Острые Зубы

Тарин падала уже в шестой раз.

Она знала счёт. Она всегда знала счёт — это была её особенность, злая и полезная одновременно. Первое падение: пропустила прямой в корпус, не прикрыла правый бок. Второе: слишком широко раскрыла крылья при уклоне, Каэл поймал её за перо и бросил. Третье, четвёртое, пятое — уже не так чётко, просто земля-небо-земля в быстром чередовании. Шестое — сейчас.

Она лежала на спине на тренировочной площадке. Площадка была хорошей — живой, мягкой, сотканной из уплотнённого эфира и мха, что не давал разбиться насмерть, но честно передавал каждый удар. Над головой — купол Великого Сада, прозрачный, через который было видно небо — два солнца и облака, совершенно безразличные к тому, что происходит внизу.

Тарин улыбалась.

Не потому что было смешно. Просто так было правильно.

Каэл стоял в трёх метрах — спокойный, как скала. Нет, не как скала — скала хотя бы стоит неподвижно по причине отсутствия выбора. Каэл стоял неподвижно потому что мог. Потому что за всё время боя он не сделал ни одного лишнего движения. Не уклонился — просто не оказался там, куда она целилась. Не атаковал активно — просто в нужный момент его рука, или локоть, или плечо оказывались именно там, где у неё не было защиты.

Это было унизительно. Это было восхитительно.

Каэл был старше Тарин на несколько поколений — это читалось не по внешности, феи не стареют так линейно, как люди, — а по тому, как он двигался. Без суеты. Без демонстрации. Высокий, с орлиными крыльями, сложенными сейчас за спиной — он их почти не использовал в бою, что само по себе было оскорблением. Ты не настолько серьёзный противник, чтобы я разворачивал крылья.

Тарин поднялась.

Семь секунд с момента падения. Это был её личный рекорд — обычно она вставала за пять.

— Ты медленнее, чем три минуты назад, — сказал Каэл.

— Я думаю, — ответила она.

— Между ударами нет времени думать.

— Вот поэтому я думаю сейчас.

Он чуть наклонил голову — едва заметно, но она знала этот жест. Это было «интересно», зашифрованное под «нейтрально».

Тарин встала в стойку. Перенесла вес на переднюю ногу. Крылья — ярко-алые, с золотыми прожилками, каждое перо острое как нож на кончике — расправила на треть, не полностью. Полностью она их открывала только для полёта или для атаки — в промежуточном положении они давали баланс и, что важнее, ложную информацию о направлении следующего движения.

Каэл заметил это. Его глаза — золотые, спокойные — чуть сузились. Хорошо. Значит она что-то делает правильно.

Она атаковала первой.

Не прямо — по дуге, сместив центр тяжести влево и одновременно толкнув правое крыло вниз, что дало боковое ускорение без предупреждения. Эфир вспыхнул у неё под ладонью — [Тха] + [Ри], сила ростом — не достаточно, чтобы убить, достаточно, чтобы удар был настоящим. Правая рука в удар снизу вверх, под его правую руку, туда, где — если он стоит так же, как стоял — открытое ребро.

Он не стоял так же.

Он сместился — назад и вправо, ровно на столько, чтобы её удар прошёл в сантиметре от цели. При этом его левая рука поймала её запястье — не жёстко, почти нежно — и направила импульс дальше, в сторону, так что она сама потянула себя вперёд. Классический редирект. Она знала этот приём. Знала — и всё равно попалась.

Потому что следующее было нестандартным.

Вместо того чтобы использовать её инерцию для броска, Каэл просто отпустил запястье. В тот момент, когда она уже перенесла вес вперёд и ждала броска — опоры не стало, и она по инерции сделала полшага туда, куда не собиралась.

Полшага. Достаточно, чтобы левый локоть Каэла оказался у неё у виска — он не ударил, просто показал, что мог.

Тарин остановилась.

— Это читалось, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Но ты среагировал на крыло.

— Среагировал.

— Значит, оно тебя отвлекло.

— На треть секунды.

— Я работаю с тем, что есть.

Пауза. Потом что-то в его лице изменилось — самую малость.

— Снова, — сказал он.

Она атаковала снова. На этот раз без эфира — просто скорость и тело. Нырок под его правую руку, попытка зацепить ногу изнутри — классическая подсечка. Одновременно левое крыло резко хлестнуло сверху, создавая воздушный удар, — не для урона, для того чтобы заставить его чуть наклониться.

Он наклонился. Ровно настолько, что подсечка почти сработала.

Почти.

Его свободная нога шагнула назад — один шаг, идеально выверенный — и вся её конструкция развалилась. Она поймала воздух там, где должна была быть его нога, потеряла баланс, попыталась скомпенсировать крыльями — правое раскрылось слишком резко, дало лишний импульс — и она снова оказалась на земле.

Седьмой раз.

Она лежала на боку, смотрела на траву тренировочной площадки. В ухе звенело. Колено болело — она ударилась им при падении.

Улыбнулась.

— Почему ты улыбаешься? — спросил Каэл. В его голосе не было иронии — только искреннее любопытство.

— Потому что в этот раз ты шагнул назад, — сказала она. — До этого ты только смещался влево-вправо.

— И?

— И значит, я заставила тебя изменить паттерн.

Пауза.

— Ты права, — сказал он.

— Знаю. — Она начала подниматься. — Значит, прогресс.

— Незначительный.

— Всё равно прогресс.

Каэл смотрел на неё несколько секунд — с тем выражением, которое она не всегда умела читать. Потом:

— Ты держишь крылья слишком симметрично, когда атакуешь. Я всегда знаю, где твой следующий шаг, потому что крылья компенсируют его заранее — они чуть опережают тело. Если научишься рассинхронизировать их с движением тела, я не смогу тебя читать.

Тарин открыла рот. Закрыла.

— Ты мне только что сказал свою слабость.

— Это не моя слабость, — сказал Каэл. — Это твоя. Я просто объяснил, почему она работает против тебя.

Разница была. Она понимала разницу.

— Ещё раз, — сказала она.

— Ты устала.

— Ещё раз, Каэл.

Он посмотрел на неё долго. Потом кивнул.

Восьмая попытка. Она сделала то, о чём он сказал — попробовала рассинхронизировать крылья с телом, держать левое немного позади, правое чуть опережая. Это было неудобно — тело протестовало, баланс был хуже, — но когда она атаковала, Каэл на секунду не среагировал. Одну секунду он смотрел туда, куда указывало правое крыло, а не туда, куда шла она.

Её кулак оказался в пяти сантиметрах от его ребра.

Не попала. Но он заблокировал — уже в блок, а не в редирект. Это другое.

Она отскочила назад, крылья развернулись для стабилизации.

— Вот, — сказал Каэл.

— Я знаю, — сказала Тарин, и улыбка на этот раз была другой — не широкой, а острой. — Я чувствую.

— Ещё двадцать раз — и это станет инстинктом.

— Значит, ещё двадцать раз.

Они встали снова.

И в этот момент с края площадки донеслось:

— Тарин!

Она не обернулась сразу — рефлекс. В бою отвлекаться нельзя.

— Тарин, это важно!

— Подождите, — крикнула она, не отводя взгляда от Каэла.

— Нет, не подождёт, — сказал голос, и в нём была та особая интонация, которая означала: я старше тебя на несколько веков и ты это знаешь.

Лира.

Тарин медленно опустила руки. Повернулась.

Лира стояла у края площадки — маленькая, по сравнению с большинством фей, с крыльями стрекозы, переливающимися всеми цветами сразу. Волосы серебряные, убранные просто. Лицо — такое, которое умеет быть мягким и непреклонным одновременно. Это была особая способность старых, много видевших людей: говорить тихо и при этом не оставлять пространства для возражений.

Рядом с Лирой стояли ещё двое — Элара и молодой гонец, которого Тарин знала в лицо, но не по имени.

— Что? — спросила Тарин. Она всё ещё немного задыхалась.

— Поговорим не здесь, — сказала Лира.

— Лира, мы посередине...

— Тарин.

Это «Тарин» прозвучало не как имя — как точка в конце предложения. Тарин знала этот тон с детства. Он означал: разговор окончен, двигаемся дальше.

Она посмотрела на Каэла. Тот пожал плечами — чуть, едва заметно — и начал складывать крылья. Бой закончен.

Тарин выдохнула. Тихо. Так, чтобы никто не услышал.

Они сели в стороне от площадки — на скамью из живого дерева, вросшую в ствол одного из деревьев Сада. Элара принесла воду — не спрашивая, просто поставила рядом. Тарин взяла стакан.

— Говори, — сказала она Лире.

— Хельмарилион из ордена людей предложил создать смешанную группу, — начала Лира. — По одному представителю от каждого ордена каждой расы. Совместная работа, совместное присутствие, укрепление союза делом. Нас попросили выдвинуть кандидата.

Тарин пила воду и смотрела в сторону. Потом поставила стакан.

— И вы выдвинули меня.

— Да.

— Почему не Каэла? Он старше, опытнее...

— Потому что ты, — сказала Лира просто. — Каэл хорош в бою. Ты хороша с людьми.

— С нашими людьми, — поправила Тарин. — С феями. Это другое.

— Это то, с чего начинают.

Тарин молчала секунду. Потом:

— Аэлина в коме, Лира.

— Знаю.

— Она там потому что оказалась не в том месте не в то время вместе с людьми, которых мы даже не знали до Сопряжения. — Голос Тарин был ровным — намеренно, потому что если она даст ему стать не ровным, то скажет что-то, о чём потом пожалеет. — И теперь ты хочешь, чтобы я шла работать рядом с теми же самыми расами, которые...

— Которые ничего не делали с Аэлиной, — сказал Каэл. Он подошёл тихо, встал чуть в стороне. — Она столкнулась с силой одного человека в разломе. Не с расой.

— Ты тоже там был, — сказала Тарин. — Ты тоже оттуда вернулся, еле живой. И ты сейчас защищаешь их?

— Я не защищаю, — сказал Каэл. — Я говорю точно. Между «сила одного человека» и «раса людей» — разница. Большая.

Тарин смотрела на него. Это была первая ссора, в которой он участвовал с её памяти — обычно Каэл предпочитал молчать. Значит, ему было важно.

— Каэл, — сказала она, — ты серьёзно?

— Серьёзно.

— После всего, что...

— После всего, — подтвердил он. — Да. — Пауза. — Тарин, ты знаешь, что я думаю о людях, о феях, о вампирах?

— Нет.

— Ничего, — сказал он. — Я ничего о них не думаю, потому что я их не знаю. Я воевал с тем, кто оказался в том же разломе, что и мы. Это был конфликт, рождённый из незнания и страха с обеих сторон. Это не основание для вывода о расе. — Он посмотрел на неё прямо. — Ты умная. Не делай глупых выводов.

Тарин открыла рот. Закрыла. Это было обидно. Это было справедливо.

Она встала, прошлась несколько шагов — туда-обратно, маленький ритуал, который помогал думать.

— Что я буду там делать? — спросила она наконец. Уже другим тоном — не злым, просто прямым.

— Работать, — сказала Лира. — Конкретика придёт на месте. Хельмарилион объяснит.

— А если они окажутся теми, кем я их представляю?

— Тогда ты вернёшься, — сказала Лира, — и скажешь мне об этом. И я поверю тебе. Потому что ты не склонна к преувеличению — только к резкости, а это другое.

Тарин остановилась. Посмотрела на Лиру.

— Ты льстишь мне, — сказала она.

— Нет. Я говорю точно. — Лира встала, одёрнула плащ. — Ты летишь. Это не обсуждается. Обсуждается только твоё настроение, с которым ты летишь.

Элара подняла руку — чуть, как будто хотела добавить что-то, но передумала.

— Элара, — сказала Тарин. — Что?

— Ничего, — сказала Элара. Потом: — Просто. Я слышала, что среди людей есть кто-то с крестом Эйнара.

Пауза.

— И? — сказала Тарин.

— Эйнар держал Аэлину живой в том разломе, — сказала Элара тихо. — Пока мог. Он был человеком. Просто говорю.

Тарин смотрела на неё. Потом отвела взгляд — в сторону, к площадке, где трава тренировочного поля медленно восстанавливалась после боя, эфирные следы угасали.

— Я слышала, — сказала она наконец.

Это не было согласием. Но это не было и отказом.

— Когда лететь? — спросила Тарин.

— Сейчас, — сказала Лира. — Я лечу с тобой.

— Ты?

— Я заместитель Аэлины, пока она... — лёгкая пауза, — пока она восстанавливается. Это официальная миссия. Я сопровождаю.

Тарин кивнула. Повернулась к Каэлу.

Они смотрели друг на друга секунду.

— Возвращайся, — сказал он.

— Всегда, — ответила она. Потом, почти неслышно: — Каэл. Ты правда думаешь, что это хорошая идея?

Он подумал. По-настоящему — не автоматически.

— Я думаю, — сказал он, — что плохие идеи иногда необходимы. И я думаю, что если кто-то из нас должен туда лететь — лучше ты, чем кто-то другой.

— Потому что я бойкая и несносная?

— Потому что ты честная, — сказал Каэл. — И потому что тебя сложно сломить. Я знаю — я пробовал весь последний час.

Тарин улыбнулась. Остро — как всегда, острыми зубами.

— Ты меня семь раз положил на землю, — сказала она.

— Ты семь раз встала.

Пауза.

— Ладно, — сказала она. — Ладно.

Она расправила крылья — полностью, в первый раз за всю тренировку. Они были большими для фей — размах почти два с половиной метра, — ярко-алые, с золотыми прожилками вдоль каждого пера. На кончиках перьев каждая бородка заострялась так, что при быстром движении оставляла порезы в воздухе, которые можно было увидеть как мерцание.

Она выглядела так, как выглядела: не хрупкой девочкой с крылышками бабочки, а чем-то, от чего лучше отойти в сторону.

Высокая — для феи очень высокая, почти под стать людям — с той особой атлетичностью, что бывает у тех, кто тренируется не ради красоты, а ради дела. Смуглая кожа, потемневшая ещё больше от солнца. Яркие красные волосы — натуральные, не крашеные, что среди фей встречалось редко — стриженые коротко с боков, длиннее на макушке, сейчас растрёпанные после боя. Зелёные глаза — не мягкого оттенка, а ядовитого, как молодая листва под прямым светом. И зубы: когда она улыбалась по-настоящему, они были видны — острые, чуть длиннее, чем у среднестатистической феи, с той лёгкой неправильностью, которая бывает у существ, рождённых для того, чтобы кусать.

Не красивая в классическом смысле. Лучше.

Лира подошла, встала рядом — маленькая рядом с ней, серебряная рядом с красной.

— Готова? — спросила Лира.

— Нет, — сказала Тарин. — Полетели.

Она взлетела первой — резко, почти вертикально, как делала всегда, потому что не умела делать вещи плавно и не видела причины учиться. Лира поднялась следом — медленнее, экономнее.

Великий Сад уходил вниз — огромный, светящийся, живой, сотканный из эфира и настоящего цветения, невозможный и очевидный одновременно. Сады фей были именно такими: слишком красивыми, чтобы верить в их реальность, и при этом абсолютно настоящими, как бывает настоящим сон, в котором ты знаешь, что это сон.

Тарин летела и думала.

Она думала об Аэлине — которая лежала сейчас в эфирном коконе в лазарете, с крыльями, которые ещё не зажили, и дышала ровно, что было хорошо, но не двигалась, что было плохо. Тарин навещала её каждый второй день — садилась рядом, разговаривала, хотя не знала, слышит ли та. Говорила всякое — о тренировках, о Саде, о том, что случилось. Однажды сказала: «Ты дура, что туда полетела». Потом: «Я бы тоже полетела». Потом долго молчала.

Она думала о том, что Каэл сказал «ты семь раз встала».

Она думала о человеке по имени Эйнар, которого она никогда не видела, но который в том разломе держал её сестру живой. Который был настолько сильным, что мог стереть их всех — и не стёр. Который улыбался перед взрывом, судя по тому, что рассказывала Аэлина в первые дни сознания, ещё до комы.

Она думала, что ненавидеть расу за одного человека — это глупость. Она думала, что знает это. Она думала, что знать и чувствовать — разные вещи, и что первое не отменяет второго.

Лира поравнялась с ней.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что я не хочу туда лететь.

— Знаю.

— И всё равно лечу.

— Знаю, — повторила Лира. — Это называется зрелостью.

— Это называется «меня заставили».

— Нет, — сказала Лира мягко. — Тебя не заставляли. Ты могла отказаться.

— Ты сказала, что это не обсуждается.

— Я сказала, что ты летишь. — Лира посмотрела на неё. — Я не сказала, что тебя принудят физически, если откажешься. Ты летишь потому, что решила лететь. Просто ты ещё не готова в это поверить.

Тарин молчала.

Они летели над облаками — теми самыми облаками, сквозь которые было видно купол Великого Сада снизу. Отсюда, сверху, он выглядел как блестящий пузырь — живой, хрупкий, невероятно красивый.

— Лира, — сказала Тарин наконец.

— Да.

— Если там всё пойдёт не так...

— Тогда ты вернёшься и скажешь мне. — Лира говорила ровно, как всегда. — И мы разберёмся. Вместе.

— А если не вернусь?

Пауза. Длинная — для Лиры.

— Тогда я прилечу за тобой, — сказала Лира просто. — Как всегда.

Тарин посмотрела на неё. Лира смотрела вперёд — туда, куда они летели, туда, где собирался отряд из четырёх рас, которые едва знали о существовании друг друга.

— Ты говоришь это так, как будто уже делала, — сказала Тарин.

— Делала, — подтвердила Лира. — Ты была маленькой. Не помнишь.

— Расскажи.

— Потом, — сказала Лира. — Сначала прилетим. Посмотрим, что там.

— А потом?

— Потом расскажу.

Тарин снова замолчала. Потом:

— Лира.

— Что.

— Спасибо.

Пауза.

— За что именно? — спросила Лира.

— За то, что летишь вместе.

Лира ничего не ответила. Но что-то в том, как она летела — чуть ближе, чем нужно было по маршруту — говорило о том, что слова дошли.

Тарин расправила крылья шире — поймала восходящий поток, ускорилась. Ядовито-зелёные глаза смотрели вперёд.

Она не хотела туда лететь.

Она летела.

Это было одно и то же — и совершенно разное.