Час платить

Балор не готовил речь.

Это важно понять сразу — потому что потом, когда всё закончится, когда история об этом дне будет рассказана сотнями тысяч людей, а потом миллионами, каждый расскажет её немного иначе. Кто-то скажет, что он стоял всю ночь на палубе и смотрел на звёзды Серры и подбирал слова. Кто-то скажет, что он написал речь за час и выучил наизусть. Кто-то скажет, что слова пришли к нему во сне. Ни один из них не будет прав. Но Балор не будет их опровергать — потому что у него не будет на это времени, а потом — потому что это уже не будет важным.

На самом деле он провёл ночь перед этим за столом в кают-компании «Нейтраля», с картой Серры, с тактическими схемами, которые Карбиэл начертил за предыдущие три дня, и с тремя кружками чая — которые Карбиэл принёс в разное время ночи и которые Балор выпил, не заметив. Он думал о подходах к замку. О маршрутах. О том, как будут двигаться стражники при массовом столкновении. Он думал о людях — не как о числах, а как о конкретных лицах: Даэр, Мирра, Лой, Беор, Рена с её шестилетним сыном, старый Осс, Вель. Он думал о том, скольких из них он не увидит живыми завтра вечером.

При оптимистичном сценарии потери были терпимыми.

При реалистичном — нет.

При пессимистичном он закрыл карту и перестал думать о числах.

В три часа ночи пришёл Карбиэл. Сел напротив, молча, взял пустую кружку, поставил обратно.

— Ты спал? — спросил Балор.

— Нет.

— Надо было.

— Наверное. — Карбиэл смотрел на карту. Долго. Потом: — Мы идём завтра.

— Да.

— Ты принял это решение или оно само получилось?

Балор подумал секунду. По-настоящему подумал — не для формы.

— Оба варианта одновременно, — сказал он.

Карбиэл кивнул. Встал. Ушёл. Это был тот ответ, который ему нужен был — не потому что хороший, а потому что честный.

Балор остался с картой ещё час. Потом закрыл её. Лёг. Не спал — лежал и смотрел в потолок, и думал о Мэлке. О том, что Мэлк сказал бы сейчас. Мэлк умел говорить вещи, смысл которых приходил через три дня — не потому что они были сложными, а потому что они были точными, и точность требовала времени. Балор не умел так. У него было другое. Что именно — он не всегда понимал сам.

Но это было не только в одном городе.

Вот что нужно понять про ту ночь — и про всё, что ей предшествовало.

Серра — не один город. Серра — планета. Планета с семью континентами, с четырьмястами крупными городами, с тысячами малых поселений, с населением, которое никто не считал точно уже двадцать лет, потому что перепись населения требует доверия между властью и людьми, а его здесь не было. Примерно — восемь миллиардов. Может быть, девять. Может быть, меньше — фермы работали давно, и то, что происходило на фермах, никто не пересчитывал.

За тот месяц, пока отряд работал в столичном городе, информация распространялась.

Не так, как распространяются новости через официальные каналы — через те каналы Астар всё контролировал. Иначе. Через тех, кто ехал из столицы в другие города по торговым делам и говорил вечером в таверне. Через тех, кто получал письма от родственников и читал между строк. Через пилотов грузовых кораблей, которые возили товары между городами и слышали разное в разных портах. Через детей — которые слышали разговоры взрослых и пересказывали друг другу.

Слухи опережают факты всегда. Слухи с Серры опередили факты в разы.

В городе Тарс на северном континенте, в три тысячи километров от столицы, жил человек по имени Вортан — бывший журналист, которого лишили лицензии восемь лет назад за то, что написал правду. Он слушал слухи. Собирал. Записывал. Распространял через ту сеть, которую выстраивал восемь лет — тихо, осторожно, потому что знал, что бывает с теми, кого находят. За месяц, пока отряд работал в столице, Вортан написал и распространил семь материалов. Каждый из них прочли несколько тысяч человек. Те несколько тысяч рассказали ещё.

В южном портовом городе Аэн — крупнейший портовый узел планеты, через который шло семьдесят процентов всей торговли — работники порта провели первую в истории этого города стихийную остановку работы. Не забастовку — они боялись называть это забастовкой. Просто однажды утром в одном из доков никто не вышел. Потом в соседнем. К полудню стоял весь порт. Они стояли молча, без лозунгов, просто стояли, и это молчание было громче всего.

Это длилось шесть часов. Потом пришли стражники, и люди разошлись. Но они это сделали. И знали, что сделали.

В центральных сельскохозяйственных районах — там, где большинство населения работало на фермах Астара, тех самых фермах, куда уходили дети с восьми лет — начали происходить маленькие вещи. Инструменты, которые ломались чаще, чем следовало. Урожай, который оказывался меньше учтённого. Данные, которые не совпадали с реальностью в пользу работников, а не владельца. Никто это не называл саботажем. Это просто случалось.

За ту ночь, пока Балор не спал над картой, происходило вот что:

В трёхстах городах планеты люди не спали. Не потому что знали точно, что завтра — а потому что чувствовали, что что-то будет. Это ощущение — предчувствие перемены — передаётся через людей так же, как передаётся болезнь: от одного к другому, незаметно, через воздух, через слова, через взгляды.

Утром, пока Балор, Карбиэл, Тарин и Илитрий ели завтрак на «Нейтрале», а пятьдесят три человека собирались в доме с закрытыми ставнями — на других континентах Серры люди выходили из домов.

В доме с закрытыми ставнями было пятьдесят три человека.

Балор сел за стол. Помолчал. Посмотрел на каждого — по очереди, медленно, не для эффекта. Просто смотрел.

Даэр. Мирра. Лой — впереди, что было новым. Беор с кружкой. Вель в дальнем углу. Рена в середине. Осс. И ещё сорок шесть людей, которых Балор знал по именам, по жестам, по тому, как они держат паузу в разговоре.

— Завтра, — сказал он.

Пауза.

— Что — завтра? — спросил Беор.

— Завтра мы идём к замку.

Тишина стала другой. Плотной. Как воздух перед грозой.

— Нас пятьдесят три человека, — сказала Рена из середины комнаты. — У него армия.

— Я знаю.

— Тогда почему сейчас.

— Потому что ждать больше нечего. — Балор помолчал. — Но это не весь ответ. Полный — я скажу.

Он встал. Тело встало само — он не планировал.

— Месяц назад я пришёл в этот город. Я увидел людей, которые научились не смотреть. Не потому что им всё равно — а потому что смотреть было опасно. Я видел это раньше, в других местах. Это не слабость. Это выживание. Люди делают то, что позволяет им продолжать жить. Это — правильно.

Никто не перебивал.

— За этот месяц я увидел другое. Я видел человека, — он посмотрел на Даэра, — который потерял сына и всё равно открыл мне дверь. Мог закрыть — это было бы его право. Открыл. Я видел человека, — он посмотрел на Мирру, — которую предали двадцать лет назад, которая знает, чем это кончилось, и которая снова собрала людей. Потому что иначе нельзя. Я видел человека, — он посмотрел на Лоя, — который три года молчал, потому что после того, что он видел, слова не имели смысла. А потом начал говорить. Это один из самых тяжёлых поступков, которые я видел в жизни.

Лой смотрел на него. Что-то в его лице медленно двигалось.

— Я не буду говорить вам, что всё пройдёт хорошо. Не знаю этого. Никто не знает. Завтра будет тяжело. Возможно, кто-то не вернётся. Это правда, и я не буду её прятать, потому что вы взрослые люди и имеете право знать правду.

Рена в середине комнаты крепко держала кружку.

— Но вот что я знаю точно. Восемьдесят лет — здесь так. Дети уходят в восемь лет. Люди боятся говорить. Люди умирают не от болезни и не от войны — а от системы, которую один человек поставил над ними. И это длилось, потому что не было другого выхода. Не потому что вы не хотели. Не потому что трусы. Потому что один человек с армией всегда побеждает одного человека без армии. Это математика.

— Мы по-прежнему без армии, — сказал тихий голос из угла. Осс — первый раз за все встречи.

— Нет. — Балор посмотрел на него. — Нас пятьдесят три в этой комнате. Снаружи — те, кто знает. Те, кто видел, как Беор платил за соседку на рынке. Те, кто слышал музыку Илитрия. Те дети, которые слушали и расскажут своим родителям. — Пауза. — И не только здесь. По всей планете — люди, которые чувствуют то же самое, что вы. Которые тоже устали. Которые тоже ждут. — Он помолчал. — Мы не армия в том смысле, который имеет в виду Астар. Но мы что-то другое. Мы — люди, которые решили. А это тяжелее убить, чем армию.

Долгое молчание.

— Мы идём не убивать, — сказал Балор. — Мы идём показать. Всем, кто живёт на этой планете. Что можно встать. Что это возможно. Что после того, как ты встал — это нельзя забыть. Ни тебе, ни тем, кто смотрел, ни тем, кто придёт после. Они могут убить человека. Они не могут убить факт того, что он встал.

Тишина.

Потом Беор поставил кружку. Громко.

— Я иду.

— Иду, — сказала Мирра.

— Иду, — сказал Лой. Тихо. Просто.

По одному. С паузами. Пятьдесят три человека.

Рена молчала дольше всех. Потом:

— У меня сын. Ему шесть. — Пауза. — Именно поэтому иду.

Вель из дальнего угла, едва слышно:

— Я стара для этого. Но иду.

Они вышли на рассвете.

Пятьдесят три человека. Потом — к ним начали присоединяться. Соседи, которые видели из окон. Торговцы, которые открывали лавки и закрывали их обратно. Люди, которые шли по своим делам и переставали идти по своим делам.

К центральной площади их было четыреста.

К западному кварталу — восемьсот.

К улице, ведущей к замку — больше трёх тысяч.

Но это был только столичный город. На других улицах, в других кварталах, в тех частях города, куда отряд никогда не заходил — тоже выходили. Потому что слово распространялось. Потому что сосед говорил соседу. Потому что кто-то услышал шаги и вышел посмотреть, и увидел людей, идущих в одну сторону, и пошёл тоже.

К воротам замка их пришло больше сорока тысяч.

Только из столичного города.

И пока они шли — по всей планете происходило то же самое.

В городе Тарс на северном континенте, в три тысячи километров от столицы, Вортан получил сигнал от своей сети в пять утра. Просто три слова: «Сегодня. Столица. Идут.» Он вышел на улицу — ранним утром, когда Тарс только просыпался — и встал посреди центральной площади. Один. Просто встал.

Через двадцать минут рядом с ним стоял ещё один человек. Незнакомый. Потом ещё.

К полудню в Тарсе на улицах было около двух миллионов человек.

В портовом городе Аэн — там, где восемь месяцев назад случилась первая стихийная остановка работы — порт снова встал. Но в этот раз не на шесть часов. Работники вышли из доков и пошли в центр города. За ними — из других районов. Аэн был огромным городом — семь миллионов жителей, крупнейший на планете. К середине дня на улицах было, по разным оценкам, от четырёх до пяти миллионов.

В сельскохозяйственных районах центрального континента люди бросали фермы. Не потому что кто-то сказал бросить — просто бросали. Тысячи людей, которые всю жизнь работали на чужой земле, поднялись и пошли — к ближайшим городам, к ближайшим площадям, просто — к другим людям. Потому что то, что они чувствовали, требовало быть не одному.

К тому моменту, когда отряд подходил к воротам столичного замка — по всей планете Серра на улицах стояло, по самым осторожным подсчётам, больше трёх миллиардов человек.

Три миллиарда из восьми.

Каждый третий житель планеты.

Они не все знали, что именно происходит в столице. Они не все знали, зачем идут. Но они знали, что идут — и это было достаточным.

Тарин шла рядом с Балором.

Замок был виден с любой точки столичного города — это было сделано специально. Архитектура власти: ты должен его видеть всегда. Должен помнить, где центр, где сила, откуда смотрят сверху вниз.

Размером с гору — это не метафора и не преувеличение для красоты.

Это была структура, которая начиналась там, где заканчивался город, и уходила вверх на два с половиной километра. Не башня — целый горный массив из серого камня и тёмного металла, выращенный людьми за полвека строительства, с широкими стенами, каждая из которых была шире городского квартала, с платформами для тяжёлого оружия по верхнему периметру, с энергетическими экранами — синеватое мерцание, почти незаметное днём, но ночью превращающееся в полосу света на уровне облаков. Автоматические системы слежения на каждой угловой башне. Прожекторы. Корабельные ангары, встроенные в среднюю треть конструкции — потому что Астар держал флот, и флот базировался здесь. Генераторы мощности, гудение которых было слышно за километр. Купола связи. Орудийные платформы.

Этот замок строился не как дом. Как заявление: отсюда нельзя выбить.

— Они не ожидали столько, — тихо сказала Тарин.

— Откуда знаешь?

— Ворота закрыты. Если бы ожидали — встретили бы снаружи. Выгоднее рассеивать до входа. То, что они стоят за воротами — нестандартная ситуация для них.

— Долго не будет нестандартной.

— Нет. Поэтому момент нужно использовать.

Карбиэл шёл чуть впереди. Илитрий — рядом с ним, что было необычно: обычно он плёлся в конце.

— Большой, — сказал Илитрий, глядя на замок.

— Да, — согласился Карбиэл.

— Очень большой.

— Да.

— Ладно, — сказал Илитрий. Это был весь его комментарий к ситуации.

Они остановились перед воротами.

Сорок тысяч человек за спиной. Ворота — высотой в пятнадцать этажей, тёмный металл с энергетическим укреплением по краям. За ними — тишина, которая была слишком тихой.

— Стойте, — сказал Балор людям. Не громко — тем, кто был рядом. Слово прошло назад через толпу, от человека к человеку.

Он подошёл к воротам. Нашёл структуру энергетического укрепления. Оно было плотным — рассчитанным на прямой удар большой силы. Не на точечное вмешательство.

Балор нашёл узел. Потянул — тихо, как тянут нитку из плотной ткани. Сетка съехала. Механизм ворот стал обычным механизмом.

Ворота начали открываться.

За воротами стояли стражники. Много — несколько рядов, плотно, в тяжёлой броне с энергетическими вставками. Шлемы с визорами. Импульсные карабины. Ручные орудия у некоторых. Они не двигались. Просто стояли и смотрели.

— Нас заманили внутрь, — тихо сказала Тарин.

— Да. — Балор обернулся. Ворота начали закрываться снова — кто-то внутри дал команду. — Нет.

Он перекрыл механизм. Потом резервный. Потом ещё один — у них было три резервных канала, и он закрыл все три.

Ворота замерли.

— Идите! — Балор сказал это громче, чем обычно говорил. Голос вышел резче, чем он ожидал.

И сорок тысяч человек пошли.

Стражники открыли огонь через тридцать секунд.

Без предупреждения. Без команды остановиться. Просто — первый ряд поднял карабины и открыл огонь в сторону толпы.

Первые семь человек упали.

Не красиво, не как в кино — они просто падали. Один сразу, прямо, другие медленнее, один пытался встать и не смог. Один из них — Балор потом узнает его имя — был мальчиком лет семнадцати, который пришёл потому что отец пришёл и он не хотел, чтобы отец шёл один.

Крик. Потом ярость — потому что отступать некуда и незачем.

Тарин уже двигалась.

Она прошла сквозь первый ряд стражников так, как проходят сквозь волну — принимая, а не сопротивляясь. Первый: локоть в шарнир шлема, голова ушла назад, карабин опустился. Второй: захват запястья, кисть согнута, карабин на полу. Третий пытался прицелиться — она была уже не там. Каждое движение было ответом на конкретного человека, конкретный угол. Она не убивала — это было видно. Каждое движение рассчитано на вывод из строя.

Карбиэл шёл по кривой — непредсказуемой, живой. Он подобрал обломок металла с земли и использовал его как дубину, расчищая пространство. Потом бросил его в стражника, который прицеливался в кого-то из толпы — прямо в лицо, чтобы тот потерял прицел. Потом перехватил чужой карабин и использовал как рычаг, опрокидывая следующего.

Илитрий взял аккорд.

Низкий, почти инфразвуковой — он вложил в него намерение: вот это пространство, вот эти тела — потеря ориентации на две секунды. Эфир услышал. Двенадцать ближайших стражников одновременно потеряли чувство верха и низа. Не упали — тела удержались автоматически. Но две секунды они не понимали, куда смотреть.

Балор стоял позади и держал картину целиком. Он не атаковал — он давал людям знание. Эфир входил в сознание каждого в радиусе его восприятия и оставлял там не команду, а понимание. Тело реагировало само: человек отступал туда, куда надо отступить, вставал туда, куда надо встать.

Беор оказался рядом со стражником, который стрелял. Сделал то, что Карбиэл объяснял три недели назад: просто встал рядом. Так, чтобы стрелять стало неудобно. Стражник ударил его. Беор упал. Встал. Снова встал рядом. Это не было героизмом. Это было упрямством человека, которому нечего терять.

Бой у ворот длился двадцать минут.

Семеро убитых в первые минуты. Ещё двенадцать раненых. Беор с разбитой головой, который продолжал. Рена, которая встала рядом с кем-то незнакомым и прикрыла его, пока тот поднимал упавшего — и сама не понимала потом, почему сделала именно это.

Стражники отступили организованно — за вторые ворота, внутрь. Тактическое отступление, не бегство. Это значило: там, внутри, их больше.

— Нам нужно внутрь, — сказала Тарин.

— К королю, — сказал Карбиэл.

— Люди? — спросил Илитрий.

Балор нашёл взглядом Даэра — живого, уже что-то организующего. Мирру рядом. Лоя, который помогал раненому подняться.

— Справятся. Нам нужен источник.

Внутренние коридоры замка были построены, чтобы подавлять.

Потолки — настолько высокие, что верхний край терялся в полутьме. Широкие коридоры, освещение холодное, строго сверху. На стенах — абсолютно ничего. Ни одного украшения. Просто поверхность.

— Это специально, — сказал Балор на ходу. — Архитектура подавления. Ты входишь маленьким, выходишь маленьким. Даже если пришёл с требованиями.

— Мне не говорит, — сказал Карбиэл.

— Потому что эльфы строят красивые здания. Красивые говорят: смотри, как хорошо. Это говорит: смотри, как мало ты стоишь.

Тарин шла первой.

— Стражников нет, — сказала она.

— Пока.

— Если их отозвали наверх — это значит, нас ждут. И хотят, чтобы мы дошли.

— Значит, идём быстро, — сказал Карбиэл.

На третьем уровне — засада. Двенадцать стражников с двух сторон, грамотно расставленных. Карбиэл прыгнул по стене — оттолкнулся, пошёл по дуге, приземлился за их спинами. Тарин пошла по полу, атакуя ноги. Илитрий — два аккорда: первый по полу, выбивающий почву из-под ног, второй по электронике визоров. Балор держал картину, отклонял то, что шло не туда. Сорок секунд — коридор чист.

На пятом уровне — засада больше, двадцать четыре стражника в просторном помещении с колоннами. Сложнее. Тарин получила два попадания по корпусу — не пробило, но сбило дыхание на секунду. Карбиэл — удар в плечо от стражника, который снял шлем и видел лучше прочих. Рука работала. Продолжал.

Потом — лестница. Вверх. Последний уровень.

Тронный зал был не тем, чем Балор ожидал.

Никакого трона. Никаких гербов, портретов, символики власти. Просто большое помещение — очень большое — с теми же пустыми серыми стенами и с огромными окнами во всю дальнюю стену. Вид на весь город, на всю равнину, на горизонт. Несколько технических консолей у боковой стены с картами и данными.

У окна стоял мужчина. Спиной.

Высокий — выше Карбиэла. Подтянутый той выправкой, которая не делается в спортзале, а живёт в теле от рождения. Одежда — тёмно-синяя, идеально подобранная, без орнаментов. Власть, которой не нужно украшать себя.

Он смотрел в окно на то, что происходило внизу.

— Так это вы те хулиганы, которые тут нашумели? — сказал он. Ровно. Как о погоде.

Не обернулся.

Балор смотрел на его спину. На то, как он стоит — без напряжения, без готовности к бою. Человек в своём доме. Человек, которому незачем оборачиваться.

— Молчите. Либо думаете, что сказать, либо ждёте, что я обернусь. Я обернусь — мне не к спеху.

— Ваш план был интересен, — сказал Балор. — Месяц. Вы наблюдали.

— Конечно. — Пауза. — У меня много способов наблюдать. В конечном счёте любой такой план заканчивается здесь. Я просто ждал удобного момента.

— Для вас — удобного? — сказала Тарин. — Снаружи сорок тысяч человек.

— Сорок тысяч в столице, — поправил Астар. — По всей планете — несколько миллиардов. — Пауза. — Я знаю. Я видел данные час назад.

Он обернулся.

Лицо: высокие скулы, резкие черты, возраст непонятен. Красивый — в том смысле, который заставляет смотреть. И глаза.

Тарин замерла на полшага. Карбиэл остановился. Илитрий взял ноту и оборвал.

Абсолютно чёрные. Без белка — везде один цвет, как провалы. И в центре — кроваво-красный зрачок.

— Астар Третий, — сказал он. — Думаю, знаете.

— Знаем.

— Хорошо. — Он сделал несколько шагов — неторопливо, как у себя дома. — Знаете, в чём главный недостаток людишек?

Никто не ответил.

— В том, что вы слишком легко контролируемы. С одной стороны удобно — страх, зависимость, нужда. Простые рычаги. С другой — вами так же легко управляют против меня. — Он посмотрел на Балора. — Вы дали им ощущение, что кто-то рядом. Их видят. Примитивно и очень эффективно. Поздравляю.

— Это наблюдение, — сказал Балор ровно.

— Именно. — Астар перевёл взгляд на Карбиэла. — Элариэн. Бунтарь — из тех, кому сложно в любой системе. Вы следуете правилам, когда хотите. Проблема не в правилах — в том, кто их устанавливает.

Карбиэл молчал. Попадание — и оба знали.

— На Тарин: Фея без крыльев. Сестра Аэлины. — Он чуть склонил голову. — Давно живёте в её тени?

Тарин смотрела на него. Акульи зубы чуть видны.

— Молчание красноречиво, — сказал Астар.

— Вы хотите нас разозлить, — сказал Балор.

— Хочу понять, с кем разговариваю. Злость — честная реакция, по ней читают. — Он посмотрел на Балора. — Вы интереснее. Ученик Мэлка. Слушаете больше, чем говорите. Когда говорите — люди слушают. Редкость.

— Это наблюдение.

— Конечно. — Он посмотрел на Илитрия. — Вампир с гитарой. Нокстерон. Велар знает?

— Велар смотрит нормально.

— Велар умный человек. Умные не мешают инструментам быть собой. — Пауза. — Это вам, не Велару.

Астар прошёлся. Руки за спиной.

— Я предпочитаю роботов. Мои стражники — видели. Им не нужна мотивация. Не нужно ощущение принадлежности. Они просто работают. Эффективнее вашей психологии.

— Роботов можно перепрограммировать, — сказал Балор.

— Людей тоже. Я делал это восемьдесят лет.

— Почему именно так, — сказал Балор. Не спрашивал — констатировал.

— Понять не получится. Вы смотрите из системы, где то, что я делаю — зло. Я — из другой. Планета. Население. Производство. Налоги. Система. Она работала. — Пауза. — Ваше возмущение понятно. Не аргумент.

— Семеро мертвы у ворот, — сказала Тарин.

— Издержки.

— Это были люди.

— Знаю. И?

Тарин смотрела на него долго. С тем выражением, когда слова заканчиваются — не потому что нечего сказать, а потому что то, что надо сказать, не влезает в них.

— Вы одержимы, — сказал Балор.

Астар повернулся к нему. Что-то в взгляде изменилось — стало прямее.

— Почувствовали или вычислили?

— Вычислил. Глаза. Хладнокровность за пределами характера. Поведение, не меняющееся под давлением. Это не просто человек. И то, как вы говорите о людях — не ненависть, а безразличие. Настоящее. Ненависть — это ещё чувство. То, что у вас — нет.

Астар смотрел на него секунду.

— Приятно. — Он пожал плечом. — Да. Прапрадед заключил сделку. Существо осталось. Перешло. Вот — я. Это не оправдание и не объяснение. Просто факт. Их боль мне безразлична. По-настоящему. Не подавляю — просто нет этого.

— И что с этим делать? — спросил Карбиэл.

— Ничего. Вы пришли меня остановить. Так?

— Так, — сказал Балор.

— Тогда нам стоит прекратить разговор.

Воздух изменился.

Физически — давление. Эфир, который был фоном, стал другим. Более плотным. Более тёмным. Как будто что-то, что держалось внутри этого человека, перестало держаться. Темнота в его глазах стала чуть глубже.

— Приятно было познакомиться, — сказал Астар. — Почти.

И бой начался.

Первое, что Астар сделал — не атаковал.

Он просто отпустил то, что держал.

Это важное различие. Атака — это решение, направленное действие, намерение причинить вред. То, что сделал Астар, было другим: он снял контроль. Восемьдесят лет — а до него его предки, сколько-то лет — демон сидел внутри и работал через человека как через инструмент. Контролируемо, выверено, с той эффективностью, которую Астар ценил в своих роботах. Сейчас контроль исчез — и то, что было внутри, вышло наружу.

Эфир рванул из него во все стороны — не волной, не ударом. Полем. Плотным, тёмным, с теми красными прожилками, которые были в его глазах. Это поле не атаковало — оно меняло. Всё, чего оно касалось, становилось другим.

Пол под ногами отряда стал вязким — не вода, именно пол, камень и металл, сохранившие форму, но утратившие физические свойства. Ступить на него стало как ступить на что-то, что не решило ещё, выдержит тебя или нет. Гравитация в радиусе десяти метров от Астара развернулась на девяносто градусов — без объявления, без предупреждения. Стена справа стала полом. Потолок — стеной слева.

Карбиэл упал в новую сторону.

Не неожиданно — его тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать изменение. Он прыгнул сам, в сторону новой гравитации, и приземлился на то, что секунду назад было стеной, ногами вниз, перекатился, встал. Это заняло секунду.

Тарин ушла вверх — по старой инерции и по рефлексу. Она раскрыла крылья на полсекунды — не летела, использовала их как стабилизатор — и приземлилась на потолок ногами, устойчиво, центр тяжести точный. Стояла там как на полу.

Илитрий завис в полуметре над тем, что раньше было полом. Эфир в нём сработал как поплавок — автоматически, без решения. Вампирская природа и долгая практика: тело удерживается в любом пространстве, если пространство не убивает тебя прямо сейчас.

Балор сделал шаг вперёд.

Именно шаг — обычный, ровный. В тот момент, когда пространство изменилось, он почувствовал это на долю секунды раньше — не предвидение, просто чуткость к эфиру, выработанная годами. И вместо того чтобы упасть в новую сторону, он шагнул туда, где гравитация ещё была старой. Как будто выбрал свою физику.

Астар посмотрел на него. Впервые за весь разговор — с настоящим интересом.

— Быстро, — сказал он.

— Стараюсь, — сказал Балор.

Это была последняя фраза в тронном зале. Потому что дальше говорить стало некогда.