Великая Кузня

Глава 13 — Великая Кузня

Планета-Кузница не притворялась ничем, кроме того, чем была: огромным горном, где вместо угля тлели остатки чужих жизней. Небо — ржавая рана, медленно проворачивающаяся над головой, как маховик в руках безумца. Из трещин сочилась едкая мгла, оседавшая на коже липкой плёнкой, жгущая поры, как будто воздух сам пытался проникнуть внутрь и разъесть тебя заживо. Каждый вдох — борьба: лёгкие протестовали, горло саднило, привкус ржавчины и горелой плоти оставался на языке. Гравитация давила на грудь прессом, который медленно увеличивал вес, заставляя рёбра скрипеть, как старая обшивка под ударом молота. Шаги давались с усилием — ноги вязли, каждый подъём стопы отдавался болью в суставах. Ветер ревел, нёс песок, острый как стекло, вгрызался в кожу, оставляя порезы, тут же заполняющиеся кровью и пылью. Молнии били в землю с грохотом, рождая кратеры лавы, искры летели в лицо, обжигая щёки. Шипы-корни корчились из почвы, тянулись к теплу тела, впивались в ступни, высасывали кровь с жадным чавканьем.

Люций стоял на краю безопасной зоны ауры Леона — там, где ад отступал, становился приглушённым. Но внутри него бушевал свой ад, который не отпускал ни на секунду. Вид Врат, показанный Хельмарионом, врезался в сознание, как клинок в незащищённую плоть. Шепот эхом отзывался в висках: мама тает в гное, Карин хрипит, папин ключ ржавеет в плоти. Это приходило волнами, каждый раз с новой силой, заставляя сердце сжиматься, дыхание сбиваться. Он пытался отогнать это иронией, как всегда делал на рынке Терра-9, когда споры грозили перейти в драку, но здесь шутки звучали фальшиво даже в голове.

Леон заметил. Его золотые глаза сузились, улавливая дрожь в руках парня, пот на лбу, взгляд, ушедший в никуда. Мускулы на шее напряглись — не от злости, от заботы, что всегда пряталась под слоем рыка.

— Эй, пацан, ты чего? — спросил он напрямую, голос прорвался хриплым рокотом, но с ноткой проверки после драки: не сломался ли внутри. — Лицо как будто демона увидел. Если в туалет — покажу, где без шипов. Или это не то? Выкладывай, щенок. Не держи в себе.

Люций моргнул. Попытался улыбнуться — получилось криво.

— Нормально… — Он сглотнул, горло саднило. — Просто видел Врата Ада у Хельма. Шепот цепляется. Семья мутирует в мыслях. Эта планета — эхо того. Жжёт внутри.

Леон кивнул. Рука легла на плечо — твёрдо, тепло. Аура потекла мягче, гася шепот в голове.

— Понятно. Может, ошибка сюда тащить. Я понимаю — Врата рубцы оставляют. Дыши. Шепот уйдёт.

Люций открыл рот: «Спасибо, брат…» — но аура Леона вспыхнула ярче на миг. Волна силы толкнула его назад — резко, как удар кулака в грудь. Реальность искривилась. Гравитация хлестнула прессом. Рёбра скрипнули. Яд хлынул в лёгкие. Ожоги вспыхнули на ушах. Тело упало на колени. Шипы впились в ладони. Мысли взорвались:

Что? Предал? Только что согласен шаг назад, а выкинул? Злость — сука, Леон! Тест? Выдержу. Держу. Семья — якорь. Карин "вместе". Мама "поешь нормально". Папин ключ — держу. Не сломаюсь. Но как? Боль рвёт. Ожоги жгут. Гравитация давит. Яд в лёгких. Сдохну? Нет. Толкни вперёд.

Леон зевнул — широко, лениво. Разлёгся на земле. Закрыл глаза. Заснул.

Люций смотрел на него — на огромную фигуру, расслабленную, как будто ничего не произошло. Мысли хлынули злостью:

Заснул? Бросил и заснул? Согласен шаг назад, но выкинул в ад? Тест, чтобы сломать нытьё? Я думал, он рядом, а он дрыхнет. Сукин сын. Но если это урок — я пройду. Чтобы доказать. Держу.

Монстры рванули. Щупальца хлестнули по ногам — рвали плоть с чавканьем. Кровь хлестала. Рогатый бил копытом — земля треснула. "Человек" царапнул в бок — рана хлынула. Шепот: "Карин хрипит вместе… в аду".

Люций толкнул волей — воздух сжался, щупальце лопнуло, гной в рот. Рвота хлынула. Рогатый отлетел в лаву — зашипел. "Человек" шептал голосом Карин: "Вместе… в гное". Злость вспыхнула — толчок разорвал. Гной в рану — жжение усилилось.

Он стоял, кашляя кровью. Мысли:

Сейчас сдохну. Никто не узнает. Карин… прости, опять влип. Но если тест — выдержу. Чтобы доказать. Держу.

Ночь в пещере. Шипы впились в спину. Сон — кошмары: Карин таяла, хрипела: "Звёзды ждут… в аду". Проснулся в поту. Слёзы жгли. Мысли:

Сломаюсь? Нет. Для неё. Она бы сказала: "Влип, идиот, но выкрутишься". Держу.

День второй

(время здесь текло иначе: то растягивалось в вечность, то сжималось в один удар сердца)

Он проснулся от боли в боку — рана от когтя "торговца" гноилась, края вспухли, жёлто-зелёная жижа сочилась, смешиваясь с кровью и потом. Пещера пахла сыростью, серой и собственной кровью. Один шип-корень ночью впился в икру, высасывая медленно, но упорно. Люций зарычал сквозь зубы, схватил корень голыми руками — кожа зашипела, ожог вспыхнул мгновенно — и рванул. Корень лопнул с влажным чавканьем, брызнув чёрной жижей, что попала на лицо, в глаза — жжение ослепило на секунду, слёзы хлынули рекой, смешанные с гноем. Он вытер лицо рукавом, оставив кроваво-чёрный след, и пополз к выходу.

Снаружи ад не изменился. Небо проворачивалось ржавым маховиком, ветер резал лицо, гравитация давила на грудь, как будто кто-то сидел сверху и медленно увеличивал вес. Монстры ждали — не стая, а одиночки, но умные. Один рогатый, меньше вчерашнего, с рогами, покрытыми трещинами, как старая кость, стоял в двадцати метрах. Копыто царапало землю, искры летели, глаза угли полыхали. Рычал тихо, вибрируя в костях: "Ты слаб, щенок, твоя мама уже тает, лепёшка — гной, войди".

Люций встал — ноги дрожали, рана в боку пульсировала, каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Толкнул волей вперёд. Воздух сжался в линзу, рогатый отлетел назад, врезался в шипы, те впились в спину, он зарычал, но не умер — пополз, оставляя кровавый след.

Люций не стал добивать — сил не хватало. Он просто пошёл дальше, вглубь кратера, где лава бурлила тише. Мысли были хаотичными, но уже не такими паническими:

Леон заснул. Заснул, сука. Бросил меня в этом аду, как щенка на помойке. Но если это тест — то я пройду. Для Карин. Она бы сказала: "Опять влип, идиот, но звёзды без тебя не полетят". Для мамы — "Поешь нормально, сын". Для папы — "Хороший выбор, ключ держи крепче". Держу. Не сломаюсь. Ад снаружи — это просто фон. Главное — не дать шепоту внутри сломать якорь.

Он нашёл тело вчерашнего "торговца" — полусгоревшее, но мясо ещё не совсем превратилось в уголь. Запах — горелая плоть, сера, что-то сладковатое, тошнотворное. Желудок скрутило спазмом, но он заставил себя. Отломил кусок бедра — чёрный, хрустящий снаружи, сырой внутри. Поднёс ко рту. Первый укус — мясо было жёстким, как резина, пропитанным ядом и лавой, вкус — горечь, соль, металл, что-то прогорклое. Он проглотил, подавил рвотный позыв, откусил ещё. Кровь монстра капала на подбородок, жгла кожу, но утоляла жажду лучше, чем ничего. Он ел, давясь, кашляя, слёзы текли по щекам — не от жалости к себе, а от физической тошноты и осознания:

Я ем труп, чтобы не сдохнуть. Это уже не рынок Терра-9, где лепёшка мамы пахла домом. Это ад. И я в нём ем, чтобы жить. Для них. Держу.

К вечеру второго дня он убил ещё троих — одного рогатого и двух "людей". Толчки стали точнее — он уже не просто отбрасывал, а направлял: одного в лаву, другого в шипы, третьего — в стену кратера, где тот лопнул от удара. Но каждый бой оставлял след: новая рана на плече, ожог на предплечье от слизи, трещина в рёбрах, что отзывалась при каждом вдохе. Он нашёл другую пещеру — глубже, холоднее, но без шипов внутри. Лёг на камень, свернулся клубком, как зверёк, пытающийся сохранить тепло. Сон пришёл тяжёлый, липкий. Ему снилась Карин — живая, смеющаяся, толкает его в бок: "Эй, опять забыл поесть? Идиот, звёзды без тебя не полетят". Потом её лицо начало таять — кожа сползала лоскутами, глаза вытекали, она хрипела: "Вместе… в аду". Он проснулся в поту, кашляя кровью, схватился за грудь — сердце колотилось, как будто хотело вырваться. Он ответил шепоту вслух, хрипло:

— Нет. Она живая. Там, на Терра-9. Ждёт. Я вернусь. С ключом в кармане и шуткой на языке. Держу.

День третий

Голод стал острее боли. Раны гноились, но уже не так сильно — организм адаптировался, или просто привык к агонии. Он вышел из пещеры на рассвете (если здесь был рассвет — небо просто стало чуть светлее, багрянец перешёл в грязно-алый). Ветер резал лицо, песок забивался в глаза, в рот, скрипел на зубах. Он нашёл лужу кислотного дождя — вода была мутной, жёлто-зелёной, шипела. Подумал:

Если выпью — сдохну. Но если не выпью — тоже сдохну. Выбор, бля.

Отломил кусок доспеха, зачерпнул. Жидкость обожгла пальцы, но он выпил — глоток, второй. Вкус — как ржавчина и уксус, смешанные с огнём. Желудок скрутило, но удержал.

Живой. Пока.

Монстры пришли стаей — пять "людей" и один рогатый. Они двигались синхронно, как будто кто-то дёргал за ниточки. Люций уже не просто толкал — он чувствовал их векторы. Поднял руку — воздух сжался в точку, рогатый отлетел в сторону, врезался в стену кратера, хрустнули кости. "Люди" бросились — он направил волю вниз и вбок, земля треснула, двое провалились в трещину, третий царапнул по лицу, оставив три борозды на щеке. Кровь хлынула в глаза, ослепила на миг, но он толкнул вперёд — "человек" лопнул, гной брызнул, попал в рану на щеке — жжение усилилось вдесятеро, как будто раскалённый прут вдавили в кожу. Он зарычал, упал на колени, но встал. Последний "человек" шептал голосом папы: "Хороший выбор, сын… в бездну". Люций шагнул вперёд, схватил его за горло — пальцы прошли сквозь кожу, как сквозь гниль, — и толкнул волей внутрь. Монстр лопнул изнутри, гной хлынул фонтаном, Люций отвернулся, его вырвало — жёлто-чёрная жижа смешалась с кровью.

Он сидел на корточках, кашляя, глядя на свои руки — покрытые гноем, кровью, ожогами. Мысли были медленными, тяжёлыми:

Я ем их. Пью их. Убиваю их. И мне уже не так противно. Это значит, что я ломаюсь? Или становлюсь сильнее? Леон… если ты смотришь — я не сломался. Ещё нет. Но если это твой способ "выковать" — то ты мудак. Но… спасибо. Потому что если бы не этот ад, я бы уже сдался вчера. Держу. Для них.

Ночь третьего дня он провёл без сна — сидел у входа в пещеру, глядя на багрянец неба. Он шептал теперь не словами, а образами: Карин смеётся, потом её лицо тает, мама печёт лепёшку, потом лепёшка — гной. Люций закрыл глаза, сжал кулаки до хруста в суставах.

Нет. Они живы. Там, на Терра-9. Ждут. Я вернусь. С ключом в кармане и шуткой на языке. Держу.

День четвёртый

Боль стала фоном — как шум реактора в мастерской, привычный, почти успокаивающий. Раны начали затягиваться — медленно, болезненно, кожа стягивалась коркой, под которой пульсировала боль, но уже не такая острая. Он ел мясо монстров механически — отрывал куски, жевал, глотал, не чувствуя вкуса. Кровь пилил прямо из шеи — тёплая, солёная, едкая, но утоляла жажду лучше кислотной лужи. Он уже не рвался — просто делал.

Монстры стали умнее. Они не бросались толпой — окружали, ждали, пока он устанет. Один "человек" шептал голосом Карин: "Ты опять влип, идиот… но звёзды без тебя не полетят". Люций замер. На миг увидел её — живую, улыбающуюся, толкает в бок. Потом образ мутировал — кожа сползла, глаза вытекли. Он зарычал, толкнул волей — не просто отбрасывая, а разрывая вектор. "Человек" лопнул изнутри, гной хлынул, но Люций уже не отвернулся — шагнул вперёд, схватил другого за горло, сжал — хрустнули позвонки.

Она бы посмеялась. Сказала бы: "Ну ты и влип, но выкрутишься". Держу. Для неё.

Вечером четвёртого дня он нашёл ручей — не кислотный, а настоящий, чёрный, но холодный. Вода пахла серой, но не жгла. Он пил, лёг на камень, смотрел в небо. Мысли были яснее:

Четыре дня. Я ещё жив. Раны гноятся, но не убивают. Монстры — не бесконечны. Леон спит. Может, он правда верит, что я выдержу. Или просто забыл. Нет. Он Ярость Божья. Он не забывает. Он ждёт, когда я стану сильнее. Держу. Шаг за шагом.

Люций ввалился в ауру Леона всем телом — как мешок с мясом и костями, который чудом ещё дышит. Золотисто-алый купол дрогнул, растянулся, обнял парня, гася яд в лёгких, кислоту на коже, гравитацию, что всё ещё давила на рёбра. Он рухнул лицом вниз, щека прижалась к тёплой земле внутри зоны — здесь не было песка-клинков, не было шипов, не было ветра. Только запах озона от ауры и лёгкий, почти галлюцинаторный привкус кофе — откуда-то из воспоминаний, или это уже мозг играет в игры после семи дней ада.

Он лежал так несколько минут — просто дышал. Каждый вдох теперь был почти нормальным, хотя горло всё ещё саднило, как после глотка раскалённого песка. Раны на теле пульсировали, но уже не рвали — корка на ожогах потрескалась, кровь запеклась чёрными дорожками, гной подсох, превратившись в корку. Он перевернулся на спину, глядя в багрянец неба сквозь золотистый купол. Монстры снаружи кружили, но не подходили ближе — аура Леона была границей, которую они не пересекали.

Люций повернул голову. Леон лежал в трёх метрах — огромный, как гора мышц, расслабленный, руки закинуты за голову, грудь медленно поднималась и опускалась. Спал. Просто спал. Семь дней ада, семь дней боли, семь дней выживания — а он спал, как будто ничего не произошло.

Что-то внутри Люция сломалось. Не воля — она выдержала. Сломалось терпение. Сломалась та тонкая нить, что держала иронию и уважение.

Он сел. Медленно, с хрустом в суставах. Рёбра отозвались острой болью, но он проигнорировал. Ползком, потом на коленях, потом встал, пошатываясь. Подошёл к Леону. Посмотрел сверху вниз. Золотые глаза закрыты, лицо спокойное, почти умиротворённое. Как будто не он выкинул его в ад. Как будто не он спал, пока парень ел гнилое мясо демонов и пил их кровь.

Люций сжал кулаки. Ногти впились в ладони, кровь потекла — свежая, ярко-алая на фоне чёрных корок.

— Леон, — голос вышел хриплым, надтреснутым, как старая кожа. — Просыпайся.

Нет ответа. Только ровное дыхание.

Люций наклонился, схватил его за плечо — пальцы едва обхватили мускул, как стальной канат. Толкнул. Сильно.

— Просыпайся, сука!

Леон открыл глаза мгновенно — золотые угли вспыхнули, как будто и не спал. Мускулы напряглись под рукой Люция, аура полыхнула жарче, но он не двинулся. Просто смотрел. Спокойно. Выжидающе.

Люций заорал — не словами, а звуком, что рвался из груди семь дней:

— Ты меня выкинул! Семь дней, Леон! Семь ебаных дней я там жрал их мясо, пил их кровь, спал в их дерьме, пока ты тут дрых! Ты сказал "приди в себя", а потом — бац! — и я в аду! Без ауры, без ничего! Монстры рвали меня, шипы жрали, яд в лёгких, кошмары жрали разум — я думал, всё, конец! Я чуть не сломался четыре раза! Один раз щупальца душили — я видел, как Карин тает у меня на глазах! Другой раз рогатый сломал мне рёбра — я думал, это всё! Я ел их, Леон! Сырое, гниющее мясо! Пил кровь, что жгла горло! Спал в пещерах, где шипы впивались в спину! И всё это время ты спал! Ты — Ярость Божья, брат Эйнара — просто дрых, пока я там выживал, как зверь!

Он дышал тяжело, грудь ходила ходуном, слёзы жгли глаза — не от слабости, от ярости.

— Я думал — тест. Думал — куёт. А ты просто спал! Заснул, как будто я мусор, который можно выкинуть и забыть! Я чуть не сдался, Леон! Чуть не сдался ради тебя, сука! Я думал — если он спит, значит я слабак, значит я не достоин. Я злился на себя каждую ночь — думал, может, я и правда не стою того, чтобы возвращаться. Но я выжил. Выжил, чтобы сказать тебе: я не сломался. Я стал сильнее. И теперь я хочу знать — зачем? Какой в этом смысл? Если это урок — то чему он меня учит? Что ярость — это когда ты идёшь дальше, даже если внутри всё горит? Или что ты просто мудак?

Голос сорвался на хрип, он ударил кулаком по земле — не по Леону, по земле. Камень треснул.

— Зачем… — прошептал он уже тише, слёзы капали на доспехи Леона. — Зачем ты меня бросил…

Леон не двигался. Просто смотрел. Золотые глаза были спокойными — не холодными, не равнодушными. В них было что-то старое, усталое, но живое. Он медленно поднял руку — огромную, покрытую шрамами, — и положил на затылок Люция. Не сильно. Просто держал. Аура потекла теплее, мягко окутала парня, гася боль в рёбрах, жжение в горле, эхо кошмаров.

— Слушай, шкет, — голос Леона был низким, хриплым, но без рыка. Спокойным. Как у человека, который прошёл этот же ад тысячу раз. — Ты думаешь, я тебя бросил. Думаешь, я спал, потому что мне пох. Думаешь, семь дней — это наказание.

Он сделал паузу. Пальцы на затылке Люция слегка сжались — не больно, а так, чтобы тот почувствовал: "Я здесь".

— Я спал, потому что знал: ты выдержишь. Не потому что ты сильный от природы. А потому что ты — как он. Как Эйнар. Когда я был моложе — намного моложе, — Эйнар делал то же самое. Бросал меня в ад. Не в симулятор. В настоящий. Без барьера. Без ауры. Без ничего. Первый раз я продержался три часа. Орал, плакал, просил забрать. Он просто сидел на краю кратера и смотрел. Спал. Когда я вернулся — весь в крови, в гное, в дерьме — он сказал: "Молодец, щенок. Ты не сдался. Теперь знаешь, что такое боль. А теперь иди дальше".

Леон говорил медленно, каждое слово падало, как удар молота — не по Люцию, а по тишине.

— Второй раз он бросил меня на неделю. Я ел демонов. Пил их кровь. Спал в их кишках. Возвращался — он спал. Я орал на него. Бил кулаками по груди — как ты сейчас. Он просто держал меня за затылок и говорил: "Ярость — это не когда ты орёшь. Ярость — это когда ты идёшь дальше, даже если внутри всё горит. Ты не сломался. Значит — живой".

Он замолчал. Пальцы на затылке Люция гладили волосы — медленно, почти нежно.

— Я спал, шкет, потому что если бы я смотрел — ты бы держался ради меня. А мне не нужен ученик, который держится ради Ярости Божьей. Мне нужен брат. Который держится ради мамы, ради Карин, ради папиного ключа в кармане. Ради "вместе". Ты выдержал семь дней. Не ради меня. Ради них. Значит — ты уже сильнее, чем был неделю назад.

Люций молчал. Слёзы текли по щекам, капали на доспехи Леона. Он больше не бил. Просто сидел, опустив голову.

Леон убрал руку с затылка, хлопнул его по плечу — сильно, но не больно.

— Что же, шкет, щас будем тебя учить по-настоящему.

Он открыл рот, чтобы сказать ещё что-то — но осёкся.

Люций спал.

Прямо сидя. Голова упала на грудь, руки обмякли, дыхание стало ровным, глубоким — впервые за семь дней. Тело, измотанное до предела, просто выключилось. Раны всё ещё сочились, ожоги краснели, но он спал — как ребёнок, как человек, который наконец-то поверил, что выжил.

Леон замер.

Сначала в глазах вспыхнула ярость — чистая, золотая, как всегда. Кулак сжался так, что костяшки побелели. Мускулы на шее вздулись. Аура полыхнула — жаром, что мог спалить планету. Он уже поднял руку — чтобы ударить, встряхнуть, разбудить криком: "Встать! Не спать! Бой не кончен!"

Но рука замерла в воздухе.

Он посмотрел на спящего Люция — на покрытое коркой лицо, на шрамы, на кровь, запёкшуюся на губах, на то, как тот даже во сне сжимал кулак, как будто всё ещё держал ключ в кармане.

И ярость угасла.

Не сразу. Медленно. Как огонь, на который льют воду — шипит, сопротивляется, но гаснет.

Леон опустил руку.

Сел рядом.

И вспомнил.

Это было давно. Не семь дней. Не семь лет. Семь веков назад, может больше. Альфа-3 ещё не горела. Флот не рвался в клочья. Эйнар ещё не был Голосом Божьим — просто капитаном, что шутил в реакторе и держал барьер дольше, чем любой другой.

Леон тогда был моложе. Не "молодой" — он родился с силой, что могла раздавить планету в кулак, — но неопытный. Ярость горела в нём, как пожар в сухом лесу — красиво, страшно, бесконтрольно. Он рвал демонов, но рвал и своих. Один раз в симуляторе он сорвался — ударил слишком сильно. Барьер Эйнара треснул. Рекруты пострадали. Эйнар не кричал. Просто сказал:

— Пойдём, Леон. Пора учиться.

И бросил его в ад.

Не в симулятор. В настоящий. Планету, что была старше Кузницы. Там не было безопасной зоны. Там была только боль.

Леон продержался четыре часа. Орал. Плакал. Просил забрать. Эйнар сидел на краю кратера — ноги свесил вниз, пил кофе из термоса, смотрел. Спал. Когда Леон вернулся — весь в крови, в гное, в дерьме, с переломанными рёбрами и выжженными глазами — Эйнар просто протянул ему кружку:

— Пей. Горячий. С сахаром, как ты любишь.

Леон ударил его. Кулаком в грудь. Со всей силы.

Эйнар даже не покачнулся. Просто обнял. Крепко. Как старший брат.

— Ярость — это не когда ты орёшь, Леон. Ярость — это когда ты идёшь дальше. Ты не сломался. Значит — живой.

Потом были другие разы. Неделя. Месяц. Год. Эйнар бросал его снова и снова. И каждый раз ждал на краю. Спал. Пил кофе. Шутил. А когда Леон возвращался — обнимал. Говорил: "Молот куёт, брат. Но без наковальни — шум. Держись. Для них. Для тех, кто ждёт на Терра-9. Для тех, кто верит".

Леон моргнул.

Сейчас перед ним лежал не он сам. Но та же искра.

Он медленно лёг рядом с Люцием. Протянул руку — огромную, покрытую шрамами — и укрыл парня своей мантией. Аура потекла теплее, гася боль, отгоняя эхо кошмаров, успокаивая сон.

— Спи, шкет, — прошептал Леон, глядя в багрянец неба. — Завтра начнём по-настоящему. Не молотом. А как учил он. С кофе впереди.

И закрыл глаза.

Планета-Кузница затихла.

Впервые за семь дней.