БИТВА! В гостях у неё дома

Честно говоря… я не особо-то тебе доверяла, Масаоми-кун. Была уверена, что меня обманывают. Всё время думала, что ни один парень не сможет принять такую, как я. Ты был… таким обычным, что я и не знала, о чём ты думаешь. Даже тогда, когда все остальные шарахались от меня, называя чокнутой и чудачкой, ты вёл себя чуть спокойнее прочих. А когда ты защитил меня от нападок Такея-куна, я подумала… что ты, наверное, просто не терпишь, когда о других говорят плохо. Только и всего. Я просто живу в своём собственном мире. Астральная Сторона есть, поэтому я туда хожу. Вот и всё. Не скажу, что делаю это ради всех. Но я ведь пытаюсь спасти мир… а меня называют больной, и с этим ничего не поделаешь… Я не лгу. И не говорю ничего дурного. Поэтому, пожалуйста, поверь мне. Поверь… И вот теперь я, та, что сама не могла поверить другим… это нечестно, да? Я задумалась: может, мне никто не верит потому, что я сама никому не верю? Но Масаоми-кун сказал, что всё в порядке. Что всё хорошо, ведь именно он ловит мою частоту. Даже сказал, что шрамы на моём теле — словно знаки отличия… для меня это так много значило. Я была очень счастлива. Вот почему… раз я верю в тебя… пожалуйста, и ты верь в меня до самого конца…

———

На обратном пути со свидания у моря Масаоми увидел настоящую Хибари.

Для той, кто вечно твердила, что она затворница, на свидании девушка вела себя на удивление весело. К тому времени, как они сели на поезд домой, её взгляд затуманился, а когда они доехали до ближайшей станции, плечо Масаоми уже служило ей подушкой. В конце концов, ему пришлось в буквальном смысле нести её на спине до самого дома. Именно в этом сонном, полузабытьи Хибари и начала бормотать — её голос звучал не так сдержанно, как обычно, зато слова были на удивление откровенными.

Удивительно, что она знала о том разговоре с Такеем. Да и часть сказанного ею была бессвязной. Наутро она наверняка ничего не вспомнит. Должно быть, она говорила в полудрёме, просто бессознательно бормотала.

── И пусть, — подумал Масаоми.

Наверное, даже сама Хибари не хотела бы, чтобы кто-то другой вот так исподтишка, нечестно, услышал нечто столь личное. Всего лишь мимолётная слабость, случайность… частная трансляция, перехваченная одним лишь сердцем Масаоми. Одноразовая частота, полная помех.

Он всегда считал Хибари сильной девушкой. Но теперь понял — он это просто выдумал.

Ничего сложного. Стоило лишь поставить себя на её место, и всё становилось очевидно. Ей всего семнадцать, она учится в старшей школе — просто девушка, которой довелось родиться с яркой внешностью, которая не совсем вписывалась в своё окружение, которую общество считало больной и чей мир отрицало. Конечно, это ранит. Конечно, это сломает.

Просто обычная девушка. Фраза, которая, как он думал, к Хибари никак не применима.

Просто обычный парень. Фраза, которая, как он считал, лучше всего подходила ему самому.

Но что, если… что, если всё было наоборот? Девушка, что отвергает обыденность, и парень, что жаждет её.

── Может, я просто брежу от жары.

Он горько усмехнулся этой мысли.

Хибари уже некоторое время спала, её дыхание было тихим и спокойным — совсем не таким, как во время Погружений. Чувствуя её дыхание у своего уха и её тело, прислонившееся к нему, Масаоми, словно улитка, медленно брёл по тёмным улицам летней ночью. Каждый раз, проходя под уличным фонарём, она шевелилась и ворчала что-то вроде «М-м-м…» со слегка недовольной интонацией.

Её спящее лицо, которое он уже видел раньше, почему-то казалось как никогда ангельским — и в то же время дьявольским. Неистовое, горячечное, всепоглощающее. Было уже не просто «жарко» — её тело излучало такой зной, что казалось, у неё лихорадка. Её грудь прижималась к его спине, плавно двигаясь с каждым вдохом, и понимание «прижалась ко мне» и «прижалась ещё ближе» сводило с ума.

На табличке с именем чуть впереди стильным, изящным шрифтом было выведено «SASUGA».

Он был рад, что спросил её, где примерно она живёт, пока та ещё не спала. Даже приблизительного описания оказалось более чем достаточно. Потому что…

Теория «Хибари из богатой семьи», похоже, сорвала джекпот.

Дом, стоявший перед ним, был поистине величественным.

Масаоми не был экспертом в недвижимости, но даже он мог сказать, что этот дом в разы больше его собственного. Гараж на три машины, по меньшей мере четыре этажа, двор, достаточно большой для барбекю или вечеринки, на которой американцы беззаботно хохотали бы «ХА-ХА-ХА». Каждая деталь кричала о богатстве. Это была не просто показуха; это был дом, на который соседи показывали бы пальцем и о котором шептались бы. Неудивительно, что «Сасуга»… Каламбур напрашивался сам собой.

[п/п: Как я понял, фамилия «Сасуга» читается как «Неудивительно», «Как и ожидалось», «Естественно».]

Он постоял перед внушительными воротами, колеблясь добрых десять секунд, прежде чем наконец нажал на кнопку домофона. Наверняка камера наблюдения уже запечатлела его глупое выражение лица.

Раздавшееся «динь-дон» было той же весёлой трелью, что можно услышать где угодно — и в богатом доме, и в бедном. Никогда в жизни он не чувствовал такого странного утешения от чего-то столь обыденного.

— Да-а?.. Что?

— Э-э, я прекрасно понимаю, как это, должно быть, выглядит, но… Хибари-сан уснула, и, как видите…

Ответил женский голос — вероятно, матери Хибари. Прежде чем она успела что-либо заподозрить, Масаоми спешно объяснил ситуацию. Он заранее продумал, что скажет, так что, к счастью, справился, не сбиваясь.

Если у домофона была камера, любая мать, увидев незнакомого парня с её спящей дочерью на спине, естественно, насторожилась бы. Он это предвидел, что окупилось. Не продумай он всё заранее, был реальный шанс, что его бы направили в полицейский участок. Масаоми мысленно похвалил себя за предусмотрительность.

Он встал так, чтобы спящую Хибари было хорошо видно в камеру, и, похоже, замысел сработал — на том конце провода он почувствовал нотку понимания. Раздался спокойный голос: «Пожалуйста, подождите минутку», — что позволило ему немного расслабиться.

Через несколько мгновений зажегся свет над крыльцом и дверь открылась. На пороге стояла приятная на вид женщина, вероятно, ровесница матери Масаоми.

Она точно мать Хибари.

Хоть атмосфера у неё и была другой, черты лица казались более мягкой и взрослой версией самой Хибари. Масаоми невольно глубоко кивнул сам себе. Вот что значит кровные узы.

— Ох, Хибари-тян… Кажется, она совсем без задних ног. Редко такое бывает. Наверное, денёк выдался тот ещё. Мне так жаль… тебе, должно быть, пришлось с ней помучиться, да?

Её взгляд был прикован к Хибари, которая всё ещё бормотала во сне какую-то чепуху, свесившись со спины Масаоми. Свет падал из-за её спины, отбрасывая тень на лицо, так что он не мог разглядеть выражения, но в её голосе слышалась смесь досады и ласковой насмешки.

— Вовсе нет. Я, э-э… это я пригласил её сегодня, так что… и она совсем не тяжёлая.

Только сейчас до него дошло, что он стоит лицом к лицу с её матерью. Масаоми неуклюже, словно в шаткой игре в дженгу, выстраивал обрывки фраз, которые, по его мнению, следовало сказать, и кое-как сумел ответить. Последняя фраза, конечно, была лишь подростковым бахвальством, но, он надеялся, прозвучала как безобидное обаяние. Он уже злился на себя за то, как плохо умеет импровизировать. Та малая толика предусмотрительности, что он проявил ранее, казалось, уже иссякла.

— Она говорила мне сегодня, что идёт на пляж со своим парнем. Это так на неё не похоже — полагаю, она просто перевозбудилась. Ах, молодость… В любом случае, не стоять же нам на улице — добро пожаловать. Прости, не могла бы я попросить тебя пронести её ещё немного?

Несмотря на несколько неловкую формулировку, она мягко пригласила его внутрь.

Только теперь Масаоми осознал, насколько, должно быть, Хибари ему доверяла — она ведь сказала матери, что у неё есть парень. Один этот факт говорил о многом. Что до самого Масаоми… на ум пришло лишь воспоминание о неловком, беспокойном выражении лица Хинаты. Этого было достаточно, чтобы всё понять.

— Д-да, разрешите войти, — ответил он странным, излишне официальным тоном, словно нервный спортсмен, докладывающий тренеру.

Приглашение в её дом, встреча с её матерью, да ещё и при малом жизненном опыте — Масаоми понятия не имел, что следует и чего не следует говорить. Башня из дженги в его голове уже рухнула. Он мог полагаться лишь на Хибари, которая служила хрупким связующим звеном между ними.

…И надо же, спишь себе так мирно, такая милая.

Глядя на её безмятежное, ничего не подозревающее лицо, Масаоми захотелось ворваться в её сны и прочитать ей длинную, суровую нотацию.

ᯤ

…

…

Хлюп (пьёт чай)

Хлюп (пьёт чай)

…

…

До чего же неловко.

Таково было всё впечатление Кусоноки Масаоми о его первом визите в дом своей девушки в возрасте шестнадцати лет.

Сумев донести Хибари до её спальни на третьем этаже и осторожно уложив её на кровать, он успел лишь мельком оглядеть на удивление девичью комнату, прежде чем его проводили обратно вниз, в гостиную-столовую на втором этаже.

«Я ни за что не отпущу тебя, не накормив хотя бы ужином в благодарность», — сказала её мать, усадив его на диван, словно приблудного котёнка. Теперь по телевизору шли вечерние новости — передача, которую он никогда не смотрел, — и он едва ли улавливал хоть слово из того, что бесполезным потоком проносилось у него в голове.

Затем домой вернулся её отец.

Он ослабил галстук и вошёл в комнату. Их взгляды встретились. Суровое лицо, деловой костюм. Масаоми натянуто, неловко улыбнулся и пропищал:

— Д-добрый вечер.

— Хм-м, — хмыкнул мужчина, словно не зная, как его оценить.

Он переоделся в более удобную одежду и — что было несколько странно — сел прямо напротив Масаоми. Вдвоём они молча смотрели новости, пока мать Хибари готовила на кухне за их спинами. Единственными звуками в комнате были тихое позвякивание посуды и кухонной утвари.

Со стороны ситуация выглядела сюрреалистично.

Сперва домашний кот — по кличке Мэнцую, если он правильно помнил, — крутился у ног Масаоми. Он надеялся, что кот послужит отвлекающим манёвром, способом избежать зрительного контакта с грозным отцом. Но, словно почуяв незамысловатую тактику побега Масаоми, кот быстро исчез из комнаты, оставив его наедине с безмолвным проклятием.

Сказать, что было неловко, — ничего не сказать.

Её отец, очевидно, чувствовал то же самое, поскольку они продолжали с идеальной синхронностью попивать холодный чай, и этот звук эхом разносился по тихой комнате.

Хоть диван и был явно дорогим — такой семья Масаоми не могла себе позволить, — удобным он совсем не казался. Он не мог сидеть спокойно, постоянно ёрзая на месте.

Разве это не тот самый момент, когда нужно сказать что-нибудь умное?

Даже Масаоми, будучи обычным подростком, насмотрелся достаточно манги, начитался романов и драм, чтобы знать, как разворачиваются подобные ситуации. Отец девушки всегда был последним боссом. Строгий папаша, который с любовью растил дочь, только чтобы какой-то сопляк ввалился и попросил её отдать, — конечно, он встретит его с презрением, сарказмом или даже настоящим ударом в лицо.

И всё же в этих историях парню в конце концов всегда удавалось произвести впечатление на отца. Может, они выпьют вместе, всё уладят и пожмут друг другу руки с прочувствованным: «Рассчитываю на твою заботу о ней». Слёзная мужская дружба.

Но был ли такой стержень у простого, ничем не примечательного Масаоми, которого Хибари однажды назвала пресным и обычным?

Да, возможно, он немного изменился после встречи с Хибари. Но был ли он и вправду готов выдать свою коронную, донельзя неловкую речь в стиле «позвольте мне жениться на вашей дочери»?

Когда этот поезд мыслей-беглецов достиг своего абсурдного финала, он резко ударил по тормозам.

Постойте, я же не предложение пришёл делать…

Именно поэтому он и не знал, что сказать. Если бы он пришёл просить её руки, то мог бы говорить о свадьбе. Но он всего лишь проводил Хибари домой после свидания, а сама Хибари тем временем была в полной отключке. В инструкциях не писали, как вести себя в подобной засаде. Тот, кто пишет руководства по этикету, должен пойти и спрыгнуть со скалы.

Он прикинул — может, отец Хибари чувствует то же самое.

Представьте: после долгого рабочего дня, вкалывая ради семьи, вы возвращаетесь домой и обнаруживаете, что какой-то пацан развалился в вашей гостиной, будто он тут хозяин. Ваша жена, похоже, одобрила это вторжение и что-то напевает себе под нос, готовя ужин. Вашей любимой дочери, к счастью, нет в комнате, но очевидно, что этот парень как-то с ней связан. Что делать? Если парень окажется плохим, придётся его выгнать — даже если дочь тебя за это возненавидит. Возможно, отец Хибари переживал именно такой внутренний конфликт.

Подумав так, Масаоми ощутил странное чувство солидарности с мужчиной, который молча попивал чай со стоическим выражением лица. Это непроницаемое лицо, эта невозможность измерить дистанцию между ними — может, они оба просто пытались прощупать почву. Масаоми решил, что, по крайней мере, должен показать, что он не представляет угрозы. Выиграть время. Если скоро будет готов ужин — или если Хибари вдруг проснётся, — может, всё и наладится. Всё, что ему нужно было делать, — это поддерживать разговор до тех пор. Даже такой пресный и бесстрастный человек, как Масаоми, справится с этим, верно?

— Эм…

— Ты…

Болезненная обоюдная оплошность.

Хуже не придумаешь. Они помешали друг другу. В голове пусто. Чёрт. Ни одной мысли.

— Э-э… да, эм… что-то случилось?

— Расслабься, а? Если ты хоть немного не улыбнёшься, я и сам напрягусь.

Отец Хибари тихонько усмехнулся, и его лицо смягчилось.

Сказывался жизненный опыт.

Этот пугающий вид, будто он какой-то подручный якудза? И всё из-за напряжённых щёк. Стоило ему слегка, горьковато улыбнуться, как это впечатление исчезло. Его острый, умный взгляд потеплел, а губы изогнулись в странно-дружелюбной улыбке. Волосы на лбу немного поредели, морщины выдавали возраст, но в основе своей черты лица оставались красивыми — в молодости он наверняка пользовался успехом. В этот миг Масаоми отчётливо увидел сходство. Да уж, кровь — не водица.

— Я-то думал, ты довольно сдержан для своих лет, но… похоже, не так сильно, как мне показалось.

— П-простите…

— Не нужно извиняться. Ты парень моей дочери… как тебя, говоришь, зовут? Прошу прощения. Хибари обычно делится всем с матерью, а не со мной. Хотя раньше она от меня не отходила. Каждый день, стоило мне вернуться домой, она говорила: «Папочка, давай я тебе плечи помассирую!» Такая невинная, милая была… — произнёс он с ноткой обиды и ностальгии, и Масаоми улыбнулся — он немного успокоился.

— Я Кусоноки… Кусоноки Масаоми. Мы в разных классах, но учимся в одной школе.

— Понятно. Раз она так к тебе привязана, полагаю, ты порядочный молодой человек.

— Ха-ха… Не могу сказать с полной уверенностью.

— Тогда ты с ней из любопытства? Или шутки ради?

Острый холодок пробежал по спине.

— Н-ни в коем случае! Я серьёзно! Я… мне очень нравится Хибари-сан… я не шучу!

Казалось, в нём задели что-то очень глубокое, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал.

— Ты молод… молод и пылок. В этом вся юность, не так ли? Я уже и не помню, каково это.

Возможно, почувствовав, что Масаоми всё ещё не расслабился до конца, отец Хибари снова уставился в телевизор, словно пытаясь укрыться от чего-то слишком яркого.

«Легко тебе говорить, — подумал Масаоми, — ты-то сам когда-то был подростком».

Он сосредоточился на самом разговоре, а не на словах, и постарался выровнять дыхание.

Честно говоря, он невольно задавался вопросом: «Почему я тут исповедуюсь в своих чувствах? Я что, иду на казнь? Сейчас умру от смущения? Или это такое испытание, чтобы доказать свою любовь?»

Уже то, что он думал о подобном, показывало: Масаоми совершенно потерял самообладание.

И всё же, пока он пытался прийти в себя, отец Хибари, не отрывая взгляда от телевизора, как бы невзначай бросил фразу, которая окатила Масаоми ледяной водой и потрясла до глубины души:

— Быть настолько преданным девчонке, которая так съехала с катушек… Сомневаюсь, что на это способен кто-то, кроме подростка.

Нет, не просто ледяной водой — его будто заморозили в глыбе льда.

Для Масаоми то были самые мерзкие, самые ужасные слова, которые он мог только услышать.

Последний раз такое отчаяние он испытывал перед поступлением в старшую школу, после той аварии. Когда очнулся в больнице и понял, что тело его не слушается. То же всепоглощающее бессилие. Страх, что он больше никогда не сможет жить нормальной жизнью.

Но в этот раз что-то было иначе.

В одно мгновение исчез свет. Исчез звук. Исчезла температура. Исчезло дыхание.

Но кричал сам ствол его мозга. Пульс отбивал дробь, как боевой барабан, а сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Даже если бы у эмоций и была точка кипения, здесь это ничего не значило. В отличие от жидкости, раскалённые чувства не могли испариться — они лишь кипели, разжигая медленный гнев без выхода и питая бесконечный поток ярости в глубине души.

Если люди, способные на Погружение, — это те, чей разум отделился от тела из-за расстройства мозга, то в этот миг Кусоноки Масаоми определённо подошёл бы под это описание. Он и сам мог бы перейти на Астральную Сторону.

— …Что вы сейчас сказали?

То, что ему удалось сохранить голос в пределах общественно приемлемой громкости, было настоящим чудом.

— Раз ты с ней встречаешься, то тоже, должно быть, слышал об этой чепухе про Астральную Сторону, о которой она твердит.

— …Да. Конечно.

— Ты же не веришь? В этот бред? Это болезнь. Она в плену галлюцинаций — неважно, спит она или бодрствует. Если бы она молчала, было бы ещё полбеды. Но она искренне верит, что это настоящий мир… ещё и говорит, будто пытается его спасти. Можешь представить, насколько безнадёжным себя ощущаешь, когда собственная дочь говорит такое на полном серьёзе?

И это говорите вы? Вы — её отец?

Слова подступили к горлу и едва не сорвались с языка. Но он сдержался — с огромным трудом. Он знал: стоит сорваться, и он потеряет всякую надежду на благосклонность родителей Хибари. Выплеснуть гнев было бы приятно. Но что потом? Как отреагирует Хибари, зная, что её парень и отец не ладят? Что, если ей станет больно от такого?

Только эта мысль не давала ему взорваться.

Ах, если бы разговор на этом и закончился.

Если бы всё дело было лишь в болезненном недопонимании.

— Когда ж это началось?.. Где-то в начальной школе. Она сильно ударилась головой — несчастный случай. На какое-то время потеряла сознание. Вот после этого всё и пошло. Она заладила про эту Астральную Сторону. Стала словно одержимая. Я подозреваю, что у неё повреждён какой-то важный участок мозга. Если бы ты помог вернуть её в реальность, я был бы очень признателен. Прежде чем спасать выдуманный мир, спаси сердце родителя. Кто-то вроде тебя — «нормальный» — иначе вы просто не пара.

Простите.

Чем искреннее звучал отец Хибари, тем глубже в грудь Масаоми вонзался меч. Меч с зазубринами — любая попытка вытащить его лишь сильнее разрывала плоть.

И всё же, даже если бы его сердце превратилось в кровавые ошмётки, он не хотел отступать.

Это стало последней каплей.

— Да вы издеваетесь.

Тихий, пропитанный гневом голос заставил родителей Хибари замереть. Они обернулись с лёгким беспокойством, словно в их уютный мирок вторглось нечто чуждое.

Но Масаоми было всё равно.

— Почему никто не встаёт на сторону Хибари? Почему никто ей не верит? Она говорит, что её мир существует, а все просто отрицают, будто так и надо. Утверждают, что есть лишь одна правильная реальность. Откуда такая уверенность? Вы назовёте ошибкой формулу, которую могут решить только гении? А человека, пробегающего стометровку за девять секунд, — уродом? Но именно это вы делаете. Только потому, что не можете чего-то понять или пережить, вы не признаёте этого. Кто дал вам право проводить границы? Все эти разговоры о «нормальности» и «совместимости»… честно говоря, отвратительны.

То была не оплошность, а настоящая катастрофа.

Он окончательно потерял контроль. Ныл, как ребёнок, кричал о несправедливости, не в силах выстроить свои слова в логическую цепочку. Он лишь повторял, словно мантру протеста: «Хибари не ошибается. Не решайте за неё. Я ей верю».

Как-то Хибари назвала его пресным. И сам Масаоми отчасти понимал, что после той аварии он мог со стороны казаться таким. Но это касалось лишь внешнего проявления эмоций — внутри он чувствовал то же, что и все люди. И в такие моменты… нет, особенно в такие моменты, сдерживаться было невозможно.

Потому что это было нормально.

Он был в ярости.

Совсем как тогда на пляже, когда те парни сказали, что он недостоин Хибари. В памяти вспыхнул тот сочувствующий взгляд на их лицах, от которого в жилах закипала кровь.

Ведь то была не просто насмешка, они задели за живое. Они видели его неуверенность насквозь.

Когда-то он и сам был одним из них. Провёл черту, повесил на Сасугу Хибари ярлык странной, непостижимой. Это он раздавал ярлыки. И это прошлое прилипло к нему, как пятно, которое невозможно оттереть.

Может, поэтому он сейчас так яростно сопротивлялся — пытался отмыться, компенсируя вину. Он говорил себе, что он — Страж Хибари, что он сражается за её мир. Что он не такой, как те, кто её бросил. Что он достоин быть рядом с ней.

Что он не уйдёт.

Он твердил это себе, потому что в глубине души всё ещё не был уверен, что по-настоящему верит в мир Хибари.

Это чувство вины заставляло его срываться. И осознание этого делало лишь больнее, заставляло краснеть и чувствовать горечь.

Но если снять всю эту самозащиту, слой за слоем, в самой сердцевине оставалось лишь одно.

— …Простите, что вспылил. Извиняюсь за свою грубость. Но… я не отказываюсь от своих слов, — на эти слова потребовалось три глубоких, медленных вдоха. — Хибари не какая-то странная. В отличие от такого, как я, она умеет смотреть в лицо себе, размышлять, бороться со своими мыслями и всё равно двигаться вперёд — она по-настоящему удивительная, прелестная девушка. Она совсем не похожа на меня… на того, у кого даже нет твёрдого стержня, того, кого и нормальным-то не назовёшь…

На эту горько-сладкую смесь восхищения и зависти со стороны Масаоми последовал ответ:

— Я искренне рад… что такой молодой человек, как ты, готов злиться ради Хибари. Она из тех, кто пытается казаться сдержанной, но на самом деле она та ещё мечтательница и всё время живёт где-то в своих мыслях. И даже так, у неё хватило ума разглядеть человека.

Отец Хибари не уклонялся и не оправдывался. Он принял всё как есть.

— …А?

— Прошу прощения, что проверял тебя. Правда, прости, Масаоми-кун.

Услышав своё имя, произнесённое так внезапно, словно это был просто ярлык для кого-то другого, Масаоми не смог скрыть растерянности. Прежде чем он успел закрыть полуоткрытый рот…

Отец Хибари низко поклонился, всем своим видом выражая искренность.

— Можешь смеяться и называть меня слепо любящим родителем, если хочешь. Но даже со всей моей предвзятостью, моя дочь — прекрасная девушка. Как её отец, как её опекун, я не мог позволить ей встречаться с тем, кто видит лишь её внешность.

…

— Конечно, если бы кто-то принял в ней всё — включая внешность, — это был бы другой разговор, — добавил он дразнящим тоном, хотя выражение его лица напоминало медленно сдувающийся шарик.

Разговор, похожий на вторжение в личную жизнь Хибари, должно быть, стоил её отцу немалых усилий и напряжения. Теперь это понимал даже Масаоми.

— Потом придётся и перед дочерью извиниться. За слова о том, что она «съехала с катушек», она может со мной какое-то время не разговаривать… Что ж, придётся положиться на жену, чтобы она всё уладила.

Из кухни донёсся тихий смешок.

Даже в доме Масаоми почувствовал, как изменился ветер.

Не настоящий ветерок, а что-то вроде царящих тепла и любви — атмосфера семейного уюта, если можно так выразиться. Стоило лишь мельком её уловить, как вся сцена тут же представала тщательно разыгранным спектаклем, цель которого — радушно тебя принять.

Одной лишь этой атмосферы было достаточно, чтобы понять, как сильно любят Хибари. У неё был свой странный мирок, и в школе она часто казалась отстранённой, но здесь, в этом доме, сомнений не было — она была горячо любимым ребёнком. Эта истина окрылила Масаоми, словно касалась его самого.

Ты притворяешься, будто совсем одна… а на самом деле на твоей стороне есть кто-то сильнее всех на свете.

Возможно, Хибари не впала в настоящее отчаяние, продолжала ходить в школу, жить обычной жизнью и быть рядом с ним именно потому, что у неё были родители, которые вот так оберегали её реальность.

— Что ж, думаю, я достаточно затянул. Давай ужинать, пока всё не остыло. Да, дорогая?

— Да. Я уж заждалась, когда вы закончите. Ты ведь парень растущий? Надеюсь, много съешь. Пойду разбужу Хибари, — бодрым шагом её мать вышла из комнаты.

Масаоми с горькой улыбкой проводил взглядом её удаляющуюся спину. Очевидно, они намеренно откладывали ужин для разговора с отцом Хибари.

Уже одно это показывало, насколько сильно родители заботятся о своей дочри, и что испытание, которое прошёл Масаоми, было для них необходимым обрядом посвящения.

Эй, Хибари… пусть это и не Астральная Сторона, этот мир тоже не так уж плох, да?

Позволить себе поддаться волне эмоций, сжимавшей грудь, было на удивление приятно.

— Только одно, Масаоми-кун. Считай мои слова непрошеным советом.

— …Да?

— Уверен, у тебя есть на то свои причины, но… тебе стоит чаще выражать свои эмоции. Людей обычно беспокоит, когда рядом кто-то, кого трудно понять. Особенно такую, как моя дочь.

Сказанному отцом Хибари с предельно строгим видом возразить было нечего.

Всё, что оставалось Масаоми, — неловко рассмеяться, пытаясь отшутиться.

Он даже не был уверен, улыбался ли он искренне.

ᯤ

— Мы продолжаем её лечение, но… похоже, наша дочь не до конца настроена на выздоровление. В конце концов, эта болезнь всё ещё плохо изучена. Есть области, которые мы не можем объяснить. Я слышал, что появились новые лекарства, исследования продвигаются… но если сам пациент не хочет лечиться, тут мало что можно сделать. Когда её приступы длятся всего несколько минут, я пытаюсь убедить себя, что это ничем не отличается от короткого сна. Но мы её родители — мы не можем не желать ей нормальной жизни. И, думаю, она видит нас насквозь. В итоге… я решил оставить всё это на неё саму. Поэтому, если кто-то вроде тебя будет рядом с ней — пока она не сможет сделать собственный выбор, не сломавшись под его тяжестью, — это будет огромной помощью.

— …Если я могу что-то сделать, то буду только рад.

В итоге Хибари пришлось будить, и даже за ужином она пребывала в полусонной дрёме. Разговора толком не получилось.

И всё же Хибари, купаясь в нежных взглядах матери и отца, выглядела самой счастливой девушкой на свете.

А Масаоми, в его роли Стража, было доверено её поддерживать.

Будь то в этой реальности или на Астральной Стороне, эта истина не изменится.

Даже если он не мог воспринимать Астральную Сторону, он всё равно мог что-то для неё сделать.

Даже если совсем её не воспринимал.

Каждый раз, когда Масаоми прокручивает эти мысли в голове, у него остаётся тягостное чувство дискомфорта. Он не может облечь его в слова, но уверен в одном: что бы то ни было, Хибари, скорее всего, этого не ощущает.

Что-то важное, оставленное позади. Ключ, необходимый, чтобы двигаться дальше. Или, может, нечто более фундаментальное — необходимое условие.

Словно леденец, который никак не растает во рту, он перекатывает этот комок беспокойства.

Что-то мешает. Что-то забыто. Вот какое было ощущение.

Даже в той решимости, в которую он вложил всего себя, — в кристально чистом намерении смотреть ей прямо в глаза, — таилась одна-единственная капля тёмных чернил. Пятно тревоги. Роковое несоответствие. Или, может, правда, от которой он отворачивался.

Наверняка это и есть исток, сама причина, корень того, что связывает их отношения. Словно тонкая деревяшка, перекинутая через зияющую пропасть, которая, разверзшись, поглотит всё без остатка.

Щит, скрывающий вину в его сердце, — то, чего почти коснулся отец Хибари.

И тот, кто сорвёт этот щит, явится не с коварством дьявола, а скорее с невинной улыбкой ангела, тихо слетевшего на край этой бездны.

Масаоми в полной мере осознает это лишь немного позже.

———