

— Но это наша зацепка.

Дон подходит ближе и кладёт фотографию на стол.

— У нас есть один священник. Он что-то знает. Но молчит.

Он медленно сжимает кулак.

— А молчание… иногда лечится правильной мотивацией.

Я поднимаю взгляд.

— А если он окажется не тем, за кого вы его принимаете?

Дон слегка улыбается.

— Скажите, от кого вы пришли.

Пауза.

— И он быстро начнёт говорить.

Я хмурюсь.

— Я даже не знаю, что такое Ватикан.

Дон смотрит на меня так, будто я только что признался, что не умею читать.

— Страна Папы Римского.

Он делает паузу.

— Но волноваться вам не о чем. Я уже снял вам номер в Риме. Поближе к Ватикану. Два километра пешком — и вы на месте.

Я прищуриваюсь.

— Платить не нужно?

— Нет, — спокойно отвечает дон. — Не нужно.

Он оглядывает меня с головы до ног.

— А вот что нужно — так это выглядеть как итальянец. Я не хочу, чтобы ты ходил в этой… порванной тряпке.

Я машинально опускаю взгляд на свою коричневую кожанку.

Потрёпанная. Со шрамами. Как и я.

— И что вы предлагаете?

Дон усмехается.

— В номере будет лежать чемодан. Классика. Рубашка. Брюки. Туфли.

Он разводит руками.

— Что ещё нужно настоящему мужчине?

Я медленно качаю головой.

— Моя куртка — часть меня.

Дон становится серьёзнее.

— Эту часть оставь где-нибудь поближе к мусору.

Когда дон сказал, что мою куртку придётся оставить где-то «в мусоре», я молча опустил взгляд. В мыслях промелькнула тихая клятва: не волнуйся, я тебя зашью… и ты снова будешь как новая.

Пауза.

— В моей стране ты будешь носить качественную итальянскую классику.

Он подходит ближе.

— Будь мужчиной, каким хочешь казаться.

Слова звучат как вызов.

Он переводит взгляд на Бернардо.

— А насчёт тебя, повар. Тебе я тоже положил отдельный чемодан.

Бернардо приподнимает бровь.

— Правда?

— Там та одежда, которую ты носишь. Только новая. И от более дорогих брендов.

Дон усмехается.

— Мне нравятся твои белые брюки. Это смело.

Он делает паузу.

— Но сейчас они не годятся ни во что.

Дон ещё раз бросил взгляд на нас и добавил:

— А также… тот случай в ресторане.

Он показал мне новые документы, аккуратно положенные на стол.

— Я создал для тебя новые данные. Теперь в базе ты под именем Марко Бруно.

Я моргнул, немного ошеломлённый:

— Как… как Марко?

Бернардо расхохотался, широко улыбаясь:

— Ха-ха-ха… теперь ты сероглазый! Поздравляю с рождением новой личности. Теперь ты — Марко.

Бернардо умолк, когда я посмотрел на него серьёзно.

Дон продолжил спокойно, словно комментируя погоду:

— Я убрал все штрафы. В Риме работают другие инспекторы, подозрения в другую сторону. В базе тебя никто не узнает. Никаких штрафов, никаких проблем.

Дон аккуратно положил телефон на стол, словно демонстрируя его важность.

— Этот телефон работает только на один звонок, — сказал он спокойно. — После него чип сгорит систему, и он станет бесполезным. Если узнаете что-то нужное — звоните. Приедет мой консильери, обсудит с вами дело и даст то, что нужно.

Я приподнял бровь:

— А что насчёт ночи? Здесь ходит спецназ?

Бернардо слегка вскинул голову, удивлённый:

— Спецназ?

Дон медленно вдохнул дым сигары, затем выдохнул, наблюдая за мной:

— Значит, вот оно что… Механизированный спецназ, Приказ контроля, статья 22. Ночью при комендантском часе ходят и убивают тех, кто нарушает контроль.

Я нахмурился:

— Но в Италии… нет такого?

Он слегка кивнул, словно подтверждая:

— Нет. Закон действует только в двух странах, где больше всего бушуют повстанцы — в Египте. Но я вижу и слышу диалект… Ты родом не из Египта. Значит ты можешь быть только из Англии.

Он серьёзно посмотрел на меня, словно сканируя каждый жест, каждое движение.

— Вы меня по этому выяснили? — спросил я, стараясь не выдать нервозность.

Дон лишь усмехнулся:

— В Англии, говорят, самый эпицентр ГКО. Вот почему там находится спецназ.

Он сделал паузу, и взгляд его стал ещё более проницательным:

— Кто же ты такой? Может, связан с ГКО?

Я пожал плечами и тихо сказал:

— Нет… я оказался ночью под дождём. Вот что я запомнил, как только открыл глаза.

В тот момент дверь резко распахнулась, и в комнату влетел человек из охраны мафии:

— Простите! — успел крикнуть он.

Следом за ним, словно тень радости, вбежал мальчик лет шести, держал в руках пистолетик игрушечный. Дон заметил его сразу, взгляд смягчился, и он тихо сказал:

— Иди сюда, сынок.

Мы сидели, словно заворожённые. Дон медленно наклонился и взял сына на руки. Мальчик, с широко раскрытыми глазами, хихикал, играя с пистолетиком-присоской.

Дон обнял его искренне, крепко, но мягко, так, будто держал самое ценное, что у него есть. Его черты смягчились: улыбка растянулась по лицу, глаза засветились тёплым светом, а в руках он словно держал не просто ребёнка, а маленькую часть своего сердца.

— Папа, смотри, как я стреляю!

Дон не торопился, просто наблюдал, пока мальчик аккуратно нажимал на курок. С присоской пуля попала прямо в центр дартс-доски.

— Вот так, сынок! — похвалил он.

Мы с Бернардо переглянулись, едва сдерживая улыбки. Я почувствовал странное тепло внутри, такое, что даже деревяные стены этой комнаты на мгновение казались мягче.

Бернардо тихо пробормотал:

— Вот это… настоящий отец.

Я же сдержанно кивнул, наблюдая за тем, как Дон держит ребёнка на руках. В его взгляде была гордость, которую не купишь за деньги и не выдавишь словами.

Мальчик вдруг прицелился в меня игрушечным пистолетиком.

— А вы, дядя… когда-то убивали с пистолета? — спросил он с искренним любопытством.

Вопрос прозвучал неожиданно.

Я чуть напрягся, но ответил спокойно:

— Нет. И надеюсь, никогда не потребуется.

Мальчик нахмурился.

— А почему?

Дон мягко опустил его руку с игрушкой.

— Сынок… наш гость такой же, как дядя консильери.

Он посмотрел на меня коротко, но внимательно.

— Иногда всё можно решить дипломатией… а не выстрелом в голову.

Он произнёс это спокойно. Без угрозы. Как жизненный принцип.

Мальчик задумался.

— Вот так, значит, папа…

Потом снова посмотрел на меня.

— А вы, значит, крутой дядя… если всё решаете словами?

Я чуть улыбнулся мальчику.

— Спасибо за комплимент.

Он гордо кивнул, будто действительно сделал мне серьёзную честь.

Дон мягко поставил его на пол и поправил воротничок его рубашки.

— Сынок, иди к маме. Мы договорим — и я сразу же приду к вам за стол.

Мальчик послушно кивнул.

— Хорошо, папа.

Он ещё раз посмотрел на меня — уже без игрушечного прицела — и выбежал за дверь. Охранник тихо прикрыл её.

Дон медленно обвёл нас взглядом.

— Ну что же, парни… вы меня поняли. У вас меньше трёх дней.

Он затушил сигару и добавил уже холоднее:

— Без глупостей. Если вам важны ваши жизни… и жизни ваших знакомых.

Пауза.

— Вы сотрудничаете — можете считать, что мы партнёры в одном важном деле.

Слово партнёры прозвучало так, будто оно стоило дороже золота.

Я кивнул.

— Да. Я вас понял.

Сердце билось ровно.

— Тогда мы отправляемся в путь.

Дон кивнул.

— Ваш номер ждёт вас. Идите к знакомому водителю — он отвезёт.

Мы встали с кожаных кресел.

Тяжёлых. Глубоких. Почти тронных.

Я пошёл ровно, не ускоряя шаг.

Бернардо сложил руки на груди и чуть наклонил голову:

— Большая честь у вас бывать, дон Моретти.

Дон лишь слегка махнул головой и указал рукой на выход.

Дверь уже была открыта.

Перед тем как мы вышли, он произнёс:

— Buona fortuna.

Дверь закрылась за нашими спинами.

Мы вышли в коридор, и перед нами растянулась лестница вниз.

Я сделал шаг.

Тяжёлые ботинки глухо ударили о каменную ступень.

Чёрная кожа, чуть поношенная, но крепкая. Подошва плотная, уверенная. Каждый шаг звучал отчётливо — твёрдо, без спешки.

Звук отдавался в пустом пролёте.

Я шёл ровно, не держась за перила. Спина прямая. Подбородок чуть приподнят. Взгляд вперёд — не на ступени, а дальше, будто я уже вижу дорогу за дверью. Кожанка слегка качнулась на плечах. Руки свободно двигались в такт шагам. Внутри — напряжение, но снаружи только собранность. За мной шёл Бернардо. Его шаг тяжелее, чуть гулче. Он уже не шутил. Лицо стало серьёзным. Взгляд опущен вперёд, будто он просчитывает варианты. Мы спускались молча.

Дверь внизу открылась.

Свежий воздух ударил в лицо.

Мы вышли на парковку.

Там, чуть в стороне, стояла чёрная Maserati Quattroporte. Гладкий кузов отражал свет, будто вода. Машина выглядела тихой, но мощной — словно ждала команды.

Бернардо остановился рядом со мной и тихо сказал:

— Словно вечность сидели в руках мафии.

Я ничего не ответил.

Просто посмотрел на машину. Возле неё стоял водитель. Но он был не один.

Он нежно обнимал , свою жену. Она держала его за лицо, что-то тихо говорила. Он поцеловал её в лоб.

— Я буду ждать тебя, — услышали мы её мягкий голос. — Ты только долго не задерживайся, дорогой.

Он улыбнулся. Просто. По-настоящему.

Я подошёл ближе и остановился у столба возле парковки. Свет фонаря падал сбоку, отбрасывая длинную тень.

Бернардо, чуть прищурившись, с лёгкой ухмылкой сказал:

— Мы вам не помешаем?

Девушка резко обернулась.

— Ой… вы уже вышли? — она улыбнулась. — Как встреча с доном?

Я посмотрел на неё спокойно.

— Он действительно тот, кто может называться отцом семьи.

Водитель усмехнулся, отпуская её руку.

— Ну что же, парни… снова едем в Рим?

Я подошёл к двери машины, провёл пальцами по холодной чёрной поверхности и ответил:

— Ну, получается, что да. Теперь я Марко Бруно. Родился в Риме.

Водитель тихо рассмеялся.

— Не зазнавайся, итальянец.

Девушка вдруг оживилась:

— Приятно познакомиться, Марко. Я вам троим положила виноград в корзинке в машину.

Мы с водителем и Бернардо одновременно спросили:

— Зачем?

Она хихикнула.

— Фрукты полезны для здоровья.

Мы заняли свои места.

Дверцы мягко закрылись — глухо, уверенно.

Двигатель тихо ожил, почти без звука.

Девушка осталась у края парковки. Она подняла руку и помахала нам.

— Удачи вам… с чем бы вы ни встретились!

Она улыбалась искренне. Без страха. Просто по-человечески.

Машина плавно тронулась.

Я сидел впереди и смотрел в лобовое стекло. Ночной свет фонарей вытягивался в длинные золотые полосы. Я поймал себя на том, что улыбаюсь — едва заметно. Не из радости. А из понимания. Жизнь продолжается, даже когда вокруг интриги и тайны.

Сзади Бернардо наклонился вперёд и сказал водителю:

— У вас прекрасная жена.

Водитель улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Знаю.

Он сказал это просто. Без хвастовства. Как человек, который это ценит.

Машина мягко набрала скорость.

Из динамиков тихо заиграла музыка — спокойная, с лёгким итальянским мотивом. Гитара и негромкий голос певца наполняли салон тёплой атмосферой.

Никто не говорил.

Бернардо смотрел в окно, погружённый в мысли.

Водитель уверенно держал руль.

А я наблюдал за ночным городом.

Фонари тянулись вдоль дороги, словно бесконечная цепочка огней. Свет отражался в мокром асфальте, оставшемся после вечернего дождя. В витринах мелькали силуэты, редкие прохожие, вывески кафе.