Логово

Они не были детективами.

Это нужно сказать прямо, без украшений: ни один из них никогда не вёл расследования в классическом смысле слова. Они не знали, как правильно работать со свидетелями, чтобы не навредить делу. Не знали, как грамотно документировать улики. Не знали терминологию, не знали протоколы, не знали десятки маленьких профессиональных привычек, которые следователи нарабатывают годами.

Карбиэл умел читать пространство в бою — где угроза, откуда придёт удар, какой маршрут безопаснее. В бою он думал в трёх измерениях одновременно, и это было так же естественно для него, как для других людей — дышать. Тарин умела читать людей — их намерения, страх, ложь, то, что они говорят и то, что говорит их тело, пока рот произносит слова. Балор умел анализировать данные и видеть паттерны там, где другие видели хаос — это был его дар, отточенный годами работы с Мэлком. Илитрий умел слышать то, что между словами — тишину, которая говорит больше любого признания, и эфирный фон, который оставляет в пространстве след после того, как что-то сильное через него прошло.

Полезные навыки. Может быть, именно нужные. Но не следственная работа — с протоколами, с доказательной базой, с логикой улик и показаний, которая должна держаться в суде.

Первый день они провели в кабинете Тейса, слушая.

Тейс оказался хорошим следователем.

Не блестящим — блестящие следователи разгадали бы это за первую неделю. Но добросовестным, систематичным и честным в том, что касалось оценки собственных результатов. Он работал методично: все записи камер пронумерованы и каталогизированы по дате, времени суток, локации и расе жертвы. Все показания свидетелей — а свидетелей оказалось больше, чем Балор ожидал, потому что некоторые видели момент исчезновения, и это само по себе было травмой — записаны и сопоставлены. Временная шкала каждого исчезновения восстановлена настолько, насколько позволяли данные.

— Вот что мы имеем, — сказал он, раскладывая на столе несколько планшетов с картами, временными линиями и таблицами. Голос уставший, но профессиональный. — Двести восемнадцать подтверждённых исчезновений. По времени суток — полное отсутствие закономерности. По расе жертвы — примерно пропорционально населению планеты, то есть тоже без закономерности. По локации...

Он раскрыл карту. Красные точки — каждая исчезновение — были рассыпаны по городу равномерно, как горсть песка, брошенная небрежно.

— Равномерное распределение, — продолжил Тейс. — Кроме вот этого сектора. — Он указал на область на карте — небольшую, в юго-восточной части города, ограниченную несколькими улицами. — Здесь — ни одного случая за полтора месяца.

— Почему? — спросила Тарин. Она смотрела на карту, и в её взгляде было то, что Балор уже знал как её рабочий режим: быстрая оценка, поиск несоответствий.

— Не знаю, — сказал Тейс. Он не стал придумывать объяснений. Это Балор оценил — следователи, которые придумывают объяснения для того, чего не понимают, обычно уводят расследование в сторону. — Промышленный район. Полузаброшенный — несколько складов работают, но большинство зданий пустые. Людей там значительно меньше, чем в жилых кварталах, это объясняет часть разницы. Но не всю. Даже с поправкой на плотность населения — отсутствие случаев в этом секторе статистически значимо.

— Это первое, — сказал Балор.

— Что именно первое? — спросил Карбиэл.

— Первое, что отличается от общего паттерна. — Балор не отрывал взгляда от карты. — Либо это случайность, либо что-то другое. Нужно проверить.

— Что ещё? — спросил он Тейса.

Тейс открыл следующий планшет.

Они просидели с Тейсом три часа.

За эти три часа Балор выучил дело лучше, чем мог бы за сутки самостоятельного изучения. Тейс знал своё дело — он был хорошим архивом. Каждый факт, каждая цифра, каждое свидетельское показание он мог воспроизвести точно, с датой и контекстом. Это была та педантичность, которая сама по себе является формой профессионализма.

— Было ли что-то необычное в поведении жертв накануне исчезновения? — спросил Балор.

— Опрашивали родственников и коллег. — Тейс нашёл нужный раздел. — В тридцати двух случаях отмечали незначительные изменения за несколько дней до. Нарушение сна, небольшая рассеянность, иногда — необъяснимая тревожность.

— Это не маленькое число, — сказал Балор. — Тридцать два из двухсот восемнадцати — почти пятнадцать процентов. При том, что большинство родственников, скорее всего, не отмечали мелкие изменения поведения просто потому что не обращали внимания.

— Что это значит? — спросила Тарин.

— Может значить, что контакт с тем, что их похищало, происходил раньше, чем само исчезновение. — Балор смотрел в планшет. — Или что что-то их... выбирало. Заранее. Делало отметку.

В комнате стало тише.

— Это неприятная теория, — сказал Илитрий.

— Да, — согласился Балор. — Но объясняет кое-что.

Со второго дня они начали работать.

Каждый — своим способом, потому что другого у них не было. Карбиэл занялся записями камер. Он не любил сидеть перед экранами — это было принципиально не его — но у него был кое-что, чего не было у следственной группы: способность видеть пространство объёмно.

Смотря на плоскую запись с двухмерной камеры, он автоматически строил в голове трёхмерную модель. Где стоит человек, каков угол обзора камеры, что находится за кадром, в каком направлении падает свет, какой угол даёт тень от конкретного источника освещения. Это было то, что он делал в бою всегда — только в бою это работало в реальном времени, а здесь нужно было прокручивать запись и думать.

На второй день, после шести часов просмотра записей, он нашёл кое-что.

— Смотри, — сказал он Тейсу, указывая на экран. — Вот запись за двенадцатое. Жертва — мужчина, человек, сорок лет. Идёт по улице. Видишь тень на стене за ним?

Тейс смотрел. Пауза.

— Это тень от фонаря. Там фонарь на столбе, вон он.

— Нет. — Карбиэл не был категоричен — он говорил ровно, как говорит человек, который уверен в своём расчёте, но готов объяснить его. — Фонарь вон там — угол освещения даёт тень влево и чуть вниз. Эта тень идёт вправо и под другим углом. Угол не совпадает ни с фонарём, ни с луной — я проверил по данным о положении луны в ту ночь. — Он перемотал запись. — И вот — она появляется вот здесь, за несколько секунд до исчезновения. А потом — исчезает вместе с жертвой.

Тейс смотрел долго.

— Это может быть артефакт записи. Оптическая ошибка.

— Может. — Карбиэл не спорил. — Проверь на других записях. Если это артефакт — будет случайно, без паттерна. Если это что-то реальное — будет повторяться.

Тейс проверил. Или, точнее, Карбиэл проверил — сам, потому что это его идея и у него это быстрее. Он просмотрел все записи, где освещение было достаточным, чтобы заметить тень. Тридцать семь из двухсот восемнадцати случаев.

Во всех тридцати семи — тень неправильного угла. За несколько секунд до исчезновения. Исчезающая вместе с жертвой.

— Это не артефакт, — сказал он Тейсу.

— Нет, — согласился следователь. Он смотрел на данные с тем видом человека, который полтора месяца ищет что-то и вот нашёл — и это одновременно облегчение и тревога, потому что находка означает, что оно реально. — Что это значит?

— Что-то там есть, — сказал Карбиэл. — Перед исчезновением. Что-то, что не видно напрямую, но отбрасывает тень. — Пауза. — Невидимое. Или маскирующееся.

Когда вечером они собрались все четверо — не специально, просто в лаунже «Нейтраля», который стал их базой, потому что в участок возвращаться каждый раз было неудобно — Карбиэл рассказал про тени. Балор слушал молча, кивал.

— Эфирная маскировка, — сказал он наконец.

— Что это? — спросил Карбиэл.

— Существа или устройства, работающие с эфиром, могут создавать вокруг себя искажение, которое делает их невидимыми для обычного зрения. Это требует постоянных усилий или специальной конструкции. — Балор смотрел в потолок, думая. — Но тень — это оптическое явление. Она создаётся не самим объектом, а отсутствием света за ним. Эфирная маскировка скрывает объект, но не всегда компенсирует тень — это зависит от метода. Если метод несовершенный или не предусмотрен для этого конкретного угла освещения...

— Тень остаётся, — закончил Илитрий.

— Да.

— Значит, оно там было, — сказал Карбиэл. — Рядом с людьми. Перед тем как они исчезли. Невидимое.

— Да.

Молчание.

— Это неприятно, — сказал Илитрий.

— Очень, — согласился Балор.

Тарин работала со свидетелями.

Это была её зона — не потому что следователи не могли это делать, а потому что у неё был другой подход. Следователи работали официально: вызов, протокол, запись показаний, конкретные вопросы из списка. Это давало точные данные, но в официальной обстановке люди говорят иначе. Они более осторожны, более формальны, они думают о том, как это прозвучит, правильно ли они это описывают, поверят ли им.

Тарин разговаривала с людьми неофициально. Она приходила к ним в кафе, на рынок, на улицу рядом с домом. Она не представлялась следователем — говорила, что прилетела с другого корабля, интересуется случившимся, хотела бы поговорить, если не против.

Большинство соглашались. Люди, которые пережили что-то страшное, часто хотят говорить об этом — не официально, не для протокола, просто — говорить, потому что это как-то помогает.

— Вы сказали, что почувствовали холод перед тем, как это случилось, — говорила она женщине-эльфу, которая видела исчезновение соседа. — Расскажите подробнее. Это был холод воздуха или что-то другое?

Женщина — лет сорока, с теми засохшими следами слёз у глаз, которые появляются, когда плакал давно и часто — смотрела на неё. Потом сказала:

— Другое. Это не воздух. Это... как будто что-то прошло сквозь меня. Не рядом, сквозь. — Она потёрла руки — жест, который она, кажется, не замечала. — Я не знаю, как объяснить. Как будто выключили что-то тёплое на секунду. Внутри. А потом включили снова. И его уже не было.

— Это было похоже на страх? — спросила Тарин. — На то, что бывает, когда испугаешься?

— Нет. — Женщина качала головой. — Страх я знаю. Это другое. Страх — это своё, изнутри. Это было чужое. Что-то чужое прошло сквозь меня.

Тарин записала это. Потом поговорила ещё с пятью свидетелями — в разных частях города, разных рас, видевших разные исчезновения. Четверо из пяти описывали похожее ощущение. Разными словами, но суть одна: секундный внутренний холод, что-то чужое, что проходит сквозь, как выключатель.

Пятый — молодой вампир, видевший, как исчез его приятель — описал другое.

— Я не почувствовал холода, — сказал он. Он говорил быстро, немного нервно, и Тарин дала ему говорить в своём темпе, не перебивая. — Я почувствовал... пустоту. Как будто рядом — место, где ничего нет. Не темнота, не пустое пространство. Место, где что-то есть, но это что-то — ноль. Как дыра. — Он помолчал. — А потом Кей исчез. И дыра тоже исчезла.

— Дыра двигалась? — спросила Тарин.

— Да. Медленно. К нему.

Вечером она рассказала Балору. Он слушал молча, с тем выражением, которое появлялось у него, когда он не просто слушал, но уже выстраивал внутри модель.

— Холод — это эфир, — сказал он. — Когда что-то сильное работает с эфиром рядом — это ощущается именно так. Как чужеродное присутствие, проходящее сквозь твой собственный эфирный фон. — Пауза. — А «дыра» — это другое описание того же. Вампиры чувствуют эфир иначе. То, что люди и феи воспринимают как холод, вампиры воспринимают как отсутствие — как что-то, что активно поглощает эфир вокруг себя.

— Значит, оно потребляет эфир, — сказала Тарин.

— Или является источником его поглощения. — Балор встал, начал ходить — три шага туда, три обратно, его привычка когда мысль требовала движения. — Это объясняет и невидимость. Существо, которое поглощает эфир вокруг себя, создаёт своего рода эфирную тень — область, где обычные способы восприятия не работают так, как должны. Для обычного зрения — маскировка. Для эфирного — та самая «дыра».

— Что это за существо? — спросила Тарин.

— Не знаю, — сказал Балор честно. — Ничего похожего в базах данных корабля нет. Либо это очень редкое существо, либо что-то, чего раньше не встречали.

— Или кто-то, — сказала Тарин.

— Или кто-то, — согласился Балор.

Илитрий ходил по городу.

Это не выглядело как следственная работа — и следователи Тейса поначалу смотрели на это с недоумением. Вампир с гитарой ходит по улицам, иногда играет несколько нот, иногда просто стоит с закрытыми глазами. Это не было стандартным методом расследования.

Но это было то, что умел Илитрий.

Он слышал эфир. Не так, как его слышат существа с открытой эфирной системой — те чувствовали его как давление, как поток, как что-то, что можно использовать инструментально. Илитрий слышал его как звук. Не метафорически — буквально: у эфира был звук, и этот звук менялся в зависимости от того, что происходило в пространстве. Это было связано с его способом работы с эфиром через музыку, через гитару, через намерение в виде мелодии. Эфир и звук были для него одним.

И в местах исчезновений эфир звучал иначе.

— Это как остаточная вибрация, — объяснил он Балору. — Когда что-то мощное работает с эфиром в каком-то месте — оно оставляет след. Не физический, не химический. Вибрационный. Как когда ударишь в колокол и выйдешь из комнаты — звука не слышишь, но воздух ещё помнит. — Он искал слова, которые передали бы это точнее. — Это очень слабо. Почти ничего. Но я слышу.

— И откуда идёт? — спросил Балор.

— На юго-восток. — Илитрий был в этом уверен — так же, как был уверен, когда слышал, что нота сыграна не в той тональности. — Каждое место, где я стоял, давало одно и то же направление. Как стрелки компаса, только эфирные.

— Промышленный район, — сказал Балор.

— Скорее всего.

На третий день Илитрий нашёл что-то ещё.

Он стоял на перекрёстке в центральном квартале — четыре исчезновения за две недели, это было плотно даже по меркам этого дела — и слушал. Эфирный след здесь был сильнее, чем в других местах. Это была точка с высокой активностью.

И он почувствовал кое-что в этом следе, что не было там раньше — или что он раньше не умел отличить от фона.

Это было не просто вибрацией от мощного эфирного действия.

В этом была структура.

Слабая, едва различимая, как отдалённая мелодия, которую слышишь через несколько стен — не слова, не ноты, только общий контур. Но структура. Что-то, у чего была форма.

— Балор, — сказал он в связь. — Приди сюда. На перекрёсток Третьей и Вестовой.

— Что нашёл?

— Не уверен ещё. Приди.

Балор пришёл. Постоял рядом с Илитрием, который стоял с закрытыми глазами и чуть держал пальцы на струнах гитары — не играл, просто держал, как иногда держат предмет, от которого думают лучше.

— Что ты слышишь? — спросил Балор тихо.

— Структуру, — сказал Илитрий. — В эфирном следе. Это не просто след от мощного действия. Там внутри что-то — как паттерн. Как если бы то, что здесь работало, делало это не случайно, а по системе.

— Можешь описать форму?

Долгое молчание.

— Нет, — сказал Илитрий наконец. — Не достаточно точно. Это как попытаться описать мелодию, которую слышишь через три стены. Знаешь, что она есть, знаешь что-то о её характере. Но детали теряются. — Он открыл глаза. — Зато знаю, что это не природный феномен. Природные эфирные явления не имеют такой структуры. Это что-то, что использует эфир намеренно. Что-то или кто-то с интеллектом.

— Ты уверен?

— В этом — да. — Илитрий смотрел на него. — В остальном — нет. Но в этом уверен.

Балор смотрел на перекрёсток. На прохожих, которые шли мимо, не зная, что стоят там, где что-то с интеллектом выбирало своих жертв и забирало их.

— Хорошо, — сказал он. — Пошли, расскажем Тейсу.

Патрулирование давалось проще, чем следственная работа в офисе.

Это было им понятнее: идти, смотреть, реагировать. Они разбивались на пары, ходили ночами — у них были пропуска от Тейса, дающие право передвигаться в комендантский час. Маршруты согласованы с полицейскими патрулями, чтобы не создавать путаницы и не дублировать одни и те же зоны.

Балор с Тарин брали центральные кварталы — там исчезновений было больше всего, плотность камер выше, и Балор мог работать с данными в реальном времени через планшет, сопоставляя то, что видел, с тем, что было зафиксировано раньше. Карбиэл с Илитрием брали периметр — полузаброшенные зоны, промышленные кварталы, места с низкой освещённостью, где следы тени было бы сложнее заметить, но где мог работать Илитрий.

За первые три ночи — ничего.

Никаких исчезновений при них. Никаких неправильных теней, никаких эфирных «дыр». Просто город ночью, тихий, немного напряжённый от комендантского часа, с редкими прохожими у которых были причины быть на улице и пропуска, это подтверждающие.

— Нас заметили, — сказал Карбиэл на третью ночь, когда они встретились у «Нейтраля» в конце дежурства.

— Возможно, — сказал Балор.

— Или это просто совпадение, — сказала Тарин. — Три ночи без исчезновений — это не обязательно связано с нами. Бывали паузы и раньше.

— Самая длинная пауза за всё время — два дня, — сказал Карбиэл. — Я смотрел в данных Тейса. Три ночи подряд без одного случая — это нетипично.

— Значит, что-то изменилось, — сказал Балор. — Либо наше присутствие. Либо другой фактор. — Он помолчал. — Или оно просто выжидает.

— Или готовится к чему-то большему, — сказал Илитрий тихо.

Все посмотрели на него.

— Это мрачная теория, — сказала Тарин.

— Я вампир, — сказал Илитрий. — Мрачные теории — моя специализация.

На четвёртую ночь случилось кое-что.

Не исчезновение — кое-что другое.

Илитрий стоял на небольшой площади в восточном квартале — не патрулировал, просто стоял и слушал — когда почувствовал. Не слабый остаточный след, как обычно. Живое присутствие. Что-то было здесь, сейчас, рядом.

Он не двинулся с места. Не достал гитару. Просто стоял, как стоит человек, который ничего особенного не делает, и ждал — что именно он чувствует, откуда, насколько близко.

Оно было в двадцати-тридцати метрах. В тёмном углу между двумя зданиями. Не двигалось.

Илитрий медленно, не резко, поднёс руку к коммуникатору.

— Карбиэл, — сказал он очень тихо. — Я на площади Восьмая-Литейная. Медленно иди сюда. Не беги. Не используй эфир пока не скажу.

Карбиэл был рядом — квартал, не больше. Пришёл за две минуты. Встал рядом с Илитрием, тоже не торопясь, как человек, который пришёл встретить приятеля.

— Там, — прошептал Илитрий, почти без звука. — В углу. Двадцать-тридцать метров.

Карбиэл смотрел. Не прямо — вбок, тем периферийным зрением, которое иногда замечает то, что прямой взгляд пропускает. Тёмный угол. Две стены. Ничего видимого.

А потом — тень. На освещённом куске асфальта рядом с углом. Неправильная тень — угол не тот, что давал фонарь.

Карбиэл напрягся. Илитрий почувствовал это и тихо коснулся его руки — жест, означающий: не сейчас.

Они стояли. Тень не двигалась.

Потом — медленно, без видимой причины — начала смещаться. В сторону от них. К переулку на дальней стороне площади.

— Уходит, — прошептал Карбиэл.

— Я знаю.

— За ним?

— Нет, — сказал Илитрий. — Оно почувствовало нас. Если побежим — потеряем его и оно будет знать, что мы умеем его чувствовать.

Карбиэл смотрел на уходящую тень, на то, как она медленно скользила по освещённым участкам асфальта, меняясь по форме по мере движения. Потом тень вошла в переулок и исчезла.

— Куда ушло? — спросил он.

— На юго-восток, — сказал Илитрий. — Как всегда.

На шестую ночь патрулирования произошло исчезновение.

Карбиэл был в двух кварталах — он шёл по маршруту, один, потому что Илитрий отошёл проверить одну из точек с сильным эфирным следом. Услышал крик — короткий, резко обрезанный, как будто что-то перехватило его посередине. Побежал.

Добрался за несколько секунд. Улица — пустая. Никого. Только тот запах, который он уже научился узнавать: что-то в воздухе, что-то тонкое, что говорит о том, что здесь только что работал эфир. И на стене напротив — тень. Неправильная тень, уходящая за угол. Медленно, но уходящая.

Он побежал за ней.

Он держал направление несколько минут.

Тень не торопилась — это было странным. Либо оно не знало, что за ним гонятся. Либо знало и ему было всё равно. Карбиэл склонялся ко второму варианту — то, что могло брать людей в условиях комендантского часа и при усиленном патрулировании, вряд ли было существом, которое легко паниковало.

Он следил за тенью — иногда теряя её, когда она уходила в тёмные участки, потом находя снова на освещённых. Направление оставалось стабильным: юго-восток. Промышленный квартал.

Потом тень просто исчезла.

Не стала невидимой. Не ушла за угол. Просто перестала быть — в точке, где была пятно освещения от старого фонаря у одного из складов. Как будто вошла куда-то, где тень уже не могла выйти наружу.

Карбиэл стоял и смотрел на здание перед ним.

Старый склад. Три этажа. Кирпич, потемневший от времени. Окна — все заколочены фанерой, некоторые досками. Дверь — металлическая, с большим ржавым замком. Снаружи всё говорило: заброшено, никого нет, незачем смотреть.

Кроме следов.

У двери — в пыли на пороге — следы. Не один набор, несколько. Разные. Разный размер, разный рисунок подошвы. Свежие — пыль ещё не осела обратно в промятых местах. Сюда ходили. Регулярно. Недавно.

Карбиэл открыл связь.

— Балор. Я в промышленном, юго-восточный сектор. Нашёл здание. — Пауза. — Тень пришла сюда. Есть следы у входа. — Ещё пауза. — Здесь оно живёт.

— Не входи, — сказал Балор немедленно. — Жди нас.

— Знаю, — сказал Карбиэл. — Жду.

Он отошёл от двери. Встал у стены соседнего здания — в тени, чтобы не было видно от окон склада. Стоял и ждал.

Это было трудно. Стоять и ждать, когда за этой дверью — двести восемнадцать человек. Или то, что от них осталось. И, может быть, тот, кого только что взяли — кто кричал в двух кварталах от него — ещё там, и ещё живой.

Он ждал.

Это было труднее, чем любой бой. Потому что в бою — делаешь. А здесь только стоишь и ждёшь и думаешь о том, что, может быть, каждая секунда имеет значение, и ты просто стоишь.

Он ждал.

Они пришли за восемь минут.

Тарин первой — она бежала быстро. Потом Илитрий. Потом Балор — он был дальше по маршруту, но успел.

— Вот, — сказал Карбиэл, показывая на склад. — Следы у двери. Тень пришла именно сюда — я не потерял направление, это точно здесь. — Он смотрел на здание. — Замок старый на вид, но посмотри на него внимательно — металл под ржавчиной новый. Его специально сделали старым.

Тарин подошла к двери. Присела у порога — не трогая следы, рядом.

— Несколько человек ходили здесь регулярно, — сказала она. — Разная обувь. Некоторые следы глубже — больший вес. Это не один человек. — Она встала. — И смотри — следы идут только в одну сторону. Внутрь. Никто не выходил.

Молчание.

— Тейсу сообщаем? — спросил Илитрий.

— Да. — Балор уже открывал коммуникатор. — Но сначала сами посмотрим. Прежде чем туда войдут двадцать следователей — нам нужно понять, что там есть. Что мы ищем. — Он посмотрел на остальных. — Осторожно. Мы не знаем, есть ли там кто-то живой. Не знаем, есть ли там само это существо.

— Если оно там — справимся, — сказал Карбиэл.

— Если оно там, — сказал Балор, — то нам нужно сначала понять, что оно такое. Не бросаться. Понять.

Карбиэл посмотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо. Понять первым делом.

Замок открылся за несколько секунд.

Карбиэл справился с ним легко — под слоем искусственной ржавчины замок был качественным и новым, но Карбиэл и с качественными новыми замками умел справляться. Щёлчок. Металлическая дверь на петлях, немного тугая.

Он потянул её на себя.

Дверь открылась вовнутрь.

И первое, что они почувствовали — запах.

Сначала просто тяжёлый воздух закрытого помещения, в котором давно не открывали окон. Потом — под ним. Медленно, как волна, которая поднимается постепенно и накрывает не сразу.

Металлический. Тёплый. С той сладковатой ноткой, которую ни с чем не спутать, если ты хоть раз её слышал. Если ты видел бои. Если ты видел последствия.

Кровь.

Много крови.

— Стоп, — сказала Тарин. Тихо.

Все остановились у порога.

— Там много крови, — сказала она ровно. — Приготовьтесь к тому, что увидите.

Балор включил эфирный свет — тихий, направленный, не слепящий, просто достаточный. Луч пошёл в темноту склада.

И они увидели.

Карбиэл развернулся и вышел.

Не убежал — вышел. Одним движением, обратно через порог. Он сделал несколько шагов в сторону — к стене соседнего здания — и упёрся в неё руками. Стоял так, дышал. Он не позволял себе согнуться, не позволял ничему выйти, просто стоял у стены и дышал ровно — один вдох, другой, третий.

Он видел многое. За годы рейдов, за всё то, что им пришлось пройти — он видел многое. Вэрн. То, что случилось с Лесс. Бои, потери. Он думал, что у него нет предела того, что он может смотреть без того, чтобы повернуться и выйти.

Оказалось, есть.

Илитрий стоял в дверях. Одной рукой держался за металлический косяк, другой — за ремень гитары. Он не входил и не выходил — просто стоял в проёме, и его лицо было таким, каким бывает, когда пытаешься удержать что-то внутри, что не хочет оставаться внутри.

Тарин стояла внутри. Её тошнило — она это знала физически, она чувствовала это в горле и в желудке — но она стояла. Потому что нужно было смотреть. Нужно было понять, что здесь было. Что здесь делали. Нужно было запомнить, потому что когда придут следователи, именно то, что они увидели первыми — незамыленным взглядом, до того как сознание начнёт строить защитные механизмы — будет важным для понимания.

Балор стоял рядом с ней и тоже смотрел.

Склад был большим.

Метров сорок в длину, двадцать в ширину, высокие потолки — метров восемь, не меньше. Когда-то здесь хранили что-то производственное: вдоль стен тянулись металлические стеллажи в три яруса, сейчас пустые. Под потолком шли балки и крюки — те, что используют для подъёма тяжёлых грузов. По центру когда-то, очевидно, стояло какое-то оборудование — остались крепления на полу.

Центр был расчищен.

И на стенах, и на стеллажах, и под потолком на крюках — было то, ради чего всё это здание существовало. То, для чего приходили сюда регулярно, оставляя следы у двери в оба направления. То, ради чего кто-то — или что-то — полтора месяца ходило по улицам города и выбирало. Методично, без закономерности по расе или возрасту, но всё же выбирало — с той структурой, которую слышал Илитрий в эфирном следе.

Это была коллекция.

Балор понял это сразу — ещё до того, как увидел всё. Система. Логика. Разделение. Кто-то здесь коллекционировал что-то, и это что-то было частями живых существ, и всё здесь было выстроено именно как коллекция, а не как следствие ярости или безумия.

Это было страшнее ярости и безумия.

Левая стена.

Крылья.

Крылья фей. Все, что были у тех фей, которых похитили за полтора месяца. Прибиты к стене — не хаотично, не наспех — ровными рядами, на одинаковом расстоянии друг от друга, как экспонаты в музее. Маленькие специальные крепления, которые удерживали каждое крыло в расправленном положении. Одинаковые промежутки. Одинаковая высота нижнего края.

Они покрывали всю стену — снизу доверху, слева направо. Разного размера: крылья молодых фей — небольшие, ещё не полностью сформированные — рядом с крыльями взрослых, широкими, с полным рисунком жилок. Разного цвета: у каждой феи крылья уникальны, как отпечатки пальцев, и здесь были все оттенки — от почти прозрачных, тонких как мыльная плёнка, до плотных, с насыщенным цветом. Все высохшие, потемневшие у мест отрыва.

Больше ста пар.

Больше ста фей.

Тарин смотрела на них. У неё под курткой — убранные крылья. Больное, которое Карбиэл не видел сломанным во время боя на Вэрне. Она думала о том, что крылья убираются. Это первый рефлекс в ситуации опасности — убрать крылья, сделать себя меньше, менее уязвимой. Любая фея это делает автоматически, не думая. Это происходит раньше сознательного решения.

Все эти крылья были расправлены.

Это значит, что исчезновение происходило быстрее, чем рефлекс. Или — и эта мысль была хуже первой — что их приводили в сознание уже здесь, после похищения, и расправляли крылья уже потом.

Тарин не позволила себе додумать эту мысль.

Правая стена.

Уши.

Длинные, заострённые эльфийские уши. Тоже в ряды — такая же методичность, такое же расстояние между ними. Только здесь крепления были другими: каждое ухо зафиксировано на небольшой прозрачной подставке, которые стояли на полках стеллажей. Как в витрине.

Некоторые из них имели засохшую кровь по краю — там, где они были отделены от головы. Цвет крови был разным: у некоторых тёмный, у других светлее, что говорило о разном времени — или о разном состоянии существа в момент, когда это происходило.

Но часть — и это было хуже всего — часть была чистой. Никакой крови, ровный разрез, как будто сделанный хирургическим инструментом. Аккуратно. Со знанием анатомии. Спокойно. Без спешки.

Около восьмидесяти пар.

Балор смотрел на них и думал: аккуратность. Это аккуратность профессионала. Или существа, для которого это не составляет физического усилия — то есть существа, у которого нет трудностей с преодолением физического сопротивления живого тела.

Аккуратность требует времени. Это значит — здесь не торопятся.

В центре склада — на полу, выложенные в круг диаметром около двух метров — клыки.

Вампирские клыки. Они были вырваны — это было видно по тому, как у некоторых было раздроблено основание, как некоторые сломаны не у корня, а выше. Вырывание клыков живого вампира — это не быстро. Это больно. Вампиры регенерируют, и они очень живучи — они могут долго выдерживать то, что убило бы существо другой расы.

Несколько сотен клыков в круге.

Много вампиров. Намного больше, чем можно было сосчитать с первого взгляда, потому что они лежали вперемешку — большие клыки рядом с маленькими, старые рядом с теми, что ещё не совсем высохли.

Илитрий, стоявший в дверях, увидел это — он видел пол через проём, через сгорбившуюся фигуру Тарин — и поднял взгляд. Смотрел в потолок. Больше вниз не смотрел.

Под потолком.

На тех крюках, которые когда-то держали строительные блоки и тяжёлые грузы — висело то, что Балор опознал последним. Не потому что было сложнее опознать. Потому что мозг сопротивлялся пониманию дольше, чем при виде крыльев и ушей.

Люди.

Точнее — части людей. Тела, или то, что было телами — были подвешены на крюках. Но не целиком. Они были разобраны. Не разорваны — именно разобраны, по анатомическим линиям, по суставам, там, где тело позволяет разъединить без лишнего усилия, если знать, как. Плечи отдельно. Предплечья отдельно. Голени отдельно. Торсы — отдельно.

И всё это было подвешено на крюках рядом друг с другом — в том порядке, в котором это существовало при жизни. Как будто кто-то разобрал тело и развесил каждую часть на отдельный крюк, сохранив при этом относительный порядок. Рука рядом с телом, которому она принадлежала. Нога рядом. Голова — выше, на отдельном крюке.

Головы.

У некоторых черепа были надрезаны по линии чуть выше ушей — аккуратно, ровно, тем же инструментом, что и уши эльфов. У других верхняя часть черепа была снята целиком, как крышка.

Мозга внутри не было.

Балор смотрел на это и не мог остановить мысль, которая пришла: зачем. Не «кто», не «как», не «почему именно так» — просто зачем. Что-то в этом месте имело смысл. Крылья фей — отдельно. Уши эльфов — отдельно. Клыки вампиров — отдельно, в круге. Мозг людей — отдельно. Разделение по расе, по органу.

Что-то коллекционировало это. Что-то отбирало у каждой расы именно тот орган, который был для неё специфическим. Крылья — только у фей. Эльфийские уши — форма, которая отличала их от всех остальных. Клыки — специфически вампирские. Мозг — люди не имели уникальных органов в том же смысле, но мозг был тем, что отличало их интеллект, их способ мышления.

Это была не жестокость ради жестокости.

Это было изучение.

Что-то изучало расы — методично, с хирургической аккуратностью, разбирая каждую по компонентам, которые её определяли.

Тарин взяла Балора за руку.

Не нежно — просто взяла, крепко. Физический контакт, который говорил: я здесь, мы оба здесь, это реально и нам нужно сделать то, что нужно сделать, и выйти.

— Балор, — сказала она. Тихо, ровно.

— Да.

— Ты снимаешь данные?

— Нет. Нужно начать. — Он достал планшет. Его руки не дрожали. Он не позволил им дрожать. — Начну с общего плана. Потом детали.

— Хорошо. Работаем. — Она тоже достала планшет. — Я начну с левой стены.

Они работали молча. Это была та работа, которую нужно было делать — документировать, фиксировать, потому что следователям Тейса нужно будет всё это, и нужно будет в правильном виде. Они работали, и это помогало — не думать о том, что это, а делать то, что нужно делать прямо сейчас.

Через несколько минут Балор открыл связь с Тейсом.

— Нашли. Промышленный район, юго-восточный сектор. Улица Складская, здание семь. — Пауза. — Приедьте с группой. И предупредите людей, которых берёте. — Долгая пауза. — Там сложно.

— Что там? — спросил Тейс.

— Все двести восемнадцать, — сказал Балор. — Или то, что от них осталось.

Тишина на линии.

— Понял, — сказал Тейс. — Едем. Десять минут.

— Хорошо.

Балор закрыл связь.

Они вышли из склада.

Тарин — первой, потому что закончила раньше. Балор — следом, последним проверив, что все необходимые данные зафиксированы.

Снаружи был ночной воздух Дорна — прохладный, чистый, с запахом металла и пыли промышленного квартала. После воздуха склада это было как первый вдох после очень долгого погружения. Лёгкие сами сделали несколько глубоких вдохов без команды.

Карбиэл стоял у стены — там, куда отошёл сразу. Он выпрямился, когда они вышли. Смотрел на них. Не спросил — они скажут сами, когда смогут.

Илитрий сидел на земле у двери склада. Прислонился спиной к стене рядом с проёмом. Гитару держал на коленях — не играл, просто держал.

— Там нет существа, — сказал Балор. — Только... то, что оно оставило. И система.

— Система? — спросил Карбиэл.

— Это не ярость. Не безумие. — Балор смотрел на закрытую дверь. — Это изучение. Что-то изучает расы — разбирает по частям, которые определяют каждую расу отдельно. Крылья фей, уши эльфов, клыки вампиров, мозг людей. Разделено, сохранено, методично. — Пауза. — Это исследователь.

Молчание.

— Исследователь, — повторил Карбиэл. Медленно. — Который убивает двести восемнадцать людей ради исследования.

— Да.

— Это самое мерзкое, что ты мог сказать, — сказал Карбиэл.

— Я знаю, — согласился Балор.

Они стояли и ждали Тейса. В темноте промышленного квартала, у старого склада с ржавым замком, который был не ржавым под слоем искусственной патины. Четверо — молчали. Каждый с тем, что видел, внутри.

Илитрий первым нарушил тишину.

— Ни в каком жанре, — сказал он. — Ни в одном из всех жанров, которые мы прошли. Ни разу мне не было так плохо.

Карбиэл посмотрел на него. Потом на склад. Потом снова на него.

— Да, — сказал он. — Я тоже.

Тарин стояла рядом с Балором. Он почувствовал, что её рука снова взяла его руку — так же, как внутри, просто, крепко. Он не убрал. Они стояли так, пока не услышали звук приближающихся машин Тейса.

Они нашли логово.

Существо — то, что делало всё это — было где-то ещё. Оно знало, что его ищут. Оно адаптировалось.

И теперь оно знало, что логово найдено.

Что будет дальше — они не знали.

Но знали одно: это ещё не конец.