Серая Планета

Космос был красивым.

Балор это знал объективно — звёзды, туманности, разломы эфира, что светились в пустоте разными цветами в зависимости от насыщенности. После Сопряжения пространство между мирами стало плотнее — не в физическом смысле, а в смысле насыщенности: где раньше была просто темнота, теперь были следы, нити, отзвуки. Как если бы миры, столкнувшись, оставили в промежутках между собой что-то от каждого.

Это было красиво. Объективно.

Субъективно — после трёх недель в космосе это было просто фоном. Тёмным, неподвижным, беззвучным фоном, который не менялся и не давал никаких поводов смотреть на него дольше пяти секунд.

— Балор, — сказала Тарин.

— Да.

— Мне скучно.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. — Она вошла в рубку, упала в кресло рядом с ним — не в то, что было предназначено для второго пилота, а просто в ближайшее — и закинула ноги на панель. Балор посмотрел на её ботинки на приборной доске. Промолчал. — Мне очень скучно. Мне скучно так, что я думаю сделать что-нибудь, о чём потом пожалею.

— Например?

— Например, подраться с Карбиэлом.

— Вы уже дрались три дня назад.

— Именно. Уже три дня назад.

Балор посмотрел на неё. Потом — на приборную доску. Потом снова на неё.

— Уберите ноги с панели.

— Я ничего не задену.

— Тарин.

Она убрала ноги. Медленно, с демонстративным вздохом.

— Ну и когда мы уже куда-нибудь прилетим, — сказала она.

— Когда прилетим — прилетим.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня есть.

Корабль назывался «Нейтраль» — не потому что кто-то так решил, а потому что Илитрий однажды ляпнул «ну и нейтраль», когда они выбирали, и все согласились с тем облегчением, с которым соглашаются, лишь бы больше не обсуждать. Снаружи он был крупным — транспортный класс, не боевой, с широкими бортами и двигателями, которые при работе издавали низкий гул, похожий на дыхание чего-то большого и медленного. Внутри — рубка, четыре небольших отсека, общий отсек с кухней и столом, который уже успел стать центром жизни, технический отсек и трюм, где хранилось снаряжение и где Илитрий иногда репетировал, потому что там была лучшая акустика.

В данный момент из трюма доносился звук гитары. Не мелодия — просто рифф, который повторялся с вариациями, снова и снова, как делает человек, который ищет что-то и ещё не нашёл.

— Он уже два часа одно и то же играет, — сказала Тарин.

— Он думает, — сказал Балор.

— Он думает через гитару?

— Похоже на то.

Тарин посмотрела в сторону трюма. Потом — в иллюминатор, на звёзды.

— А Карбиэл где?

— В своём отсеке. Читает, наверное.

— Уже три дня читает.

— У него большая книга.

— Или он просто не хочет с нами разговаривать.

Балор помолчал.

— Не думаю, — сказал он. — Карбиэл — из тех, кто когда хочет — говорит. Он просто интроверт между людьми.

— Между существами, — поправила Тарин.

— Между существами, — согласился Балор.

Из трюма донёсся особенно громкий аккорд, потом тишина, потом голос Илитрия:

— Балор! Мы скоро куда-нибудь прилетим?

— Когда прилетим — прилетим! — крикнул Балор в сторону трюма.

Тишина. Потом снова гитара — уже с другим риффом, более агрессивным.

— Он расстроился, — сказала Тарин.

— Он просто играет.

— Он играет агрессивнее. Это одно и то же.

Балор посмотрел на неё.

— Вы наблюдаете за ним?

— Невозможно не наблюдать, — сказала Тарин. — Мы трое недель на этом корабле. Мы уже знаем всех друг друга лучше, чем хотели бы.

Это было правдой.

За три недели они успели:

Выяснить, что Карбиэл встаёт раньше всех и первый час молчит — не потому что злится, просто ему нужно время, чтобы включиться, и он это знал и поэтому предупредил сразу, коротко: «первый час не трогайте».

Выяснить, что Тарин не переносит, когда к ней обращаются, пока она ест — это было открыто на пятый день, после того как Илитрий три раза подряд начинал разговор в момент, когда она подносила ложку ко рту, и на третий раз она выразила недовольство так, что ложка была отложена по другую сторону стола.

Выяснить, что Илитрий засыпает позже всех и просыпается позже всех, и это не лень — это просто его ритм, который не совпадал с ритмом остальных. Он несколько раз пытался перестроиться, не мог и в итоге сказал: «я буду просыпаться, когда просыпаюсь, и это лучше, чем если я буду злым с утра», — и против этой логики возразить было сложно.

Выяснить, что Балор готовит. По-настоящему — не разогревает пайки, а готовит. Из того, что было на корабле. И делает это методично, без спешки, как будто это часть какого-то внутреннего расписания. На восьмой день это было обнаружено случайно — он просто начал готовить, не объявляя, и когда остальные пришли на запах, на столе стояло что-то горячее.

— Ты умеешь готовить, — сказала тогда Тарин. Без вопроса.

— Умею, — подтвердил Балор.

— Почему не сказал?

— Не спрашивали.

Тарин посмотрела на него. Потом — на еду. Потом на него снова.

— Значит, теперь ты готовишь, — сказала она.

— Могу. По очереди, если хотите.

— Нет, — сказал Илитрий от двери. — Ты готовишь. Я слышал твой рецепт. Это лучше, чем то, что делаю я.

— Что ты делаешь?

— Разогреваю пайки и называю это едой.

— Я тоже умею готовить, — сказал Карбиэл.

Все посмотрели на него.

— Что? — сказал он. — Эльфы умеют готовить.

— Мы не сомневались, — сказал Балор.

— Тогда по очереди, — сказал Карбиэл. — Один день ты, один день я. Остальные моют посуду.

— Почему именно мы? — спросила Тарин.

— Потому что вы не готовите.

Тарин смотрела на него секунду. Потом:

— Справедливо.

С тех пор так и было.

Теперь, в рубке, Балор смотрел на навигационную карту — огромную, живую, светящуюся сеть маршрутов и миров — и искал что-то глазами. Не конкретно, просто смотрел.

— Что ищешь? — спросила Тарин.

— Что-нибудь близкое. Нам нужно пополнить запасы — воды маловато, топлива ещё на три-четыре дня. — Он обвёл пальцем участок карты. — Вот здесь есть несколько обитаемых. Две — крупные станции, туристические. Одна — планета, небольшая, но есть инфраструктура.

— Станции шумные?

— Станции всегда шумные.

— Тогда планета, — сказала Тарин без раздумий.

Балор кивнул. Проложил маршрут.

— Сколько лететь?

— Около шести часов.

— Шесть часов, — повторила Тарин. Встала, потянулась — крылья чуть раскрылись и тут же сложились. — Пойду скажу остальным.

— Они обрадуются.

— Все обрадуются, — согласилась она. И вышла.

Балор остался один в рубке. Поставил курс, убедился, что корабль идёт ровно. Некоторое время просто сидел — руки на коленях, взгляд на звёздах за иллюминатором.

Три недели. Три недели они летели и ничего не находили — или находили, но не то. Дважды реагировали на сигналы бедствия, которые оказывались техническими сбоями. Один раз нашли что-то настоящее — небольшой конфликт между двумя поселениями, делившими водный ресурс — и потратили на него полтора дня, пока не стало ясно, что там нужны не они, а юрист и местный совет.

Он не говорил остальным, но начинал беспокоиться. Не о них — о задаче. О том, что, может быть, они делают это неправильно.

Из трюма донеслось — сначала гитара умолкла, потом голос Илитрия что-то произнёс, потом смех — судя по тону, Тарин что-то сказала смешное. Или Илитрий. Или оба.

Балор едва улыбнулся.

Может, пока делают правильно.

Планета называлась Серра.

Это Балор нашёл в базе данных — коротко: Серра, обитаемая, население около восьми миллионов, монархия, основное занятие населения — сельское хозяйство и лёгкое производство, туристический трафик низкий. Никаких флагов, никаких предупреждений.

Они зашли в атмосферу со стороны дневной части — небо было голубовато-серым, с высокими облаками. Посадочная зона располагалась у небольшого города — не столицы, просто ближайшего населённого пункта с инфраструктурой. Поля вокруг, дороги, несколько зданий в несколько этажей. С воздуха выглядело нормально.

Балор посадил корабль на краю города, у заправочной станции.

— Три часа, — сказал он, когда они выходили на трап. — Вода, топливо, базовые запасы. Потом летим.

— Три часа — это много или мало? — спросил Илитрий, уже закидывая гитару на плечо.

— Смотря чем заниматься.

— Пойду погуляю.

— Это и имелось в виду.

Карбиэл уже стоял снаружи — смотрел на город, на здания, на людей, что ходили по улицам. На его лице было то выражение, что у него появлялось, когда он анализировал — внимательное, чуть прищуренное.

— Что-то не так, — сказал он.

— Что? — Тарин встала рядом.

— Не знаю. — Он помолчал. — Смотри на людей.

Тарин посмотрела.

Улица перед ними была обычной — мощёная, с лавками по бокам, с прохожими. Люди шли по своим делам. Разговаривали. Несли что-то.

И всё же.

— Они двигаются не так, — сказала она тихо.

— Да.

— Как именно?

— Как люди, которые привыкли не привлекать внимания, — сказал Балор. Он стоял чуть позади них и тоже смотрел — спокойно, как смотрят, когда уже видят, но ещё собирают. — Видите? Они не смотрят вверх. Вообще. Ни один.

Тарин обратила внимание.

Он был прав. На чужой корабль — большой, только что севший — ни один из прохожих не смотрел. Не из вежливости. Из привычки не смотреть. Это было разным.

— Может, просто замкнутые, — сказал Илитрий. Но неуверенно.

— Может, — согласился Балор. — Пойдём заниматься делами. Просто смотрите. Не спрашивайте ничего прямого — просто смотрите.

Они разошлись.

Балор остался у корабля — заправка требовала присутствия, документы, оплата. Оператор станции — пожилой мужчина с усталым лицом — обслуживал его быстро и профессионально, без лишних слов. Балор платил, кивал, убирал документы. Потом, пока ждал, пока шла закачка топлива, просто стоял и наблюдал.

Рынок был слева — небольшой, открытый. Продавцы стояли у своих прилавков. Товар был нормальным, не дефицитным. Цены — не запредельными. Но что-то в том, как продавцы стояли, в том, как покупатели брали вещи и уходили — было в этом что-то похожее на усталость, которая не от работы.

Усталость от чего-то, что длится долго и не заканчивается.

Тарин прошлась по рынку — медленно, как будто просто смотрит. Остановилась у прилавка с тканями. Продавец — молодая женщина — сразу улыбнулась ей: профессионально, быстро, не доходя до глаз.

— Что-нибудь интересует? — спросила она.

— Просто смотрю. — Тарин взяла кусок ткани, повертела. — Хорошая работа.

— Спасибо.

— Местное производство?

— Да. — Пауза. — Вы с корабля? Который сел у заправки?

— Да.

Женщина кивнула. Что-то в её лице изменилось — не враждебность, не страх. Просто та осторожность, что бывает у людей, когда они не уверены, как много можно говорить.

— Проездом? — спросила она.

— Заправиться, — сказала Тарин. — И запасы пополнить.

— Понятно. — Женщина аккуратно сложила ткань. — Тогда рекомендую рынок на Северной улице. Там свежее.

— Спасибо.

Тарин отошла. Остановилась у края рынка, сделала вид, что смотрит на что-то в сумке. Краем глаза видела: женщина что-то тихо говорила соседнему продавцу. Тот слушал. Оба смотрели вслед Тарин — не враждебно, просто... отслеживали.

Карбиэл тем временем зашёл в небольшое кафе — просто потому что захотел кофе. Или что здесь было вместо кофе. Сел у окна. Хозяин принёс что-то горячее и ароматное без вопросов — здесь, видимо, был один вариант напитка.

Карбиэл пил и смотрел в окно на улицу.

Дети.

Это он заметил через несколько минут. На улице были взрослые, были подростки — но маленьких детей не было. Ни одного. В городе с населением несколько десятков тысяч — а это точно был не маленький город — не было ни одного ребёнка младше лет двенадцати.

Он доделал напиток, оставил оплату, вышел.

Илитрий шёл по боковой улице и насвистывал. К нему несколько раз поворачивались — не испуганно, скорее... удивлённо? Как будто звук насвистывания был чем-то неожиданным. Он обратил на это внимание через пять минут: люди вокруг были тихими. Не молчаливыми — разговаривали, но тихо. Как будто громкость по умолчанию была убавлена.

Он перестал насвистывать.

Зашёл в лавку с инструментами — просто так, потому что увидел. Хозяин — мужчина лет сорока, с руками, которые говорили о тяжёлой работе — посмотрел на него без особого выражения.

— Смотришь или покупаешь? — спросил он.

— Смотрю, — сказал Илитрий. Потом, кивнув на гитару: — Сам делаешь?

— Нет. Инструменты в основном привозные. Своих мастеров нет.

— Почему?

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Нет спроса, — сказал хозяин.

— На музыкальные инструменты?

— На музыку, — сказал хозяин. Просто. И отвернулся к своим делам.

Илитрий постоял ещё секунду. Вышел.

Они вернулись к кораблю почти одновременно — как будто у каждого сработал один и тот же внутренний сигнал: достаточно. Балор уже закончил с заправкой. Стоял, облокотившись о борт, ждал.

Никто не говорил. Зашли на корабль. Поднялись в общий отсек. Балор поставил чайник — или что здесь было вместо чайника, эфирный нагреватель, — и они сели.

— Ну, — сказал Карбиэл.

— Детей нет, — сказал он. — Маленьких. Совсем.

— Люди двигаются так, как двигаются, когда боятся привлечь внимание, — сказала Тарин.

— На рынке за мной следили, — добавила она. — Не враждебно. Просто фиксировали.

— На музыку нет спроса, — сказал Илитрий. — Вообще. Хозяин лавки сказал прямо — нет спроса на музыку как таковую.

Балор слушал. Разливал горячее по кружкам.

— И никто не смотрел на корабль, — сказал он. — Большой чужой корабль сел у города — и ни один человек не посмотрел в ту сторону.

— Это ненормально, — сказала Тарин.

— Очень ненормально, — согласился Балор. — Люди любопытны. Все расы — любопытны. Это базовое. А здесь — нет. Они научились не смотреть на то, что их не касается. Это не воспитание. Это адаптация.

— К чему адаптация? — спросил Карбиэл.

Балор поставил кружку, сел.

— Не знаю. Но хочу понять.

Тишина. Нагреватель гудел. Где-то снаружи ветер шёл по полю — слышно через обшивку.

— Мы можем остаться? — спросил Илитрий. — Посмотреть?

— Можем, — сказал Балор. — Если никто не против.

Все посмотрели друг на друга.

— Не против, — сказала Тарин.

— Не против, — сказал Карбиэл.

— Тогда остаёмся, — сказал Балор.

— Сколько?

— Пока не поймём что здесь происходит.

Они остались.

Первый день — просто наблюдали. Ходили по городу порознь и вместе, смотрели, запоминали. Разговаривали с людьми — о мелочах, о погоде, о ценах на рынке. Люди отвечали — вежливо, коротко, не грубо. Но ни один не открылся сам. Ни один не добавил ничего лишнего. Ни один не спросил, кто они и откуда.

Это само по себе было странным. Обычно чужаки вызывают вопросы.

Второй день — Карбиэл нашёл библиотеку. Небольшую, в каменном здании в центре города. Зашёл. Провёл там несколько часов, листая то, что было доступно — историю Серры, официальную, задокументированную. Вернулся вечером с тем выражением, что появлялось у него, когда он нашёл что-то значимое, но ещё не оформил это в слова.

— Монархия, — сказал он, когда они ели. — Давняя. Несколько сотен лет. — Он помолчал, выбирая слова. — Официальная история очень... гладкая. Слишком. Все монархи — мудрые, справедливые, благородные. Каждый лучше предыдущего.

— Это обычно говорит об обратном, — сказала Тарин.

— Именно, — сказал Карбиэл. — Когда история слишком хорошая — значит, кто-то её писал очень тщательно.

— Что ты искал ещё?

— Нейтральные источники. Хроники торговцев, путевые заметки — то, что пишут люди, которым не нужно быть лояльными монархии. — Он пожевал, подумал. — Три поколения назад — резкий разрыв. До этого момента в независимых записях о Серре — нормальные торговые заметки, описания города, жизнь. После — очень мало. Торговцы стали заезжать реже. Потом почти перестали.

— Три поколения назад, — повторил Балор.

— Около восьмидесяти лет, — уточнил Карбиэл. — Плюс-минус.

— И с тех пор — вот это, — сказала Тарин. Кивнула в сторону иллюминатора, за которым был тёмный город.

— Похоже на то.

Третий день — Илитрий пошёл к заправщику. Не за топливом — просто поговорить. Долго сидел у него в маленьком офисе и говорил о всяком. О кораблях, о маршрутах, о том, где ещё бывал. Заправщик — тот самый пожилой мужчина — поначалу отвечал так же коротко, как все здесь. Но Илитрий не торопился и не давил. Просто говорил — не спрашивал напрямую, а рассказывал сам, и слушал, как люди обычно отвечают на это своими историями.

Через час заправщик стал говорить немного длиннее.

Через два — сказал:

— Вы долго стоите.

— Нравится здесь, — сказал Илитрий.

Мужчина посмотрел на него.

— Правда?

— Правда. Люди хорошие. — Пауза. — Усталые, но хорошие.

Долгое молчание. Потом:

— Сами уйдёте или вас попросят?

— А нас попросят? — спросил Илитрий. Без давления.

— Если долго стоите — могут.

— Кто попросит?

Мужчина не ответил. Встал, занялся чем-то у окна.

— Завтра, — сказал он через минуту, не оборачиваясь. — Если можете — завтра вечером у северного рынка. Там есть склад с синей дверью. Старый, не работает. — Пауза. — Если хотите узнать, как здесь на самом деле — там кто-нибудь будет.

Илитрий не сказал ничего. Просто встал, положил монету на стол — за разговор, за кофе, за честность.

— Спасибо, — сказал он.

Мужчина не ответил.

Вечером, когда они снова сидели в общем отсеке, Илитрий рассказал. Тарин слушала, не двигаясь. Карбиэл слушал, глядя в стол. Балор — с тем спокойным вниманием, что у него было всегда.

— Склад с синей дверью, — повторил Балор, когда Илитрий закончил.

— Завтра вечером.

— Может быть ловушкой, — сказал Карбиэл.

— Может быть, — согласился Илитрий. — Но я не думаю. Он был... — он подбирал слово, — испуганным. Не агрессивно. Просто человек, который боится, но решил сказать.

— Почему тебе, — спросила Тарин. — Почему именно тебе?

Илитрий помолчал.

— Наверное, потому что я не спрашивал прямо, — сказал он. — Просто говорил. — Пауза. — Я не давил. Люди, когда боятся, чувствуют давление очень хорошо. Если не давить — иногда сами открываются.

Тарин смотрела на него. Что-то в её взгляде изменилось — не сильно, но заметно. Как будто она переоценила что-то и результат оказался другим, чем ожидала.

— Идём, — сказала она. Не вопрос.

— Идём, — согласился Балор.

— Осторожно, — добавил Карбиэл. — Без лишнего шума. Не известно, кто ещё следит.

— Само собой, — сказал Илитрий.

Они поели — Балор готовил что-то тёплое из местных продуктов, купленных на рынке, Карбиэл нарезал хлеб — и после долго сидели за столом, разговаривая ни о чём особенном. Об Элариэне. О Нокстероне. Тарин рассказала что-то про Аэлину в детстве — смешное, маленькое воспоминание — и это было первый раз, когда она говорила о сестре не с болью, а с теплотой. Никто не обратил на это внимания специально. Просто слушали.

На следующий вечер они пошли к складу с синей дверью.

Втроём — Карбиэл остался на корабле, держать связь. Не потому что его не взяли, а потому что он сам предложил: «кто-то должен быть снаружи, если что-то пойдёт не так». Логика была правильной.

Склад был именно таким, каким описал заправщик: старый, не работающий, синяя дверь облупилась, краска пошла пузырями. Рядом — никого. Темно. Только два фонаря в конце улицы.

Балор постучал — три раза, как казалось правильным.

Тишина. Потом — шорох. Потом дверь открылась — немного, на ширину ладони.

— Вы с корабля? — голос за дверью.

— Да.

— Войдите. Быстро.

Внутри было темно — несколько свечей в дальнем углу. Запах старого дерева и пыли. И люди — трое. Двое мужчин и женщина. Немолодые, усталые лица, одеты просто.

— Садитесь, — сказал один из мужчин — тот, что стоял ближе всего. Невысокий, с короткой бородой, с руками, что всегда были в мозолях. — У нас мало времени. Если хотите знать — слушайте.

— Слушаем, — сказал Балор.

Мужчина помолчал секунду — как будто собирался. Как будто говорил это вслух впервые в жизни, и от этого нужна была пауза.

— Король Серры, — начал он, — Астар Третий. Его прадед — Астар Первый — был... говорят, был хорошим королём. Это давно, я не застал, родители не застали, деды — и то слышали от своих дедов. Говорили: справедливый был. Строил. Помогал. — Он остановился. — Это был другой мир, понимаете? Серра тогда цвела. Торговля, рост, люди жили. — Горькая пауза. — Потом он умер. Сын взял власть. И стало другим.

— Насколько другим? — тихо спросил Илитрий.

— Налоги, — сказала женщина. Голос у неё был тихий, ровный — голос человека, который привык говорить тихо. — Сначала просто высокие. Потом — невозможные. Половина урожая. Половина заработка. Если не сдаёшь — сначала штраф. Потом — приходят.

— Кто приходит?

— Стражники, — сказал второй мужчина. — Королевские. Их много. Они везде. — Он кивнул в сторону окна. — Думаете, вы ходили по городу и никто не смотрел? Смотрели. Просто не вас. Смотрели за теми, кто с вами говорит.

Балор кивнул медленно. Это объясняло то, что они видели.

— Детей нет маленьких, — сказал Карбиэл по связи — он слышал разговор через открытый канал.

— Дети, — сказала женщина. Что-то в её голосе изменилось. — Три поколения назад — Астар Второй ввёл трудовую повинность. С восьми лет. Дети работают на королевских фермах. Возвращают их в двенадцать-тринадцать. — Она помолчала. — Не всегда.

Тишина в складе была такой, что Балор слышал собственное дыхание.

— И никто не... — начала Тарин.

— Пробовали, — сказал первый мужчина. Резко, как отрезал. — Двадцать лет назад. Восстание. Три города. — Он смотрел в стол. — Подавили за две недели. После этого стало хуже.

— Значит, силой нельзя, — сказал Балор. Не вопрос — вывод.

— Силой — да, — согласился мужчина. — Армия у короля большая. И если что-то случится с ним — его брат. Он хуже. — Тяжёлая пауза. — Или племянники. Их четверо. Все одинаковы.

— Откуда вы это знаете? — спросила Тарин.

— Мой отец был при дворе, — сказал мужчина. — Прежде чем сбежал. — Пауза. — Рассказывал.

Больше в эту ночь не говорили — ничего существенного. Когда выходили, первый мужчина задержал Балора у двери:

— Вы вернётесь?

— Вернёмся.

— Зачем?

— Ещё не знаю, — сказал Балор честно. — Но вернёмся.

Мужчина смотрел на него.

— Люди из других миров, — сказал он тихо. — После Сопряжения такое бывает. Слышал, что некоторые прилетают и помогают. — Долгая пауза. — Я не верил, что это правда.

— Посмотрим, — сказал Балор. — Пока — просто посмотрим.

Они вернулись на корабль молча. Карбиэл ждал — сидел в рубке, в темноте, не зажигая света. Когда они вошли, просто спросил:

— Ну?

Балор сел. Остальные — тоже. Долго никто ничего не говорил.

— Детей забирают с восьми лет, — сказал Балор наконец.

Молчание.

— Что будем делать? — спросил Карбиэл.

— Думать, — сказал Балор. — Долго думать. Потому что здесь нельзя просто прийти и сломать что-то. Сломать — легко. После сломанного придёт что-то другое. Может быть хуже. — Он смотрел на стол. — Нам нужно понять: как изменить эту систему так, чтобы после нас не стало хуже.

— Это сложно, — сказал Карбиэл.

— Да, — сказал Балор.

— Это займёт время, — сказала Тарин.

— Да.

— Но мы остаёмся.

— Да.

Илитрий молчал всё это время. Потом взял гитару — медленно, без обычной лёгкости. Взял один аккорд. Тихий, низкий, без дисторшена.

Никто не попросил его перестать.

За иллюминатором Серра лежала в темноте — поля, дороги, огни города, тусклые. Где-то там — дети на королевских фермах. Люди, привыкшие не смотреть вверх. Мужчина с мозолистыми руками, который первый раз в жизни сказал всё это вслух чужакам, которых не знал.

Балор смотрел на свои руки.

— Ладно, — сказал он. — Давайте думать.

И они начали.