Письмо с дымом.

В шесть утра гулкий металлический звук прокатился по коридору — дверь со скрежетом распахнулась, впуская тусклый свет и тяжёлые шаги. Эхо шагов отдавалось в длинном коридоре, разрывая тишину, словно выстрелы.

— Подъём, проверка! — хрипло рявкнул охранник, и его голос перекрыл скрип замка, открывающего двери камер.

В камере сразу исчезло даже тёплое дыхание сна — воздух стал вязким, напряжённым, а вдалеке раздавался лёгкий шёпот других заключённых, словно стараясь не привлечь внимание.

Из-под старой ржавой трубы капала вода — монотонный, холодный звук, который казался ещё более зловещим на фоне лёгкого шума вентиляции.

За несколько секунд вошли двое: высокий, с автоматом через плечо и красной полосой на рукаве, и коренастый с дубинкой и холодной ухмылкой.

— Наручники на всех. Быстро.

Металл сжал запястья, дыхание стало тяжёлым. Нас толкнули в узкий коридор, где стояли другие заключённые — усталые, испуганные, молчаливые. Их тихие шёпоты и сдержанные вздохи наполняли тёмный проход.

Охранники ходили между ними, автоматы наготове. На форме ярко блестели эмблемы ГКО/Италия — символы страха.

Один молодой охранник с садистским блеском в глазах медленно перезарядил автомат — звук эхом отозвался в каменном коридоре.

— Ещё раз дернёшься — упадёшь и не поднимешься.

Я не выспался. Сон был рваным, липким, будто и не спал вовсе — просто на время закрыл глаза.

У дальней стены один из охранников держал верёвку, перекинутую через горло заключённого. Не резко — нет. Медленно. Почти лениво. Второй стоял рядом, прислонившись к стене, и считал вполголоса, будто наблюдал за игрой.

Заключённый дёргался, хватал воздух, ноги скользили по бетону. Охранник чуть ослаблял хват — ровно настолько, чтобы тот не упал.

— Десять… — пробормотал второй. — Думаешь, дотянет до пятнадцати?

— Посмотрим, — ответил первый спокойно, как будто речь шла не о человеке, а о сломанном механизме.

Я смотрел не чувствуя ни шока, ни ярости. Только холодное понимание: здесь страдание — это развлечение.

Когда заключённый обмяк, верёвку отпустили. Его просто оттащили в сторону, как мешок.

— Живой, — усмехнулся один из них. — Значит, раунд не засчитан.

Начался обыск — грубый, унизительный. Тянули воротники, тыкали пальцами, заставляли смотреть в глаза унижению.

— Голова вверх, тварь, — шипел один из них, и вдруг кулак ударил в живот заключённого. Тот согнулся, но не упал.

Когда дошла наша очередь, внимание охранника с черепом на форме стало почти болезненным. Он словно высматривал слабость.

— Что за птицы вы такие? — прохрипел он.

Бернардо приподнял голову и усмехнулся — спокойно, почти лениво.

— Зависит от погоды, — ответил он. — Если кормят плохо — улетаем.

В коридоре на секунду повисла тишина. Даже капающая вода будто замерла.

Охранник прищурился. Удар пришёлся резко — в корпус. Бернардо согнулся, выдох выбило из груди, но он не упал.

— Ещё раз откроешь клюв — сломаю, — процедил охранник.

Бернардо лишь с лёгкой ухмылкой поднял голову:

— Неплохо. Люблю шутить с судьбой.

Я поймал взгляд охранника — не вызывающе, просто слишком устало, чтобы вовремя отвести глаза.

Он заметил.

— А ты чего смотришь, сероглазый? — хмыкнул он, медленно поворачиваясь ко мне.

Я не успел ответить.

Удар пришёлся внезапно — короткий, жёсткий. Дубинка скользнула по лицу, выбив из головы остатки мыслей. В ушах на секунду зазвенело, мир дёрнулся и смазался.

Я пошатнулся, но устоял.

— Смешно, да? — добавил он уже тише, почти доверительно. — Думаешь, тут есть на что смотреть?

Охранник был высокого роста, широкоплечий, с грубыми чертами лица и тёмными глазами, наполненными жестокостью. На форме — чёрная рубашка с красной окантовкой воротника и манжет, высоко застёгнутый воротник, на плече — красная полоса отдела допросов. Штаны и ботинки были строгими, идеально отполированными, но покрытыми пылью и грязью тюремных коридоров. На поясе свисала дубинка и наручники.

— В камеры! — рявкнул старший охранник.

Нас толкнули обратно, дверь захлопнулась с глухим звуком.

Наручники остались холодными на запястьях, напоминая о беспомощности.

В камере царила гнетущая тишина. Разбитая лампа на потолке слабо мерцала, трещины на облупившихся стенах тянулись к старой ржавой решётке окна. Краска облупилась, оставляя пятна времени и забвения. В углу лежала пыль, смешанная с кусочками старого камня и металла. Сидел в своей потрёпанной кожаной куртке, которая едва согревала в этом холоде.

Бернардо стоял у двери, опершись лбом о холодную решётку. Его дыхание было медленным и тяжёлым — словно зверя в клетке. Лицо выражало раздражение и усталость.

Я посмотрел на Бернардо, хмыкнул с лёгкой усмешкой:
— Всегда хотел бесплатный номер в Сицилии…

Бернардо прищурился, переводя взгляд на меня:
— А ты уверен, что мы в Сицилии? — усмехнулся он. — Мне кажется, нас увезли с острова.

Мы оба тихо усмехнулись в полумраке камеры, словно эта мелкая ирония помогала удерживать рассудок в этом месте, где всё остальное давало повод для страха.

Бернардо спросил:
— А как тебя теперь звать, сероглазый? — спросил он с лёгкой ухмылкой.

Я усмехнулся:
— Эй, подожди… ты мне уже новую кличку придумал?

Он похлопал себя по колену и скосил глаза:
— Ну так я ж не знаю твоего настоящего имени.

Я пожал плечами с лёгкой ухмылкой:
— Честно говоря, я и не помню. Так что пусть будет так, наверное.

Бернардо усмехнулся, чуть наклонив голову:
— А вот скажи мне, сероглазый… как ты познакомился с этими девушками? Теми, что в ресторане были?

Я перевёл взгляд на него, лёгкая тень усталости в глазах:
— Ах, их? — тихо усмехнулся, вспоминая. — Всё было странно, как будто случай сам вел нас друг к другу.

Бернардо прищурился, улыбка скользнула по его лицу:
— Расскажи мне о той красавице, у неё очень мягкий голос. Такой, что завараживает.

Я хмыкнул и косо посмотрел на него:
— Тебе нравятся девушки в халатах?

Он слегка наклонил голову, смеясь:
— Похоже, я поймал тебя на горячем. Ну же, рассказывай.

Я посмотрел в пол и слабо усмехнулся:

— Джейд. Но я зову её Блю. Не из-за цвета, а потому что в ней есть что-то... глубокое. Как вечернее небо перед бурей.

Я провёл рукой по лицу, вспоминая.

— Она умеет лечить даже взглядом. Спокойная, умная и точная. Даже если не ранен — просто внутри пусто. Она молчит, садится рядом, кладёт руку на плечо — и этого достаточно, чтобы ты вспомнил, что жив.

Бернардо прищурился, задумчиво:
— Так она не шутила… что не человек?

— Нет. Хотя она частично синтетическая. Но... я ей верю больше, чем многим людям. У неё есть чувство юмора, странное — иногда саркастичное, иногда абсурдное. Бывает, скажет что-то — и ты не поймёшь, это алгоритм или душа шутит.

Я прищурился, будто снова видел тот момент:

— Мы встретились на заброшенной станции — пыльной, забытой всеми. Тогда она была отключена, но я понял что я должен был ее включить. Тогда мы нашли старое депо. Там стоял паровоз. Настоящий, древний, как из прошлого века.

— И вы на нём? — Бернардо поднял бровь.

— Да. Я вбивался в уголь, Блю отслеживала давление, и даже проводку чинила на ходу.

— Получилось?

Я усмехнулся:

— Мы вылетели через стену станции. Прямо сквозь огонь и металл. Этот старый паровоз ревел, как дикий зверь. Мы не знали, выдержит ли он. Но выдержал. И вывез нас к порту частично...

Бернардо выдохнул с уважением:

— Красивая история.

Я посмотрел на него спокойно:

— Нет. Это была грязная, тяжёлая история. Но благодаря ей — мы выбрались.

Я смотрел на решётку в окне, где бледный свет падал на холодные стены камеры. В груди что-то сжималось, и на глаз выкатился маленький, почти незаметный блеск слезы.

— Она… — сказал я тихо, — она мне дорога. Даже больше, чем я мог себе представить. Иногда достаточно просто быть рядом, и всё, что внутри, будто снова дышит.

Бернардо молча смотрел на меня, понимая без слов. Он не говорил ничего, просто кивнул, словно подтверждая, что такие чувства в этом мире — редкость, и за них стоит держаться.

Бернардо ухмыльнулся, прищурившись сквозь полумрак камеры:

— А та блондиночка, что с тобой была… — он изогнул бровь. — Кто она тебе?

— Клара, — сказал я тихо. — Капитан нашего корабля. Девушка с сильным характером, но внутри — невероятно заботливая. Просто никому не позволяет это увидеть.

Бернардо, он тихо усмехнулся — без насмешки, скорее с пониманием.

— Скажи честно… — он посмотрел на меня. — Она для тебя только капитан?

Я медленно повернул голову, не сразу отвечая. Где-то вдалеке снова капнула вода.

— А почему ты спрашиваешь? — сказал я ровно.

Бернардо хмыкнул, чуть покачав головой.

— Потому что я видел её глаза, — произнёс он спокойно. — В ресторане. Когда ты дрался.

Я напрягся едва заметно.

— И всё? — прищурился он, словно пытаясь прочитать меня. — Мне кажется, у вас что-то больше… или нет?

Я отвёл взгляд, уставившись в пол. Несколько секунд молчал. Потом тяжело вздохнул — так, будто выдыхал не воздух, а мысль, которую долго держал внутри.

— Не знаю, — сказал я тихо. — Я особо не задумывался об этом. Мне просто хочется, чтобы она была в безопасности, — добавил после паузы. — Вот что я сейчас думаю.

Бернардо не перебивал. Он только внимательно смотрел, будто взвешивал мои слова.

— Это и есть ответ, — наконец сказал он.

Я поднял на него взгляд. Сделал паузу, тяжело выдохнул:

— Её команда была для неё семьёй. Она всегда заботилась о них, даже до изнеможения. Но однажды… их расстреляли на её глазах.

Бернардо сжал кулаки, его глаза вспыхнули:

— За что?

— За то, что один из них решился отомстить английской знати. Платили все — и виновные, и невинные. Это была жестокая расправа.

Я посмотрел на Бернардо, в его взгляде я видел ту же боль и злость, что и в себе.

— Клара выжила. Стерла слёзы, взяла на себя груз судьби. Она стала символом надежды и непокорности.

Бернардо слегка нахмурился, его глаза отразили смесь недоумения и напряжения:

— А почему ты не помог?

Я оперся на стену, тяжело дыша, руку скользнуло по боку — там ещё тянула боль от удара, пальцы сжимали ткань куртки. С усталостью и тихим сожалением проговорил:

— Мы тогда ещё не были знакомы.

Бернардо медленно оперся на стену рядом со мной, глаза устало блестели в полумраке камеры. Он глубоко вздохнул, скосил взгляд и тихо сказал:

— Я бы тоже хотел помочь… если бы мог. Но… что ж, не будем ворошить прошлое. Если есть шанс — давай лучше попробуем изменить будущее.

Бернардо улыбнулся с грустью:

— У тебя необычная команда. Такие стоят многого.

Я встретил его взгляд:

— Да. И ради них я пойду до конца. Они — моя семья.

Бернардо медленно встал, глаза наполнились серьезностью, а в голосе сквозила гордость:

— Семья в Италии ценится больше всего. И честно… приятно это слышать.

Он протянул кулак. Я встретил его кулак своим, почувствовал тепло и твердость, словно передавалась не просто поддержка, а обещание — что теперь мы держим друг друга, несмотря ни на что.

Бернардо с серьёзностью сжал кулак и сказал, гордостью в голосе:

— Я буду твоей семьёй, пока не предашь собственные слова.

Между нами повисла тишина, наполненная смыслом и непроизнесёнными словами. В этом холодном месте мы были связаны не только цепями — но и судьбой, и верой друг в друга.

Прошло несколько часов, когда в коридоре вновь послышались шаги. Не грубые, не тяжёлые — чёткие, размеренные, уверенные. Звук дорогих кожаных туфель эхом отдавался по холодному бетону, как будто сам воздух отступал перед этим звуком. Цок... цок... цок... — каждый шаг будто вбивал в пол слово: власть.

Заключённые, услышав эти шаги, мгновенно замерли. По всей тюрьме пронёсся лёгкий, но ощутимый страх — даже самые привыкшие к страданиям люди инстинктивно затаили дыхание, прислушиваясь к приближению. В камерах, уставившись в пол, они сжались в своих уголках, словно боясь вызвать внимание невидимой угрозы.

В проход вышел высокий мужчина в чёрном костюме с идеально выглаженной белой рубашкой и красным галстуком, который, словно пятно крови на мраке тюрьмы, ярко контрастировал с тусклым светом и серыми стенами. Этот насыщенный оттенок отражался в глазах заключённых — некоторые из них неосознанно ловили отблески красного, как предвестие надвигающейся бури.

Охранники с жёсткими лицами переглянулись, едва сдерживая уважение и страх — всем было ясно: перед ними капо, один из самых влиятельных мафиози, чьё имя и власть на территории тюрьмы неоспоримы. Ни один из них не решался перечить или ослушаться.

Мужчина подошёл к решётке

и медленно снял шляпу, отбрасывая её в сторону. Его взгляд, холодный и пронизывающий, упал на нас. В нём читалось явное презрение, будто он сомневался — не ошибся ли Дон, отправляя таких, как мы, к нему.

На секунду в его глазах мелькнула тень недоверия и раздражения, но он молча протянул конверт — знак, что решение принято, даже если он внутренне не разделял его.

Конверт был из плотного пергамента — тяжёлого, с шероховатой текстурой, тёмного цвета, будто обожжённого по краям огнём, что не сжёг, а закалил. Он словно хранил в себе жар старых времён, как древний документ, передаваемый из рук в руки через поколения.

В центре красовалась восковая печать глубокого бордового цвета. На ней — изображение сигары с массивным золотым кольцом, инкрустированным буквой M. Из верхнего края сигары поднималась тонкая спираль дыма, изящно изгибаясь, словно живая. Дым не превращался ни в зверя, ни в символ — он сам по себе был смыслом. Он поднимался вверх, исчезая в воздухе, но оставляя после себя присутствие — невидимое, но навязчивое.

Это был новый символ семьи Моретти, созданный самим Джованни, когда он окончательно взял власть в свои руки. Он говорил:

"Сигара — это не просто роскошь. Это знак победителя. Победитель закуривает последним."

Он верил, что власть подобна хорошему табаку — терпкая, медленно горящая, обволакивающая всё вокруг. Не громкая, не быстрая — но неизбежная.

В мафиозных кругах этот знак знали и боялись. Его не ставили на деньгах, не вырезали на кольцах — только на письмах.

Письмах, которые открывали двери... или закрывали гроб.

Если ты получил конверт с дымящейся сигарой — это был шанс. Или приговор. Никто не знал, пока не откроешь.

Бернардо застыл на месте, его взгляд исказился смесью страха и непроизвольного уважения. Он едва слышно прошептал:

— Это… письмо от дона. С ним не шутят.

Потом, переводя взгляд на меня, он тихо спросил?

— Кто ты такой, что к тебе такая опасность липнет?

Посмотрел на него, чуть нахмурился, пожал плечами и опустил взгляд, с лёгкой улыбкой, в которой сквозила усталость:

— Честно говоря, не помню, — тихо ответил я. — Извини.

Я посмотрел на конверт.

Он лежал у меня в руках слишком спокойно — как будто знал, что я всё равно его открою. Взгляд зацепился за подпись.

И в тот же миг в голове что-то резко щёлкнуло.

Боль ударила внезапно — не сильная, но острая, как если бы кто-то провёл ножом по внутренней стороне черепа. Я сжал переносицу, зажмурился. Виски запульсировали.

— Чёрт… — вырвалось у меня сквозь зубы.

Имя всплыло само. Знакомое. Слишком знакомое.

Голова гудела, словно память упиралась в глухую стену.

— Где… — я выдохнул, глядя в одну точку. — Где я слышал это имя?..

Бернардо резко повернулся ко мне.

Его привычная ухмылка исчезла. Лицо стало серьёзным, даже напряжённым.

— Подожди, — сказал он медленно. — Ты что… знаешь его?

Я покачал головой, всё ещё держась за висок.

— Не знаю, — ответил честно. — Но оно… не новое для меня. Как будто я уже держал в руках такой же конверт. Или стоял напротив человека, который его отправил.

Бернардо нахмурился ещё сильнее. В его глазах мелькнуло не просто удивление — тревога.

— Это невозможно, — пробормотал он. — Имя Моретти просто так не всплывает. Его не обсуждают. Его не вспоминают. Его либо боятся… либо с ним уже имели дело.

Он внимательно посмотрел на меня, будто видел впервые, выдохнул и коротко усмехнулся — без юмора.

— Теперь я удивлён ещё больше, сероглазый, — сказал он. — Я думал, судьба просто решила с нами поиграть.

Я протянул конверт Бернардо резче, чем собирался.

— Открой… — выдохнул я. — Сам.

Бернардо медленно развернул письмо, его пальцы слегка дрожали — не от страха, а от напряжённого ожидания. Он пробежался глазами по строчкам, затем передал лист мне.

Я принял его молча, чувствуя, как шершавая поверхность бумаги цепляется за кожу, будто само письмо сопротивляется тому, чтобы быть прочитанным. Мои глаза скользнули по словам:

«Свобода — роскошь, которой мы не разбрасываемся.

Но иногда судьба сводит нас с теми, кто может быть полезен...»

читал, и с каждой строчкой чувствовал, как в груди загорается то знакомое чувство, которое я давно считал угасшим — выбор. Не приказ. Не приговор. Выбор.

Холодный, опасный... но всё же шанс.

«Сотрудничество — это не подчинение. Это возможность выжить... и оставить след...»

Прикусил губу, сдерживая мысль вслух. Слова были точными. Дон писал, как хирург режет — без лишнего, прямо по сути. Ни эмоций, ни украшений — только суть. Либо ты нужен, либо ты исчезнешь.

Когда я дошёл до финала, к строкам:

«Откажетесь — двери захлопнутся навсегда.

И больше никто не постучит.»

— Почувствовал, как что-то внутри переворачивается. Не страх. Не удивление. А тихое, осторожное пламя. Они не просто знают, кто я. Они ждут, что я решу.

Я поднял глаза на Бернардо выдохнул и продолжил:

— У нас нет выбора.

На секунду показалось, что он сейчас возразит. Скажет что-нибудь, усмехнётся, попробует найти лазейку. Но вместо этого Бернардо просто внимательно смотрел на меня.

— Ты уверен? — спросил он. — После всего этого?

Я коротко кивнул.

— Да. Если мы скажем «нет», — я слегка постучал пальцем по конверту, — это не останется без ответа. А если скажем «да»… у нас хотя бы будет время.

Бернардо медленно улыбнулся, но в этой улыбке не было ни грамма веселья.

— Значит, соглашаемся, — произнёс он.

Я кивнул ещё раз. Сжал письмо в ладони — не грубо, не мрачно, а с уверенностью. И спокойно сказал:

— Передай, что мы согласны.

Он медленно надел шляпу, не отводя взгляда, и шагнул обратно в коридор, оставляя за собой эхо тяжёлых шагов . Шум прокатился по коридору волной — шепот, шаги, лязг решёток. Люди замолчали, когда он пошёл к выходу.

— Этих двоих, — бросил он на ходу, не оборачиваясь, — на выход. Машина ждёт.

Охранник шагнул вперёд, нахмурившись.

— Они приговорены. Их ждёт казнь.

Капо остановился.

Медленно повернулся, подошёл вплотную и схватил охранника за воротник, дёрнув к себе так, что тот сбился с дыхания.

— Если ты не сделаешь то, что просит наш босс… — тихо сказал он.

Капо поднял руку и ткнул пальцем охраннику прямо в лоб.

— …казнь будет ждать уже не их.

Охранник побледнел. Его рука, всё ещё сжатая в кулак, дрогнула. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. По виску скатилась капля пота, а плечи заметно затряслись.

Он быстро кивнул, сглатывая.

— Х… хорошо, — выдавил он хрипло. — Выпустить тех… в коридор!

Он резко обернулся к другим охранникам и почти выкрикнул приказ, стараясь не смотреть капо в глаза.

Капо даже не обернулся. Он просто шёл дальше — медленно, уверенно, зная, что его уже услышали.

Нас вывели из камеры обратно в коридор. Один из охранников, не спеша, снял наручники с моих запястий. Холодный металл с лёгким щелчком освободил руки, но ощущения свободы не прибавилось — пальцы были всё так же напряжены, а в груди лежала тяжесть.

Бернардо тоже ощутил это облегчение, когда с его рук исчезли наручники. Он осторожно потряс кистями, будто проверяя, что всё действительно кончено.

Охранники стояли в стороне, их глаза — холодные, полные презрения и безразличия — скользнули по нам, словно по отбросам, которым нечего терять. Один из них тихо сжал зубы со злостью — он заметил блестящую машину мафии у выхода, но удержался от удара, зная, что сейчас это не время для лишних конфликтов. Его рука незаметно сжалась в кулак, костяшки побелели от напряжения — так сильно он сдерживал себя.

Перед тем как я толкнул дверь, взгляд охранника случайно упал на меня. Его лицо побледнело, и на секунду он словно замер — холод пробежал по его спине. Он заметил мою потрёпанную кожаную куртку: порванную в нескольких местах, с тёмными пятнами засохшей крови.

Бернардо шёл рядом со мной, спина ровная, подбородок приподнят. На его губе была заметна трещина, а волосы — потрёпанные, слегка торчали в разные стороны. Галстук перекошен, на ткани темнели пятна засохшей крови, вперемешку с грязью. Белые брюки, когда-то почти вызывающе чистые, теперь были испачканы вином, пылью и следами чьих-то ботинок — сама тюрьма оставила на них свой отпечаток. И как только мы оказались на воздухе, он слегка повернулся к охраннику, ухмыльнулся и на итальянском бросил:

— Arrivederci!

И, не стесняясь, показал средний палец — дерзко, с лёгкой насмешкой.

Охранник хмыкнул, но молча махнул нам идти дальше.

На улице нас ждала чёрная Maserati Ghibli — элегантный спортседан с гладкими обтекаемыми линиями и блестящим кузовом, словно новая, с идеально тонированными стеклами. Номера были обычными, не привлекающими внимание.

Легендарный трезубец на радиаторной решётке сиял в утреннем свете, словно вызов всему миру.

В салоне на небольшом экране у приборной панели мерцали фотографии семьи водителя — кадры с редкими моментами тепла и уюта. Там был мужчина в строгом костюме, нежно обнимающий женщину и двух детей — мальчика и девочку. Изображения слегка выцвели, края снимков были помяты, словно хранились долго и тщательно. Эти кадры напоминали о жизни за пределами улиц и теней, где даже у самых жестоких бывают свои слабые места.

Водитель время от времени бросал взгляд на экран, и в его глазах на миг появлялся едва заметный мягкий блеск — знак того, что за маской холодного профессионала скрывается человек с семьёй и воспоминаниями.

Водитель, мужчина средних лет, с аккуратно зачёсанными назад тёмными волосами, сохранял невозмутимое спокойствие, внимательно наблюдая за дорогой и пассажирами. Его пальцы тихо постукивали по рулю в такт итальянской классической музыке, наполнявшей салон.

Он открыл перед нами два простых стаканчика с крепким, свежесваренным кофе, лёгкий аромат которого смешивался с запахом дорогой кожи и тонким шлейфом сигаретного дыма.

— Кофе? — спросил он с лёгкой улыбкой.

Я взял стаканчик, рука слегка дрожала от усталости, но тепло напитка быстро разогрело меня изнутри.

Я посмотрел в лобовое стекло, потом на водителя.

— А где мы сейчас? — спросил я.

— Козенца, — спокойно ответил тот, не отрывая взгляда от дороги.

Я нахмурился.

— Где это?

Бернардо медленно повернул голову ко мне. В его глазах мелькнула насмешка. Он поднял руку и начал показывать жестами, будто раскладывал картину по частям.

— Смотри, — сказал он, очерчивая в воздухе квадрат. — Было это…
Он сделал вид, будто держит что-то хрупкое.
— Музей.

Потом резко сжал ладонь в кулак.

— Больше нет музея.

Он ткнул большим пальцем назад, в сторону тюрьмы, и усмехнулся:

— Зато теперь есть тюрьма ГКО для нарушителей.
Бернардо пожал плечами. — Видимо, решили, что так полезнее.

Водитель коротко кивнул.

— Верно. — Музей снесли. — Для более важной инфраструктуры.

Машина шла ровно, мотор тянул глухо и уверенно. Водитель молчал, глядя на дорогу, потом одной рукой полез во внутренний карман, достал пачку сигарет и, чуть повернув голову, спросил:

— Курите?

Бернардо сразу оживился.

— А как без этого? — усмехнулся он и взял сигарету. — Спасибо.

Он повернулся ко мне, протягивая пачку.

— Ты как?

Я качнул головой.

— Нет. Мне хватает кофе.

Бернардо хмыкнул, разглядывая меня пару секунд.

— Заметно. — Он зажал сигарету губами.

Он сунул руку в карман и достал серебряную зажигалку. Металл коротко блеснул. На крышке была выгравирована шляпа шеф-повара, и я невольно задержал на ней взгляд.

— Слушай… — сказал я. — У каждого шеф-повара своя зажигалка?

Бернардо посмотрел на меня, на секунду задумался. Щёлкнул крышкой, поднёс огонь к сигарете, затянулся.

Он медленно выдохнул, словно вместе с дымом уходила часть воспоминаний.

— Да, — сказал он наконец. — Почти у каждого.

Он опустил взгляд на зажигалку.

— Эта… подарок старика. На моё восемнадцатилетие.

Уголки его губ чуть приподнялись. Не ухмылка — тихая, почти тёплая улыбка. Он снова выдохнул дым и посмотрел в окно.

Я посмотрел вперёд, потом на водителя.

— А куда мы направляемся? — спросил я.

— В особняк к Дону, — ответил он спокойно. — В Рим, Ехать ещё пару часов.

Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как усталость наконец накрывает. Мысли ещё крутились, но уже без прежнего напряжения.

— Тогда я, наверное, немного вздремну, — сказал я тихо.

Водитель тихо улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги, а машина плавно и тихо мчалась по городу, словно сцена из старого мафиозного фильма.