Детективы

Они не разговаривали.

Не потому что поссорились. Не потому что было нечего сказать. Просто — не разговаривали. Это была та тишина, которая тяжелее любой ссоры, потому что в ссоре хотя бы есть движение, хотя бы есть что-то, что можно назвать. Эта тишина была другой. В ней не было злобы. Только пустота, которая бывает, когда что-то большое уходит и тело ещё не поняло, что с этим делать.

Балор сидел в кабине. Не пилотировал — автопилот вёл корабль куда-то, потому что никто не задал конкретного курса. Он сидел в кресле второго пилота и смотрел на экраны, на которых было всё нужное — навигация, системы, данные — и не видел ничего из этого. Он думал о Дейне. Не специально — она просто была там, в фоне, как звук, который перестаёшь замечать, но который всё равно есть. Как иногда среди работы поднимаешь взгляд и ждёшь, что кто-то скажет что-то с другого конца стола. И никого нет.

Тарин была в каюте. Дверь закрыта. Книга в руках — Балор знал это, потому что Тарин всегда с книгой, это константа, надёжная как гравитация. Только сейчас он не был уверен, что она читает. Скорее всего — держит. Смотрит на страницу и не видит слов. Или видит слова и не понимает их смысла, потому что мысли где-то в другом месте — на той планете, на тёмной улице у наблюдательного окна, где стоял человек, который не боялся её и которого она больше не увидит.

Карбиэл был в техническом отсеке. Там пахло металлом и маслом, и там был порядок, и там были задачи с понятным результатом. Он разбирал что-то — Балор слышал периодические звуки: лязг, тихое постукивание. Карбиэл всегда думал через руки. Когда руки заняты — мозг занят чем-то конкретным, и это лучше, чем когда мозг предоставлен себе самому.

Илитрий был в лаунже. На диване. Гитара лежала рядом — он её не трогал. Это было странным — Илитрий без гитары в руках был как человек без кожи. Что-то не то. Что-то открытое там, где должно быть закрыто. Он лежал и смотрел в потолок, и, может быть, думал о Сире — о том, как она шла три месяца одна, шла на звук голосов, потому что молчание было хуже. О том, что она нашла их. О том, что они не успели.

«Нейтраль» летел. Куда — неизвестно. Звёзды менялись медленно за иллюминаторами. Биотерраса светилась мягко — там всегда горел свет для растений, и растения жили своей жизнью, не зная и не заботясь о том, что происходило снаружи их зелёного купольного мира.

Прошло несколько часов.

Потом — день.

Потом — второй.

На третий день Тарин вышла из каюты.

Она не планировала ничего конкретного. Просто — вышла, потому что сидеть там дальше становилось невыносимым. Тарин была человеком действия — это не было недостатком или достоинством, это была её природа. Она не умела ждать хорошо. Она умела делать.

Только делать было нечего.

Она прошла по кораблю — из конца в конец, медленно. Заглянула в кабину: Балор сидит, смотрит в экраны. Заглянула в технический отсек: Карбиэл возится с чем-то, не поднял голову. Зашла в лаунж: Илитрий на диване, гитара рядом.

Она никого не позвала. Просто посмотрела на каждого и пошла на кухню.

Приготовила еду — простую, без затей. Поставила на стол четыре тарелки. Потом вернулась и сказала каждому:

— Еда готова.

Они пришли. По одному, не сразу, но пришли. Сели. Ели молча.

Тарин смотрела на них и думала: скажи что-нибудь. Что угодно. Начни. Она знала, что кто-то должен начать, и знала, что это придётся ей, потому что Балор сейчас не начнёт — он в том состоянии, когда слова уходят глубже обычного — и Карбиэл не начнёт — он в том состоянии, когда всё лишнее отрезается — и Илитрий не начнёт — он всегда начинал через музыку, а музыки сейчас не было.

— Как вы? — спросила она.

Три пары глаз подняли взгляд на неё. Потом вернулись к тарелкам.

— Нормально, — сказал Балор. Это не было правдой, и он это знал, и она это знала, и он знал, что она знает. Просто — слово, которое заполняет пространство.

— Нормально, — сказал Карбиэл. Тем же тоном.

Илитрий пожал плечом. Это было всё.

Тарин кивнула. Ела дальше. Думала: хорошо. Начни по-другому.

— Курс нужно задать, — сказала она. — Автопилот летит куда попало.

— Успеется, — сказал Балор.

— Запасы смотрели?

— Смотрел. Недели на три ещё.

— Хорошо.

Молчание.

Тарин смотрела на свою тарелку. Потом — на них. На Балора, который ел методично и смотрел мимо всего. На Карбиэла, который ел быстро и тоже смотрел мимо. На Илитрия, который ел медленно и вообще не смотрел — в стол, в одну точку на столешнице.

— Вы знаете, — сказала она. Стараясь сделать голос лёгким, нормальным. — Я думала про то, что сказал Илитрий. Про то, что нужно продолжать. Он был прав. Мне кажется, мы—

— Тарин, — сказал Карбиэл. Тихо. Без злобы.

— Да?

— Не сейчас.

Она закрыла рот.

Они доели. Карбиэл встал, убрал тарелки — не потому что его попросили, просто встал и убрал. Балор вернулся в кабину. Илитрий вернулся в лаунж. Тарин осталась за столом одна.

И это тоже вогнало её обратно. Потому что она пыталась — и ничего не изменилось. Потому что иногда нет правильных слов, нет правильных действий, и это невыносимо для человека, который всю жизнь умел решать.

Она сидела за пустым столом и думала об Эрое. О том, как он стоял у наблюдательного окна и смотрел на тёмный город. О том, как сказал: ты рядом — и мне легче переносить то, что здесь. О том, как взял её за руку — просто, без объявлений.

Она не позволила себе плакать. Не потому что считала это слабостью. Просто — не сейчас. Не за пустым столом в одиночестве.

Она встала и тоже ушла.

На четвёртый день Илитрий взял гитару.

Не потому что хотел играть. Просто руки взяли сами — это было сильнее сознательного решения. Он сидел в лаунже, гитара лежала рядом, и в какой-то момент он просто взял её и поставил на колено. Подержал. Коснулся струны — один раз, почти беззвучно.

— Убери.

Карбиэл стоял в дверях лаунжа. Когда он появился — Илитрий не слышал. Он смотрел прямо и голос его был ровным, но в этой ровности было что-то, что Илитрий узнал: человек, который очень старательно держит форму, и которому это даётся с трудом.

— Нет, — сказал Илитрий.

— Илитрий.

— Нет. — Он не повысил голос. — Карбиэл, зайди.

— Я не хочу заходить.

— Я знаю. Зайди.

Карбиэл стоял в дверях ещё секунду. Потом зашёл. Сел на дальний диван — не рядом с Илитрием, подальше. Смотрел в сторону. Руки на коленях, сжатые. У него всегда сжимались руки, когда он держался.

Илитрий смотрел на него. Думал: с чего начать. Потом решил: не надо думать с чего начать, надо просто начать.

— Я думаю о Сире каждый день, — сказал он. Тихо. — С того момента, как это случилось — каждый день. Она шла три месяца одна через заражённый мир, Карбиэл. Три месяца. Одна. Шла на звук голосов, потому что молчание было хуже. — Пауза. — Мы нашли её. Она нашла нас. И потом — мы не успели. — Он смотрел на него. — Ты не единственный, кто потерял кого-то там.

Карбиэл не ответил. Но и не ушёл.

— Балор потерял Дейну, — продолжил Илитрий. — Тарин потеряла Эроя. Я потерял Сиру. И Орку, и Ривана, и всех остальных — сорок с лишним человек, которых мы знали по именам, по привычкам, по тому, как они смеялись. Мы все их потеряли. — Пауза. — Мне плохо. Всем нам плохо. Я не буду делать вид, что это не так, потому что это было бы ложью, а ты ненавидишь ложь.

Карбиэл посмотрел на него.

— К чему ты это? — спросил он. Не агрессивно — устало.

— К тому, что у нас есть выбор, — сказал Илитрий. — Простой. Оба варианта плохие, потому что оба тяжёлые, но один из них хуже в долгосрочной перспективе. — Он держал гитару, не играя. — Первый: мы продолжаем вот так. Каждый в своём углу. Молчим. Ждём, пока пройдёт. Это честно — мы пережили то, что мало кто переживает, и мы имеем право на это. Я не собираюсь говорить, что нет. — Пауза. — Но тогда Лесс умерла зря. Дейна прикрыла Балора своим телом — зря. Сира шла три месяца одна — зря. Орка держала людей живыми полгода — зря. Всё, что они сделали, становится ничем. Потому что мы остановились.

В дверях появились Тарин и Балор. Они не заходили — просто стояли и слушали. Илитрий их видел, но не остановился.

— Второй вариант: мы встаём. — Он говорил прямо, без пафоса — просто как человек, который думал об этом долго и наконец говорит вслух. — Не потому что нам хорошо. Не потому что прошло. Потому что они что-то сделали, и это «что-то» имеет смысл только если мы продолжаем. Лесс три месяца держала рейды — чтобы люди в бункере жили. Дейна работала до последнего — чтобы мы хоть что-то поняли про вирус. Они не делали это для красивой истории. Они делали это, потому что были живыми людьми, которым было не всё равно. — Пауза. — И мы можем взять это с собой. Не как груз — как урок. Не «мы виноваты, что не спасли всех» — а «мы знаем теперь кое-что, чего не знали раньше». Мы знаем, как это бывает. И можем сделать так, чтобы где-то ещё кто-то не потерял своих людей вот так. Чтобы никто другой не пережил то, что пережили мы.

Тишина.

Настоящая — не давящая, а другая. Та, которая бывает, когда что-то было сказано правильно и всем нужна секунда, чтобы это осесть.

— Ты сам в это веришь? — спросил Карбиэл. Тихо. Без сарказма — настоящий вопрос.

Илитрий молчал. Не для паузы — по-настоящему проверял себя.

— Стараюсь, — сказал он наконец. — Прямо сейчас — стараюсь. Это не то же самое, что верю без сомнений. Но это честнее, чем если бы я сказал «да» с ходу. — Он взял тихий аккорд — один, осторожно. — Мне тоже плохо, Карбиэл. Просто у меня есть инструмент, через который это выходит. А без выхода — только давит.

Карбиэл смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на гитару. Потом — в окно, в темноту космоса за иллюминатором.

— Играй, — сказал он. Тихо.

Илитрий кивнул.

И начал играть.

Балор вошёл в лаунж. Сел.

Тарин вошла следом. Тоже села — не на своё обычное место у иллюминатора, просто туда, где было ближе. Карбиэл остался на своём диване.

Илитрий играл — тихо, без конкретной мелодии, просто что-то, что заполняло пространство. Не весёлое, не грустное. Что-то, что позволяло дышать. Что-то, что говорило: мы здесь, мы живые, и это пока всё, что есть — но это есть.

Они сидели так долго. Никто ничего не говорил. Это была другая тишина — не та, что давила, а та, которая держит.

Они летели месяц.

Без конкретного курса, без посадок. «Нейтраль» летел, они жили внутри него — каждый своим способом справляясь с тем, что было внутри. Снаружи это почти не выглядело как горе. Не было слёз в коридорах, не было ничего сломанного в стенах — кроме того раза, когда Балор разгромил свою комнату давно, до всего этого. Всё выглядело почти нормально. Почти.

Разница была в деталях, которые знаешь только когда знаешь людей.

Карбиэл работал в техническом отсеке больше, чем когда-либо.

Он разобрал и собрал заново почти каждый агрегат на корабле. Некоторые — дважды. Один раз — трижды, потому что при сборке допустил ошибку, а Карбиэл не мог допускать ошибки в работе, это было против его природы, это его злило на самом себя, и он разбирал снова.

Он работал долго — утром, днём, иногда ночью. Когда задачи заканчивались — находил новые. Когда не было ничего, что реально нужно чинить — брал рабочее и улучшал. Риван однажды сказал ему, что он улучшает и без того хорошее. Риван был там, на планете. Карбиэл сам себе это сказал однажды ночью и поймал эту мысль — что он думает «Риван сказал бы» — и это было больно по-новому, потому что Риван не скажет уже ничего.

Арбалет Лесс стоял в углу технического отсека. Он не убирал его. Иногда — редко, когда думал, что никто не видит — брал. Держал. Клал обратно.

Тарин видела один раз. Ничего не сказала. Это было правильно.

Тарин тренировалась.

Каждый день, по несколько часов, с той интенсивностью, которая у неё раньше была только перед серьёзными операциями. Тренировочный зал стал её местом — так же, как технический отсек был местом Карбиэла. Она работала до предела: до того момента, когда тело говорит «хватит» и ты наконец слышишь только тело, а не голову. В голове было слишком много. В теле — только усталость, боль в мышцах, ритм движения. Это было лучше.

Крылья она теперь не убирала в каюте по вечерам. Раскрывала полностью — оба — и стояла так у иллюминатора, смотрела в космос. Это было её. Это было то, что у неё было до, и после, и вне всего остального.

Она почти не читала в тот месяц. Брала книгу, открывала, смотрела на страницу, закрывала. Это тоже было показателем — Тарин без чтения была как Илитрий без гитары. Что-то важное ушло внутрь.

Она думала об Аэлине иногда. О том, как сестра умела находить правильные слова в таких ситуациях — не утешительные, а правильные, которые попадали точно. Тарин не умела так. Её слова попадали иначе — прямо и коротко. Иногда это было лучше, иногда хуже. В этот месяц — хуже.

Балор работал.

Это выглядело как всегда — планшет, данные, записи. Но если смотреть внимательно, было видно: работал он над тем, что случилось на Вэрне. Над глифом Жизни. Над тем, как дерево выросло из мёртвой земли и почему именно там, почему именно так. Над тем краевым ощущением — когда плёнка реальности стала прозрачной — что оно означало и как к нему вернуться, если нужно. Он строил что-то — медленно, аккуратно, по кусочкам, не зная ещё, во что это сложится.

Про Дейну — не говорил никому.

Это было его, и он нёс это сам. Иногда посреди работы поднимал взгляд от планшета и смотрел в стену — несколько секунд, не больше. Потом возвращался. Это стало его паттерном в тот месяц: работать, поднять взгляд, смотреть в стену, вернуться.

Однажды ночью — на третьей неделе — он вышел на биотеррасу. Первый раз за долгое время. Полил растения — они жили нормально, системы автополива справлялись, но он всё равно полил. Постоял под куполом. Смотрел на звёзды через прозрачный потолок.

Там никого не было. Он разрешил себе — просто стоять и думать о ней. Не через работу, не через данные. Просто — думать. Это было первый раз за три недели.

Он вернулся в каюту через час. Лёг. Спал — впервые по-настоящему за долгое время.

Илитрий играл.

Много — больше, чем когда-либо. Утром, в середине дня, ночью. Гитара не выпускалась из рук дольше, чем на еду и сон. Это было как дыхание — необходимое, непрерывное. Он боялся того, что будет, если остановится. Тишина без музыки была теперь другой — в ней слышалось то, чего лучше было не слышать.

Музыка изменилась. Это замечали все, хотя никто не говорил об этом вслух. Она стала тяжелее — не мрачнее, именно тяжелее, как становится тяжелее зрелое вино по сравнению с молодым. Что-то в ней появилось, чего не было до. Как будто он знал теперь что-то, чего не знал раньше, и это знание вошло в каждую ноту.

Однажды ночью — он не знал точно, когда, числа потеряли чёткость в тот месяц — он играл для Сиры. Не специально решил — просто начал играть то, что они играли вместе в маленьком боковом отсеке бункера. Её ритм он помнил точно — он всегда запоминал музыкальные паттерны других людей, это было его природой. Он играл мелодию и слышал её ритм рядом — там, где его не было.

Это было тяжело.

Он доиграл до конца. Потом сыграл ещё раз. Это был его способ — не останавливать, не прятать. Пусть будет.

На третьей неделе произошло что-то небольшое, но важное.

Балор и Тарин оказались на кухне одновременно — поздно ночью. Оба не спали, оба пришли за чем-то горячим. Никто не планировал разговора — он просто получился.

— Ты думаешь о ней? — спросила Тарин. Не уточняя, о ком.

— Постоянно, — сказал Балор. — Не как раньше думают о людях — образами, воспоминаниями. Как о присутствии, которое было и которого нет. Пространство изменилось. — Пауза. — Ты понимаешь, о чём я?

— Да, — сказала Тарин. — Именно так.

Они помолчали. Чай был горячим — Балор всегда угадывал температуру, это было его. Даже сейчас, когда всё было плохо, он заваривал чай правильно.

— Я злюсь иногда, — сказала Тарин. Это был не вопрос и не просьба о помощи — просто — сказала вслух, потому что надо было сказать хоть кому-то. — Не на кого-то. Просто — злюсь. Что так вышло. Что мы не успели. Что я не нашла слов, когда нужно было.

— Ты нашла, — сказал Балор.

— Нет, — покачала головой Тарин. — Не те. Не тогда.

— Тарин. — Он посмотрел на неё. — Ты была там. Рядом. Это больше, чем слова.

Она смотрела на кружку.

— Ты всегда так, — сказала она тихо. — Говоришь то, что нужно.

— Это от Мэлка, — сказал Балор. — Он умел это. Я, видимо, перенял что-то.

Тарин подняла взгляд. Смотрела на него секунду.

— Мэлк гордился бы тобой, — сказала она. — Знаешь?

Балор смотрел на неё. Что-то в его лице изменилось — почти незаметно, но изменилось. Что-то, что бывает, когда слова попадают туда, куда давно не попадало ничего.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Они сидели ещё долго. Не говоря ничего особенного — иногда просто слово, иногда молчание. Это был первый настоящий разговор за три недели. Он ничего не решил и ничего не исправил. Но он был.

На четвёртой неделе Карбиэл вышел из технического отсека и сел в лаунже, пока Илитрий играл.

Просто сел. Не сказал ничего. Не объяснил. Илитрий не прокомментировал — продолжал играть, как будто так и было задумано.

Карбиэл сидел и слушал долго — час, может больше. Потом сказал:

— Сыграй ещё раз то, что сейчас было.

Илитрий сыграл.

— Хорошо, — сказал Карбиэл. Ни к кому. Просто сказал.

Это было что-то. Небольшое, но что-то.

К концу месяца они не были прежними.

Может быть — никогда не будут. Потому что то, что случилось, не проходит полностью. Оно остаётся — меняет форму со временем, становится менее острым, но остаётся. Это нормально. Это честно.

Но они снова были живыми — в том смысле, что смотрели вперёд, а не только назад. Что по утрам вставали не потому что надо, а потому что день начинался и в нём что-то было. Что еда снова имела вкус. Что Илитрий однажды сыграл что-то лёгкое и никто не попросил его остановиться.

Карбиэл однажды вечером сказал:

— Нужно куда-то приземлиться. Запасы.

— Да, — сказал Балор.

— Куда?

Балор открыл навигационные карты. Смотрел. Ткнул в точку.

— Туда. Планета Дорн. Торговый узел. Заправка, рынок, всё что нужно.

— Хорошо, — сказал Карбиэл.

Тарин уже прокладывала курс.

Посадка была нормальной.

Тарин посадила «Нейтраль» чисто — как всегда. Двигатели перешли в режим ожидания. Шлюз открылся. Они вышли.

И почти сразу поняли: что-то не так.

Это было в людях.

Не в архитектуре — она была нормальной: торговый город, широкие улицы, нормальные здания, рынок в центре, порт с несколькими кораблями. Всё на месте. Всё работало. Но в людях — что-то.

Голоса тише, чем надо. Взгляды — быстрые, по сторонам, и никогда не встречающие чужих взглядов. Люди шли группами по двое-трое, и в этих группах держались чуть ближе друг к другу, чем естественно. Как держатся люди, которые боятся — не конкретно кого-то, а вообще. Как держатся люди, у которых что-то случилось и они не уверены, что закончилось.

— Траур, — сказала Тарин тихо.

— Не официальный, — сказал Балор. Он смотрел не на здания, а на лица. — Что-то произошло здесь. Или происходит.

— Полиция, — сказал Карбиэл.

Они посмотрели туда, куда он кивнул. Патруль — двое в форме — шёл по противоположной стороне улицы. Дальше — ещё один патруль. У входа в торговое здание — ещё двое. На перекрёстке впереди — пост.

— Много, — сказал Илитрий.

— Слишком много для торгового города с нормальными показателями, — согласился Балор. — Это не стандартное патрулирование. Это усиление. Уже не первую неделю, судя по тому, как люди к ним привыкли.

— Что делаем? — спросила Тарин.

— Спрашиваем, — сказал Балор.

Балор подошёл к ближайшему патрулю.

Двое — человек и эльф, оба в стандартной форме местной полиции. Смотрели без особого интереса: чужой корабль сел, чужаки вышли, идут куда-то. Обычное дело для торгового порта.

Балор достал документы — те, которые выданы главами орденов. Право отряда действовать от имени объединённых рас. Это был не просто пропуск — это был уровень полномочий, который открывал двери, и оба патрульных это знали, потому что оба правильно среагировали: не пренебрежительно, не подобострастно, а так, как реагирует профессионал на другого профессионала с более высоким статусом.

— Добрый день. — Балор говорил ровно, без давления. — Мы только приземлились. Можете объяснить, что происходит на планете?

Патрульный — старший, человек — взял документы. Прочёл. Вернул.

— Лучше в участок, — сказал он. — Там объяснят подробнее. Я вас провожу.

Участок был большим — явно расширенным недавно. Временные конструкции у правого крыла, новые кабели по стенам, дополнительные столы в коридорах. Это выглядело как место, которое резко увеличило нагрузку и наспех адаптировалось.

Их провели в комнату для переговоров. Через несколько минут пришёл офицер.

Немолодой вампир — лет шестидесяти на вид, хотя с вампирами это бессмысленный ориентир. Усталый — по-настоящему, не поверхностно. Такая усталость накапливается неделями без нормального сна и без видимого прогресса в том, что делаешь. Он сел напротив них, посмотрел на документы, которые принёс патрульный, и поднял взгляд.

— Тейс, — сказал он. — Старший следователь. Документы видел, полномочия понял. — Коротко. — Рассказывать всё?

— Всё, — сказал Балор.

Тейс кивнул. Положил руки на стол. И начал.

— Полтора месяца назад начали пропадать жители, — сказал он. — Не в том смысле, что уходят и не возвращаются. В том смысле, что исчезают. Человек идёт по улице, его видят камеры — и в какой-то момент его нет. Без перехода. Без взаимодействия с другими объектами. Просто — кадр с человеком, следующий кадр без человека.

— Сколько пропавших? — спросил Балор.

— На сегодня — двести восемнадцать подтверждённых. — Тейс говорил без интонации, как зачитывает отчёт, который уже читал сто раз. — Реальная цифра выше. Не все сразу заявляют.

— Двести восемнадцать за полтора месяца, — сказала Тарин. — Это почти пять человек в день.

— В среднем — да. В первые недели было больше. После введения комендантского часа снизилось, но не прекратилось.

— Паттерн в жертвах? — спросил Балор. — Что общего между теми, кто пропал?

— Ничего.

Балор посмотрел на него.

— Совсем ничего?

— Совсем. — Тейс не отвёл взгляд. — Люди, эльфы, вампиры, феи. Мужчины и женщины. Разный возраст — самому младшему было одиннадцать, старшему за восемьдесят. Одни живут здесь всю жизнь, другие только прилетели — транзитные пассажиры. Богатые, бедные. Работающие, безработные. Мы проверили связи, долги, конфликты — ничего, что объяснило бы такое количество и такое разнообразие. — Он помолчал. — Абсолютно никакой закономерности в том, кто именно.

— Время? — спросил Карбиэл.

— Любое. День, ночь, сумерки. Даже при комендантском часе — двое пропали в закрытых помещениях, судя по тому, что их видели заходящими и не видели выходящими.

— Локации? — спросила Тарин.

Тейс встал, подошёл к стене с картой. Ткнул пальцем в несколько точек — они были разбросаны по всему городу равномерно.

— Первые случаи — здесь, в западном квартале. Потом распространилось. Сейчас — везде. Деловой центр, спальные районы, порт, рынки. Никакой концентрации.

— Камеры? — спросил Балор. — Вы сказали, что фиксируют исчезновение. Покажите запись.

Тейс вернулся к столу. Открыл планшет, повернул к ним.

Запись была чёткой — хорошая камера, нормальное освещение. Улица. Несколько прохожих. Один человек — мужчина, средних лет — идёт слева направо. Обычная походка, ничего примечательного. Следующий кадр — его нет. Между кадрами — стандартный интервал записи, меньше секунды. Никакой вспышки, никакого движения вокруг него. Просто — есть, и нет.

Все четверо смотрели на запись молча.

— Покажи ещё, — сказал Илитрий.

Тейс показал три другие записи. Разные места, разные люди, разное время суток. Один и тот же эффект.

— Есть, — сказал Карбиэл. — И нет.

— Да, — сказал Тейс. — Именно так. — Он убрал планшет. — Что вы думаете?

— Пока не знаем, — сказал Балор честно. — Но разберёмся. — Он посмотрел на офицера. — Нам нужен доступ к записям камер. Ко всем материалам расследования. И желательно — возможность ходить ночью во время комендантского часа.

— Документы у вас серьёзные, — сказал Тейс. — Запись материалов и ночной пропуск — не вопрос. — Он смотрел на них. — Вы думаете, что справитесь там, где у нас не получается полтора месяца?

— Не знаем, — сказал Балор снова. — Но у нас другие инструменты.

Тейс смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Хорошо. Работайте.

Они вышли из участка на улицу.

День был нормальным — солнечный, не жаркий. Люди ходили по своим делам. Патруль шёл по противоположной стороне. Всё выглядело обычно — если не знать, что пятеро в день исчезают без следа.

— Ну, — сказал Илитрий.

— Ну, — согласился Карбиэл.

— Детективы, — произнёс Илитрий. Не восклицательно, просто — констатировал факт.

— Что? — спросил Балор.

— Смотри. — Илитрий смотрел на улицу, на людей, на патруль. — Мы были героями — помогали, спасали жизни, всё такое. Потом были революционерами — Серра, монарх, три миллиарда людей на улицах. Потом были в постапокалипсисе — вирус, бункер, мутанты, конец галактики. — Небольшая пауза. — А теперь детективы. Люди пропадают без следа, никаких зацепок, надо разобраться. — Он повернулся к ним. — Мы охватываем все жанры. Просто шик.

Карбиэл смотрел на него несколько секунд.

— Ты только что поставил конец галактики в один ряд с жанровым разнообразием нашей биографии.

— Ну... да. — Илитрий пожал плечом. — Это факт. Объективный.

— Это не нормально.

— Я вампир с гитарой, которого корабль вынес за пределы галактики перед тем, как она исчезла. Мои стандарты нормальности давно специфичны.

Карбиэл открыл рот. Закрыл. Потом сказал:

— Это... справедливо.

Тарин посмотрела на обоих. Потом на улицу. Потом снова на них.

— Детективы, — повторила она. Без иронии, без смеха — просто приняла.

— Детективы, — подтвердил Балор. — Работаем.

Они пошли по улице — смотреть, слушать, думать. Четверо, которые потеряли больше, чем большинство людей теряет за жизнь. Четверо, которые всё равно шли вперёд — потому что Илитрий был прав, и они все это знали, и больше некому.

Солнце Дорна светило нормально. Где-то в пяти кварталах, судя по карте, находился тот западный квартал, где всё начиналось. Хорошее место для начала.

— С западного квартала, — сказал Балор.

— Да, — сказали остальные.

И они пошли туда.