Словно яд, впивающийся в целомудрие

— Ну что, вбьём кол?

— Пока я жива и дышу, даже не мечтай вот так просто превратить это место в свою базу!

— Снова ты? Честно, как ты вообще от этого не устаёшь…

Не дожидаясь, пока та договорит, валькирия широким взмахом отвела своё копьё в сторону.

— Какая агрессия. С таким эгоцентричным характером ты разве не просто помешанная на войне?

— Я не стану тебя слушать! Генерал!

По её приказу к боссу ринулся мужчина в доспехах западного образца, с лицом, напоминающим маску Хання.

— Вот уж правда… Для начала избавимся от Хранителя. Он ведь только мешает.

Почти не оказав сопротивления, бронированный мужчина был стёрт невидимым ударом. Валькирия, которая, должно быть, безгранично ему доверяла, исказила своё прекрасное лицо от досады и стиснула зубы.

На это на самом деле было больно смотреть. Словно удар в грудь и живот. Странным образом Масаоми поймал себя на сочувствии. Это был уход, вызывающий жалость, — подумал он.

Это был сон, который он видел уже много раз.

Не совсем осознанный сон, но мир, который он понимал инстинктивно. Масаоми никогда не бывал там наяву, однако история разворачивалась так, будто его присутствие было совершенно естественным.

А… опять один из таких, — подумал он, ощущая, как инстинкты «встраиваются» в происходящее, словно мышечная память.

В каком-то неизвестном месте множество в основном незнакомых людей с уникальной внешностью сражались, следуя определённым правилам. Силы были разделены на две крупные фракции, разбрасывающиеся словами вроде «крепость» и «колы», будто они играли в настольную игру. Иногда они сталкивались напрямую, и в зависимости от времени и места побеждала то одна, то другая сторона. Такая вот война за территорию. Такой был сон.

В этом сноподобном существовании точка зрения Масаоми обычно держалась рядом с валькирией и её прекрасными ногами. Но самого его там никогда не было — он никогда не был частью битвы. Подобно призраку, он парил над полем боя рядом с двумя солнцами в небе, наблюдая за всем не вмешиваясь.

— Ветер, ты и правда такая безрассудная катастрофа…!

— Ты не лучше. Здесь не действует здравый смысл. В этом мире важно лишь то, насколько далеко ты готова бросить себя в эту катастрофу. Сомневаюсь, что у тебя хватит на это духу.

Темноволосая сине-чёрными волосами глава по имени Ветер оставалась расслабленной и открытой, вызывающе дразня валькирию, словно говоря: я могу задушить тебя в любой момент.

Ветер… кажется, я где-то слышал это имя, — подумал Масаоми. Но в таких снах память всегда рвётся на куски. Ну да. Очередной из этих. Отстранённый, как всегда, он мог лишь с вялым интересом наблюдать.

— Ты будто намекаешь, что моего сердца здесь вообще нет.

— Это так прозвучало? Может, это и правда. В конце концов, ты позор для Астральных Дайверов.

— …Что ты хочешь этим сказать?

— Не понимаешь? — Ветер рассмеялась. Смех словно говорил: вот потому-то ты и на таком уровне.

— Ты просто… слишком недозрела. Чувствительность у тебя есть, но «пала» ты лишь до этого уровня. Ты слишком привязана к тому Хранителю, что был раньше. Возможно, даже сильнее, чем к самой Астральной Стороне?

Валькирия молча сверлила Ветер взглядом, её серебристо-голубые волосы мягко колыхались.

— Я задела за живое? Даже ответить не можешь? Как мелочно.

С тоном абсолютной скуки Ветер отбросила её, даже не пытаясь скрыть презрение.

— Если по ту сторону для тебя есть нечто столь важное, то само твоё заигрывание здесь — оскорбление сути Астрального Дайвера. Мне плевать, что для тебя значит тот Хранитель—

Не успела она договорить, как валькирия подняла своё длинное копьё, но её с лёгкостью отбросила очередная неведомая сила. Даже со стороны наблюдателя Масаоми было очевидно подавляющее различие в мощи. Пропасть между уровнями их существования в этом мире.

— Пытаться встать у меня на пути с такой поверхностной глубиной? Смешно. Поджала бы ты хвост и уползла обратно на Материальную Сторону. Пусть твои жалкие привязанности раздавят тебя, пусть их вес сорвёт тебе крылья, и исчезнут в позоре. Продолжай тонуть в недостижимом сне под названием «нормальность» — того, чего Астральные Дайверы никогда не получат.

Ветер больше даже не смотрела на валькирию.

Она не стала наносить финальный удар. Обошлась с ней, как с камешком у дороги. С выражением раздражения она просто ушла.

Сознание Масаоми, прежде привязанное к валькирии, оторвалось от точки зрения двух солнц и растаяло в тусклом, светящемся мареве. Он ощущал это уже много раз.

Это конец. Сон сейчас закончится.

Валькирия — некогда само воплощение небесной формы — уже растворилась во сне и исчезла. В пустеющем видении взгляд Масаоми в последний раз блуждал, следуя за удаляющейся спиной Ветра.

— …Угх. Как бесит. До невозможности раздражает. Это потому, что тот идиот снова приближается ко мне? Как же я хочу, чтобы предатели держали руки при себе. Реальность — да почему она всегда такая… невыносимая?!

Та, кто носила имя ветра, вновь и вновь разрывала мир, воя, словно сама ярость бури.

Пока всё, до чего она могла дотянуться, не было полностью уничтожено.

Пока то неопределённое раздражение, зуд в сердце, далёкий фантом — не исчезали.

Снова и снова.

- - -

Зачастую именно совпадения являются катализатором для всего существующего.

Особенно если бродит по свету кто-то вроде Касуки — ветреная странница, ведомая лишь смутными импульсами. В их встрече не было ни намерения, ни смысла. Просто… как-то так, случайно, по наитию — неясные условия тихо совпали под поверхностью, и на этом всё.

Университетская больница Кисараги Ирийо — в просторечии просто «Ирёдай». Небольшое открытое пространство у её подножия было слишком тесным, чтобы называться парком. Скорее дворик при больнице — место, где пациенты могли немного пройтись или проветрить голову. Там стояли скамейки, автоматы с напитками, чуть в стороне была столовая, общественный туалет, прогулочные дорожки — всё необходимое. Газон был аккуратно подстрижен, а бетонная дорожка, похожая на брусчатку, мягко изгибалась между клумбами.

Именно на краю этого дворика Касука и заметила спину Кейдзи.

Начало августа, чуть дальше середины летних каникул. Даже по выходным увидеть Кейдзи в повседневной одежде было редкостью. Но высокая фигура с каштановыми волосами, всегда в одежде с длинными рукавами, — этот силуэт она бы ни с чем не спутала.

Кейдзи как раз собирался зайти в больницу. Касука не припоминала, чтобы слышала о его болезни или лечении. Может, он кого-то навещает?

Хотя бы поздороваюсь, — решила она и трусцой последовала за ним внутрь.

Больница «Ирёдай» была огромной. Настолько, что никого нельзя было бы винить, если бы кто-то решил, будто «Ирёдай» расшифровывается как «Медицинская и общая больница». Поскольку она также служила клинической базой университета, здесь было множество отделений помимо стандартных палат. Даже обычные пациенты вряд ли знали всю планировку. Да что там — и персонал, наверное, хоть раз да терялся.

Что уж говорить о человеке, не имеющем к больнице никакого отношения. Да ещё и таком рассеянном.

Касука заблудилась почти сразу. Её неуклюжая попытка проследить за ним продержалась меньше пяти минут. Ребёнок, отправленный за покупками, выдержал бы дольше. Это была мгновенная, электрическая капитуляция.

…Больницы такие запутанные… может, ну его, домой пойду.

Её концентрация была настолько хрупкой, что само понятие «цель» махнуло рукой и ушло. Даже самая унылая школьная линейка могла тянуться до заката, а вот ватно-сахарное внимание Касуки не дотягивало и до этого.

И именно тогда, сквозь туман её смутного зрительного восприятия, она заметила знакомое лицо.

— А?

Наклонив голову, она сосредоточилась на какой-то точке внутри больницы — хотя совершенно не понимала, где находится. Но да, это были они. Она их раньше пропустила? Или они только что вышли из кабинета?

Наверное. Может быть. Я думаю. Почти уверена. Скорее всего. Тихо, нежно, определённо... возможно?

Не раздумывая ни секунды, она рванула вперёд. Долетело ли до неё предупреждение медсестры о том, что в больнице бегать нельзя, оставалось загадкой. Она ловко увернулась от пожилого человека в инвалидной коляске, проскользнула мимо сгорбленного мужчины с женщиной, обогнула плачущего ребёнка, боящегося уколов, задела ногой стул в зале ожидания — и в итоге буквально вывалилась прямо перед ними.

Человек, которого нашла Касука, явно был ошарашен. С глазами, круглыми, как дырка в бублике, который Масаоми всегда ел на обед, она уставилась на идиотку, внезапно появившуюся сбоку.

—Привееет! Я Касука, подруга Масаоми. Касука Тачибана из класса 1-1. Очень приятно познакомиться, Сасуга-сан!

— Эм… э-э… Ты…

Девушка с «бубликовыми» глазами — Сасуга Хибари, девушка Масаоми и человек, которого Касука уважала, — заговорила голосом, словно у неё в горле застряла рыбья кость. Ну, всё-таки это была больница. Касука решила, что, возможно, ей просто нехорошо.

— Прости, ты не могла бы… повторить?

Всё ещё слишком ошеломлённая, чтобы осмыслить происходящее, Хибари не поспевала за ней. Касука набрала те же самые слова в заметках на телефоне и показала экран.

— «Здравствуйте. Очень приятно познакомиться…» — так? Я слышала, что ты немного… необычная, но…

Хибари некоторое время внимательно рассматривала Касуку, а затем кивнула, словно что-то поняла.

— Это почти правда… прямо как в аниме. Я, конечно, просто спрашиваю, но… тебе не жарко в таком наряде?

— Ааа, Масаоми всегда так говорит, когда видит меня в повседневной одежде. Жарко, да, но, по-моему, это мило.

Касука посмотрела на себя, будто подтверждая собственный выбор.

На ней была белая блузка с длинными рукавами, украшенная рюшами, небесно-голубой корсет, её любимая пастельно-розовая мини-юбка-баллон. Завершающий штрих — тёмно-синие и розовые гольфы выше колена… правда, один из них был обычным однотонным. Почти одинаково.

Туфли были пушистыми, с розовыми перьевидными украшениями. Само собой, очень очаровательно.

По её собственному мнению — идеально. Уперев руки в бока, она гордо выпятила грудь.

— У тебя… намного больше, чем у меня… ладно, неважно. Я не та, кто будет судить о чужом вкусе. Цвета, конечно, довольно дикие, но, как ни странно, тебе это очень идёт.

Хотя Хибари всё ещё была заметно смущена, она старалась поддерживать разговор.

Она точно хороший человек, — решила Касука сама для себя. В мире было много не очень хороших людей и немало хороших. Эта девушка явно относилась ко вторым.

— Ну так, Сасуга-сан, что ты тут делаешь? Тебе плохо? Это же больница всё-таки!

— Да, я в больнице. Масаоми-кун тебе не говорил? У меня тут кое-какие дела, так что я пришла на обследования. К тому же… ты ведь тоже в больнице, верно?

Наверное, я не очень умная, — подумала я.

— Я просто сегодня сюда зашла. Увидела Кейдзи и попыталась пойти за ним, но потом потеряла его, пока искала. Ты знаешь дорогу обратно, Сасуга-сан?

— Кейдзи… ты про Орито-куна? Такого шумного типа? Он пару раз со мной разговаривал. Эм, может, он здесь что бы навестить ту девушку? Тебя правда устроит просто пойти домой?

— Ту девушку? У меня нет друзей-призраков или чего-то такого. Но я же его не нашла, так что ничего не поделаешь, правда?

— Д-да… ты и правда немного другая. В каком-то смысле ты моя полная противоположность — я слишком зациклена на себе.

— Эхехе, Сасуга-сан только что меня похвалила! Я потом обязательно похвастаюсь Масаоми!

— …Я не совсем тебя хвалила... ну да ладно. Я тут хорошо ориентируюсь, хоть и не горжусь этим. Если знаешь название отделения, могу проводить. А если ты домой — я доведу до выхода. Я тоже уже ухожу. Договорились?

— Спасибо! Сасуга-сан, ты правда очень хороший человек! Всё-таки ты девушка Масаоми!

Слава богу, — от всего сердца подумала Касука. То, что у Масаоми такая замечательная девушка, означало, что он будет счастлив. А раз он счастлив — значит, и Касука тоже. Я не совсем понимаю, что такое счастье, но, кажется, это оно.

— Ты относишься к нему как к какому-то святому… кем вообще является этот Масаоми-кун…

С этими словами они направились к выходу из больницы, и Хибари пошла впереди.

Касука то и дело оглядывалась по сторонам, надеясь, что Кейдзи вдруг появится откуда-нибудь. Её поведение кричало «подозрительная личность» — как оживший мультяшный персонаж со звуковыми эффектами, глаза мечутся туда-сюда. Но, возможно, из-за того, что она выглядела как пациентка, случайно вышедшая из одного из корпусов, никто ничего не сказал.

Хибари не шутила, когда говорила, что хорошо знает это место. Она шла уверенно, и вскоре они оказались в тихой зоне, где почти не было людей. Табличка гласила: Четвёртый этаж. Касука, только сейчас осознав, на каком этаже находится, пробормотала это вслух. Хибари объяснила, что лифты у входа всегда забиты, а лестницы пациенты почти не используют — поэтому там спокойно.

Логично, ведь кому захочется подниматься по лестнице, когда тебе плохо или ты ранен. Бегающих на четвёртый этаж пациентов и правда не увидишь.

В этой спокойной тишине Хибари вдруг заговорила:

— Эй, Тачибана-сан.

Она была девушкой Масаоми. Игнорировать её Касука не могла.

— Что такое? Ты нашла Кейдзи?

— Я не видела Орита-куна… но вы с Масаоми-куном близки, да?

— Ну да, вроде того. Масаоми ко мне очень добрый! Он учит меня всяким вещам, и вообще он классный. Вы тоже так думаете, да, Сасуга-сан?

На этот раз Хибари даже не отреагировала на прямолинейную похвалу.

— …А Масаоми-кун когда-нибудь… говорил тебе что-нибудь обо мне?

Этот вопрос был задан с настоящей решимостью. Её губы слегка дрожали, в глазах явно читалось беспокойство, и хотя тон был нарочито небрежным, выражение лица оставалось напряжённым — словно тетива натянутого лука.

Она, наверное, понимала, что отличается от других. Возможно, Масаоми принимал это как её парень, но ей было трудно не задумываться о том, что он говорит о ней друзьям. Вот что её на самом деле тревожило.

Касука не умела читать такие сложные чувства, но она всё же подумала: Ого… она вдруг стала такой серьёзной.

— Да! Типа, он всегда говорит, что ты очень милая. Правда милая. Прямо очень. С самого начала так было. Думаю, он по уши в теья влюблён, Сасуга-сан!

— …Правда? Когда ты говоришь это так прямо… ну, мне… не неприятно. Боже, Масаоми-кун… это даже смущает. Но да, мне не противно это слышать…

Вот это и называют «улыбаться как дурак», — подумала Касука.

Сасуга Хибари, девушка с холодным и собранным образом, полностью его утратила. Одного лишь осознания, что парень хвалит её за спиной, хватило, чтобы она сияла от счастья. Если бы это было в школе, новость уже висела бы на первой странице слухов.

Но её собеседницей была непревзойдённая королева рассеянности — Тачибана Касука. Она могла улавливать настроение, общаясь с Орико, но эмоциональные нюансы других девочек-подростков были для неё чем-то запредельным.

Её нельзя было за это винить — но если бы на её месте была не Касука, эта сцена, скорее всего, закончилась бы иначе.

Касука могла быть рассеянной, но память у неё была хорошая. Особенно когда дело касалось Орико.

Так что да.

Это было неизбежно.

— А! Я вспомнила! Про Масаоми и Сасугу-сан… тот талисман!

— Талисман?

Невинно, весело и с непоколебимой уверенностью человека, будто получившего откровение свыше, Касука выдала фразу, ставшую смертельным ударом.

— Сначала он сказал, что это просто признание в наказание. Разве это не безумие, что в итоге ты стала его настоящей девушкой?

Позади неё шаги резко оборвались.

Касука этого не заметила — только автоматические двери за их спинами открылись и снова закрылись. Лишь когда ответа так и не последовало, она обернулась.

Хибари дрожала.

Даже с расстояния в несколько метров это было очевидно — её трясло, словно на неё давил невидимый груз.

Тишина опустилась, как в лесу после того, как через него прошёл ангел.

Но Касука… не умела читать такую атмосферу.

— Что-то не так? Тебе плохо? Туалет вон там—

— Что ты… имеешь в виду?

— Эм, если тебе нехорошо, то туалет—

— Я не об этом. Не об этом, Тачибана-сан. То, что ты сказала раньше… про игру в наказание.

— А? Касука наклонила голову и подошла обратно к остановившейся Хибари. Стоять посреди больничного коридора было неудобно, так что они отошли ближе к стене.

— Масаоми-кун признался мне… из-за игры в наказание. Это правда?

— Ага! Кейдзи тоже это говорил. О, кстати! Я ведь так и не сходила на плотину. А ты любишь плотины, Сасуга-сан?

Её надежда найти единомышленника была полностью проигнорирована.

Может, на самом деле никто больше не любит плотины… От этой леденящей мысли Касука слегка вздрогнула, но после долгой паузы — не меньше минуты — Хибари наконец заговорила снова.

И сказала она совсем не то, чего ожидала Касука.

— …Понятно. Значит, это правда. Я знала… Я должна была знать. Так почему… почему я так себя чувствую…?

Она уже даже не обращалась к Касуке. Обхватив себя руками, словно внезапно продрогла, Хибари дрожала — совсем не так, как сияла ещё минуту назад.

И всё же она пыталась держаться. Именно эта попытка и заставила Касуку пойти дальше.

Хибари тихо продолжила:

— Это правда… действитльно правда, да?

Касука не умела лгать. Ни Орике — ни вообще кому бы то ни было. Она даже толком не понимала, что значит «врать».

И потому следующий удар пришёлся точно в цель.

— Ага! Он всё время ворчал, что не хочет этого делать… снова и снова. А Кейдзи так над этим смеялся.

— …Понятно. Если ты так говоришь — как его близкая подруга… значит, это правда. Это… очень жестоко.

Не поднимая головы, Хибари начала что-то бормотать себе под нос.

Слишком удобно, чтобы быть правдой…

С самого начала это не имело смысла…

Касука не могла разобрать её слов, поэтому решила просто сказать то, что хотела сказать сама.

— Ну, там было что-то про денпа, что-то сложное… Масаоми вообще всегда был немного перекрученный, знаешь? …Ты точно в порядке? Ты какая-то бледная. Мы же в больнице, может, тебе всё-таки стоит показаться врачу?

— Я в порядке… Да, я в порядке, Тачибана-сан. Всё нормально. Совершенно нормально…

Она коснулась заколки в волосах, словно сдерживая головную боль, и хотя её голос звучал совсем не нормально, именно это она и сказала.

А когда человек говорит, что он в порядке, Касука совершенно не знает, что на это отвечать.

— Выход найти легко — спускайся по этой лестнице и иди прямо. Дойдёшь до стойки регистрации. Оттуда можно выйти.

— Ага, я пойду домой. А потом, а потом—

— Ну что ж… тогда я пойду. Прости, что втянула тебя во всё это. Что побеспокоила… когда я всего лишь девушка из игры в наказание.

- - -

—- А? Эм… да. Я в порядке. И… ну… даже если Масаоми сказал, что это было игрой в наказание, мне кажется, с самого начала он был довольно серьёзен. Я правда думаю, что он любит тебя, Сасуга-сан. Я никогда не видела Масаоми таким счастливым, как тогда …постой, а? Сасуга-сан?

Услышала ли она голос Касуки или нет — неизвестно, но Хибари развернулась и быстрым шагом пошла обратно по больничному коридору, в ту сторону, откуда они пришли, и вскоре исчезла за поворотом.

И если это было не просто воображение Касуки, ей показалось, что Хибари что-то сказала.

«Если это может причинять такую боль… лучше бы я вообще никогда не влюблялась».

Так раздражает, — подумала Касука, — когда в такие моменты не можешь нормально выразить свои чувства.

Она не умела различать грань между тем, когда можно вмешаться в чужие переживания, а когда нельзя — и ненавидела в себе это. Поэтому её голос всегда был таким тихим. В спокойной больнице это не было проблемой, но в школе её постоянно просили повторить. По-настоящему слушали её лишь такие люди, как Масаоми.

— Хм…

Наклонив голову, она начала спускаться по лестнице — ровно так, как ей сказали. Она всё ещё беспокоилась за Хибари, но в то же время странным образом была уверена: её слова всё равно до неё не дойдут.

Она, наверное, перестала слушать ещё на середине того, что я говорила в любом случае…

Касука даже не успела показать экран телефона. Хибари ушла раньше.

И тут—

— А! Кейдзи!

Внизу лестницы, в приёмном холле больницы, словно по воле чуда, появился кто-то куда более важный для Касуки — Орита Кейдзи. В тот же миг все мысли о Хибари исчезли из её головы.

— Касука? Что это вообще на тебе надето? И почему ты здесь — тс, хотел забрать кое-что забытое, а в итоге это меня и подвело… Ладно, забудь. Просто пришёл на осмотр. Ни больше ни меньше.

— Э? Кейдзи, ты идёшь в больницу? Но ты же сын врача!

— Слушай внимательно, Касука. Врачи болеют постоянно, потому что слишком самоуверенные. И то, что кто-то — ребёнок врача, не делает его врачом. Не мешай нас в одну кучу. К тому же, врачи — не боги. Они… раздражающе недоделанные.

— Но на медосмотре ты хвастался, что настолько нереально здоров, что проживёшь до ста лет! И ещё смеялся над Масаоми за то, что он потолстел из-за отсутствия спорта! Тебе не нужно приходить в больницу!

— Ты серьёзно это помнишь ещё с весны…? Угх… ладно. Я объясню. Но Масаоми ты не скажешь. Это условие.

— Есть, сэр! Я не скажу Масаоми!

Если Кейдзи так сказал, у Касуки не было причин спорить. Хотя она и задумалась, что будет делать, если Масаоми позже спросит напрямую.

Ну, разберусь тогда, — подумала она, не утруждая себя беспокойством сейчас. Такой уж она была.

Кейдзи неловко почесал затылок и пошёл вперёд. В другой руке он нёс корзинку с цветами. Когда Касука впервые его заметила, её у него не было, так что она решила, что он выходил за ней.

— Ладно! Пойдём! О, кстати — насчёт той плотины, о которой я говорила—

Вот так приоритеты Касуки снова мгновенно сменились. Как утёнок, следующий за родителем, она плелась за Кейдзи, не отставая ни на шаг. Пока она сосредоточена только на том, чтобы не потерять его из виду, места для лишних мыслей просто не оставалось.

И, разумеется, Касука ни разу не обернулась — ни взглядом, ни памятью — к Сасуге Хибари.

- - -

Кейдзи, ведя за собой Касуку, направился к одной из больничных палат.

Они прошли через приёмный холл, где встретились, поднялись на лифте на третий этаж и перешли из восточного крыла, где в основном проводили диагностику и обследования, в южное крыло — там располагались палаты стационара. В самом конце, в тихом углу, находилась одиночная палата.

У входа с потолка свисала небольшая табличка:

Палата лечения CCD №2.

Касука беспокойно оглядывалась по сторонам, хотя на её лице не было ни тени тревоги. Она ни о чём не думает, — знал Кейдзи. — Она просто полностью уверена, что всё будет хорошо, пока она следует за мной. Это спокойное доверие было написано на ней целиком.

— …Предупреждаю заранее. Я не гарантирую твою безопасность. Если что-то случится — немедленно выходи из палаты.

— Предупреждение? Я не совсем понимаю, но если Кейдзи так говорит — хорошо.

Он горько усмехнулся. И всё же так было легче — не приходилось объяснять всё до конца.

Он открыл дверь палаты, даже не глядя на ручку — он и так точно знал, где она — и повёл Касуку внутрь.

Это была небольшая одноместная палата, примерно на восемь татами. На кровати лежала одна девушка.

Верхняя часть её тела была открыта, к руке тянулась капельница. Она была не просто худой — тощей. Волосы казались сухими и ломкими, будто кожа головы стала жирной, и они беспорядочными волнами рассыпались по простыне. Рукава больничной рубашки были свободны, а тонкая рука, выглядывающая из-под них, была бледной — вены и мышцы проступали, словно лозы под кожей. В сочетании с трубками капельницы казалось, будто она поймана в гигантскую паутину цепких щупалец.

Каждый раз, видя её такой, Кейдзи чувствовал, будто связывают уже его самого. Почему, — думал он, — почему я, на самом деле такой здоровый, что хвастаюсь, будто доживу до ста лет — стою здесь с этим горьким выражением лица, а она, израненная болезнью, спит так спокойно?

Она дышала тяжело, но на коже не было ни капли пота.

Между тем Кейдзи — несмотря на работающий кондиционер — обливался потом.

Напряжение в комнате не исчезало, сколько бы раз он сюда ни возвращался.

— Наги, это я. Кейдзи. Я принёс тебе цветы. И это моя подруга Касука. Будь с ней повежлевее, ладно? Касука, это Наги. Она моя… младшая сестра.

Взглядом он подтолкнул Касуку вперёд. Та удивлённо посмотрела на Наги, но всё же честно и вежливо поздоровалась. Разумеется, Наги не ответила.

Касуку, казалось, не задело молчание, но как её друг — и как брат Наги — Кейдзи не мог скрыть боли на лице. Он не хотел знакомить их вот так. Он надеялся, что это случится в более светлый, тёплый момент — не только для Касуки, но и для Масаоми, которого здесь не было.

Он поставил цветы в вазу и намочил платок, чтобы протереть Наги лоб. Это ничего не значило. Он просто хотел чувствовать, что хоть что-то для неё делает. Он и так знал, что это её не разбудит. Это не было необходимо для её жизни. И всё же он почти каждый день приходил в больницу и ухаживал за ней этими маленькими, пустыми жестами. Это давно стало чем-то вроде ритуала — существующего скорее для успокоения его, чем для помощи ей. Ведь настоящей линией жизни была капельница, бесконечно снабжавшая Наги питательными веществами.

То, что Наги на самом деле здесь не было, — не было чьей-то виной. Это было чем-то, что находилось внутри самой Наги.

— …Ну, как видишь, моя сестра болеет. Сейчас состояние стабильное, но долго здесь лучше не задерживаться. Если у неё начнётся приступ — это целое испытание....

Он попытался говорить бодро, уловив неловкость Касуки. Та неопределённо кивнула, всё ещё не до конца понимая ситуацию. На самом деле выражение «целое испытание» даже близко не описывало происходящее — но Кейдзи просто не знал, как это объяснить.

— Касука, ты знаешь, что означает «CCD»?

— Эм… камера?

— Нет, не это. Это название болезни.

Касука покачала головой. Естественно. Если ты не врач и не сталкивался с этим напрямую, ты бы и не знал.

— А если «Расстройство Хронической Комы»?

(Примечание: “Chronic Coma Disorder (сокр. CCD)” — на русском более корректно переводится как “Хронические нарушения сознания (сокр. ХНС)”, но я думаю что вариант выше тут будет более уместен. Сокращение оставлю как есть.)

На этот раз Касука выглядела так, будто пыталась что-то вспомнить. Для такой рассеянной девочки память у неё была на удивление хорошая — почти мультяшное противоречие. Кейдзи снова горько усмехнулся.

Она, наверное, сводит врачей с ума.

— Разве у Сасуги-сан не было чего-то похожего? Я помню, мы говорили об этом с Масаоми.

— Да. Это та же самая болезнь, что и у Сасуги. Расстройство хронической хомы — сокращённо CCD. Этим же страдает и моя сестра Наги.

— Та же болезнь? Но Сасуга-сан ходит в школу и выглядит совершенно нормально. Это как-то отличается?

— Отличается степень. Или, правильнее сказать, глубина. Она просто упала в себя гораздо дальше. У этой болезни огромный разброс. Для кого-то это почти как осознанный сон — без серьёзных проблем в повседневной жизни. Но чем сильнее человек отвергает реальность, тем глубже он «впадает» в мир, который могут воспринимать только пациенты с CCD. Говорят, чем сильнее бред… тем сильнее они отвергают реальный мир… и тем глубже запираются в том мире.

Касука слушала очень внимательно — с выражением, в котором смешались понимание и растерянность.

Обычно Кейдзи об этом не говорил, но сейчас слова лились сами собой, даже если он понимал, что говорит слишком много.

Может быть… просто может быть… ему был нужен кто-то, кто выслушает.

— Эту болезнь называют «хронической», а не «внезапной» или «острой», потому что в итоге она приводит к этому — к состоянию, когда человек больше не просыпается. Но даже так она борется. Её мозг не просто работает на полную — он перегружен, словно она всё время под каким-то постоянным кайфом. Это создаёт колоссальную нагрузку на тело, не только на мозг. Если так пойдёт дальше, я не знаю, сколько ей осталось. Год? Месяц? День? Поэтому я—

И именно в тот момент, когда его голос начал срываться от эмоций—

По палате разнёсся резкий треск.

Кейдзи отреагировал мгновенно.

— Касука — выходи! Немедленно!

Несмотря на внезапный крик, Касука отреагировала мгновенно. Наверное, потому что он предупредил её заранее. Без колебаний и сомнений она рванула к двери.

Кейдзи повернулся следом—

Грохот!

Ваза с цветами, которую он расставил ранее, разлетелась вдребезги; вода и лепестки разлетелись по тумбочке.

Пронзительный металлический скрип — будто что-то под колоссальным давлением деформировалось. Шторы яростно захлопали. Глухие удары, словно в стены вбивали гигантские сваи. Визгливый, гулкий звук, поднимающийся из пола — как стон чего-то живого. Волна дисгармоничного шума накрыла палату, пробирая до костей.

Кейдзи с мрачным выражением вышел из комнаты. Когда всё доходило до этого, он ничего не мог сделать. Это было настоящее бедствие — и не больше. Всё, что оставалось, — ждать, пока буря утихнет.

В коридоре Касука с тревогой посмотрела на него, но Кейдзи знал: это явление не затрагивает никого за пределами палаты. Он мягко успокоил её — здесь всё в порядке, ты в безопасности. Как и ожидалось, она заметно расслабилась.

Странные звуки ещё некоторое время доносились из комнаты, но когда всё стихло, он снова открыл дверь и вошёл внутрь.

— …Ты всё ещё ненавидишь меня, да, Наги.

Слова были наполнены всей тяжестью его сердца, но голос звучал ровно. Словно чувства, отполированные временем, стали гладкими и тупыми.

Осматриваться не было нужды — палата была полностью разгромлена. И всё же среди разрушений одна лишь кровать Наги осталась нетронутой, паря в хаосе, как чисто-белая луна в ночной тьме, будто там остановилось время.

Не говоря ни слова, Кейдзи нажал кнопку вызова медсестры, затем тихо начал убирать осколки вазы и стекла, разбросанные по комнате.

Пришла знакомая ему медсестра. Она бросила на него лишь сочувственный взгляд, ничего не сказала и помогла с уборкой — в отработанной, молчаливой слаженности.

В этой тяжёлой тишине — словно сила тяжести вдруг удвоилась — лицо Наги оставалось неизменным. Она, как всегда, мирно спала.

- - -

— Похоже, её сила действует на пространство вокруг неё, даже не прикасаясь ни к чему… это ведь называют PK, да?

Когда всё было улажено, Кейдзи тяжело опустился на скамейку на небольшой площади перед больницей. Он провёл рукой по волосам, с горьким, рассеянным выражением лица говоря вслух — вроде бы ни к кому конкретно, хотя слушала его только Касука.

— PK? Это та самая психо-штука, да?

(Примечание: PK — Psychokinesis, я мог бы перевести это как ПК, но это было бы странно, правда?)

— Ага. Слышала про психиков? Психокинез—телекинез. Смешно, правда? Это больница, а я сын врача, и при этом моя сестра — дочь другого врача — обладает психическими силами. Звучит как сюжет какого-нибудь паршивого фильма В-тира. Честно… бред полный.

Касука села рядом с ним, время от времени кивая, внимательно слушая объяснение.

— Говорят, её мозг находится в аномально гиперактивном состоянии. Мы до сих пор очень мало понимаем в устройстве человеческого мозга. Теоретически, он способен на такие вещи по своей природе, но если бы мы действительно использовали эти функции, нагрузка просто сожгла бы его. Поэтому у нас есть встроенные ограничители. Но у пациентов с CCD, вроде Наги, их нет. Когда она ещё была в сознании, она немного рассказывала мне об этом. Говорила, что в её мире она непобедима. Никто не может причинить ей вред. Никто не может вмешаться. Тот мир был куда приятнее реального — который всегда был болезненным и изматывающим. Та сила, о которой она говорила… теперь она просачивается в реальность. Это похоже на месть. Она не может контролировать весь мир, но в той палате… да. Там Наги действительно непобедима.

— Вау… значит, во сне ты становишься идеальной версией себя? Звучит даже немного классно. Интересно, если бы мы вздремнули вместе, мне бы снился тот же сон…

Кейдзи горько усмехнулся в ответ на её беспечную реплику, затем закатал рукав и показал руку.

Даже у Касуки расширились глаза — а это была девочка, которая редко на что-то реагировала.

— Меня резало осколками стекла, которые она разбивала, в меня ударялись ящики, летевшие в меня, иногда просто сносило ударной волной. Порой я получаю травмы, даже не находясь в комнате. Порез появляется будто из ниоткуда. Вот что бывает за больше чем год такого.

Мелкие порезы. Синяки. Растяжения. Ни одно из них не было серьёзным само по себе, но постоянные травмы в одних и тех же местах оставляли шрамы — словно узоры телесной росписи какого-то племенного ритуала. Большинство из них были вызваны PK Наги. Но показывать это другим значило бы нажить проблемы — люди решили бы, что это домашнее насилие или что-то в этом роде, — так что ему приходилось носить длинные рукава. Хоть и скрипя зубами.

Вот почему поддёвки Масаоми — про «псевдо-западного офисного работника» — были совершенно мимо. Просто Кейдзи ему ничего не рассказывал. Это было не про моду. И да, в длинных рукавах было жарко. Адски жарко.

И всё же, какой бы ни была жара и как бы ни были закрыты его руки, стоило ему войти в ту палату — и холод пробирал до костей.

К ней ничто не может прикоснуться. Он вспомнил Наги, лежащую совершенно неподвижно в центре бушующего, разрушительного пространства.

Это был её мир. Мир, в котором ничто не могло причинить ей вреда.

Но это также означало — никто не мог до неё дотянуться.

Какое же это одинокое, холодное место, — подумал он.

Как же это… жалко.

Но Кейдзи знал — Наги никогда не простила бы ему такие мысли.

Она перестала просыпаться полностью незадолго до того, как Кейдзи пошёл в старшую школу. До этого она иногда приходила в сознание и даже рассказывала ему истории «оттуда». Но в период экзаменов Кейдзи так устал от давления со стороны родителей, что заперся в своей комнате и отгородился от всего — в том числе и от голоса Наги.

«Тебе, должно быть, легко, они-чан. Ты можешь просто всё игнорировать, сбиться с пути — и всё равно кто-нибудь потом придёт и выстроит дорогу для тебя».

Уже тогда он понимал: его маленького ума явно недостаточно, чтобы стать врачом, каким его хотели видеть родители.

«За мной никто не придёт. Так что мне приходится всё делать самому. Вот так всё и выходит».

Наги столько раз тянулась к нему. Но Кейдзи отворачивался. Чтобы защитить себя.

А значит, тот, кто столкнул её в эту бездну… был не кто иной, как сам Кейдзи.

«Папа, мама… и ты, они-чан. Вы все просто навязываете мне свои убеждения и делаете, что хотите. Тогда почему я не могу поступать так же? Почему я не могу жить так, как хочу?!»

Её последний крик он помнил до сих пор — отчётливо.

Не в ушах, не в памяти, не в голове — а где-то глубже, где он впивался когтями и без конца упрекал его, днём и ночью.

— Всё потому, что я не смог вынести путь, который нам навязали родители. Потому что я сбежал. Вот почему они переложили все свои надежды на Наги. Она всегда была хрупкой — ещё в детстве внезапно теряла сознание, её не раз увозили на скорой. Но, в отличие от меня, она была умной. У неё было сильное чувство ответственности. Поэтому она старалась оправдать ожидания. Может, даже использовала меня как пример «как не надо». Она отрицала свои желания, рушила собственные мечты… и, снова и снова падая от стресса, всё равно продолжала давить на себя. Пока в конце концов не сломалась.

— Так что да… Наги стала такой из-за меня.

Я сейчас просто ною? Сожалею? Или это всего лишь оправдание?

Кейдзи тяжело вздохнул. Он выговаривался Касуке — человеку, который не станет спорить, — будто колотил грушу, просто выплёскивая собственное бессилие. Когда-то он называл Масаоми клоуном, но на самом деле куда более искривлённым был он сам.

— После того как Наги стала лежачей и перестала просыпаться, родители ещё сильнее ушли в работу. Помнишь, я говорил про гиперактивность её мозга? Если так пойдёт дальше, это просто дело времнени, он попросту сгорит. Тогда у неё наступит… срок годности. Вот почему они так мечутся. Отец одержим поиском метода лечения, а мама давит на фармкомпанию, с которой у неё есть связи, чтобы ускорить разработку нового препарата. Но я не знаю, делают ли они это из любви к дочери — или просто потому, что не хотят потерять наследницу. Одно ясно точно: поднимать меня обратно им не интересно.

Дома Кейдзи был полностью предоставлен сам себе. Но он не злился на это. Пока он мог пользоваться их положением и ресурсами — ему было достаточно.

И всё же это бесформенное, пустое время дало ему возможность спокойно и ясно взглянуть на свою семью.

— …Будто я только теперь — наконец — начал по-настоящему думать о Наги. Уже после того, как всё разрушилось. Я начал навещать её, говорить с ней, проводить время рядом… и при этом не сделал ничего из этого, пока она ещё была в сознании.

Его голос дрогнул. Он не знал, что ещё сказать, и замолчал. Будто горло в тот миг заржавело, и он разучился говорить.

И именно тогда Касука, словно дожидаясь этой паузы, тихо заговорила:

— То есть… из-за того, что ты всё время ходишь к Наги-тян, у тебя больше нет времени гулять, как раньше?

— …Да. Наверное, можно и так сказать. Хотя вряд ли имеет это значение, прихожу я к ней или нет…

— Это неправда.

Ответ Касуки прозвучал с редкой для неё твёрдостью.

Кейдзи инстинктивно поднял взгляд и встретился с её глазами.

Её взгляд не дрогнул ни на миг. Он был прямым — насквозь, в самую его сердцевину.

— Это неправда. Я думаю, Наги-тян рада, что ты к ней приходишь и разговариваешь с ней.

— …Я вообще-то не просил меня утешать, знаешь?

— Но если бы ей это правда не нравилось, она бы попыталась оттолкнуть тебя сразу, как только ты вошёл в палату. Даже если ты не можешь быть рядом всё время, я думаю, она тоже старается. Думаю, она изо всех сил пытается дойти до тебя хотя бы наполовину.

Может быть, потому что Касука знала, каково это — когда твои слова не слышат. Потому что понимала боль от попыток достучаться до кого-то и невозможности этого. Касука защищала себя тем, что не задумывалась слишком глубоко. Наги — тем, что отвергла всё вокруг. Не было ничего странного в том, что между ними возникло молчаливое понимание.

И потому, словно медиум, передающий слова, которые Наги не могла сказать сама, голос Касуки обжёг грудь Кейдзи.

— …Да. Надеюсь, ты права. Спасибо, Касука.

Каждый раз, когда он становился свидетелем приступов Наги, его накрывала одна и та же тёмная тяжесть. Так было и сейчас.

Но Кейдзи не мог отрицать: искренние слова Касуки принесли ему неожиданное облегчение.

- - -

Если Наги действительно пытается протянуть руку, пусть даже немного…

Тогда, возможно, и Кейдзи сам стоял на распутье — месте, где нужно было сделать шаг вперёд.

Чтобы помочь лечить Наги, им нужно было наблюдать за симптомами, анализировать данные, тестировать новые методы и возвращать результаты обратно в процесс. Его родители, наверняка, уже этим занимались. Но проблема была в том, что многие пациенты с CCD — особенно в лёгкой форме — даже не осознавали, что больны. Даже среди тяжёлых случаев не все хотели сотрудничать с медицинскими исследованиями. Некоторые, как Наги, цеплялись за свои внутренние миры и не интересовались реальностью.

Вот почему Кейдзи подумал: если он сможет как-то помочь исследованию, то, возможно, сможет найти зацепку, которая поможет Наги.

Например, делая то, что его родители — ограниченные положением и репутацией — не могли бы открыто осуществлять.

Например, устраивать клинические испытания экспериментальных лекарств… с пациентами, находящимися достаточно близко к нему, чтобы это стало возможным.

Он не мог позволить себе ошибиться с приоритетами. Для Кейдзи самым главным из них была Наги. Даже если родители видели в нём лишь инструмент для продвижения своих исследований — это было нормально. Истинное примирение не имело значения. А настоящие незнакомцы… были вне его внимания.

Для Кейдзи другие пациенты с CCD были всего лишь ступенями. Тестовыми случаями. Данными.

— Ах да. Кстати, тот талисман, что ты мне дал? Я рассказала Сасуга-сан про игру с наказанием. Но… она выглядела очень расстроенной. Я не уверена, что поступила правильно. В конце концов, это же ради Масаоми, верно?

— …Угу. Это тоже помогло. Спасибо.

Даже если… она была любима другом, не знающего никого к сравнению.