Кровь и Струны

Нокстерон не притворялся красивым.

Он был честен в своей темноте — как бывают честны старые шрамы, которые давно зарубцевались и стали просто частью кожи. Небо здесь никогда не бывало голубым. Оно было фиолетовым — тяжёлым, бархатным, с прожилками лилового и угольного, как синяк на теле великана. Две луны висели в нём постоянно: одна — белая, холодная, далёкая, другая — красная, близкая, пульсирующая. Между ними иногда проскакивали вспышки — не молнии, а что-то другое, что местные называли «кровоток неба» и считали добрым знаком.

Архитектура Нокстерона была готикой, доведённой до абсурда — и обратно до красоты. Башни уходили в небо иглами, с балконами, украшенными горгульями. Но горгульи здесь были живыми — маленькие летучие существа, похожие на помесь летучей мыши и ящерицы, лениво сидели на карнизах и иногда издавали низкий горловой звук, похожий на мурлыканье. Стены домов были чёрными — из особого камня, что поглощал свет и отдавал его обратно медленно, в течение нескольких часов после заката, так что в сумерках весь город светился изнутри. По стенам шли узоры из красного хрусталя — не декоративные, а функциональные: они проводили эфирные потоки через весь город, как вены.

Улицы были широкими, мощёными блестящим чёрным камнем. На каждом углу стояли лотки с уличной едой — запах крови и специй висел в воздухе постоянно, не неприятный, просто другой. Музыка звучала отовсюду: из открытых окон, из баров, из переулков, где кто-то репетировал или просто играл для себя.

Вампиры не были тихими.

Это было первое, что поражало — стереотип о бледных молчаливых существах, скользящих в тенях, не имел ничего общего с реальностью. Вампиры были громкими. Они смеялись по-настоящему, не сдерживаясь — и смех у них был такой, что стёкла дребезжали. Они спорили на улицах с такой интенсивностью жестов, что казалось: сейчас начнётся драка. Но нет — просто разговор. Они красили волосы в самые невозможные цвета — красный, синий, зелёный, золотой, белый с чёрными полосами — и одевались ярко, с вызовом, как будто специально против той готической темноты вокруг.

Контраст был абсолютным. Чёрный город — пёстрые жители. Мрачная архитектура — жизнерадостные лица.

И среди всего этого, среди всех пёстрых и громких и живых, Илитрий умудрялся выделяться.

Это было непросто. Но у него получалось.

Его услышали раньше, чем увидели.

С крыши третьего дома по улице Красного Хрусталя доносилось что-то — назвать это «музыкой» было бы технически верно, но как-то недостаточно. Это было скорее нападением на слух. Гитарный рифф — быстрый, агрессивный, с таким количеством дисторшена, что горгульи на соседних карнизах беспокойно переминались. Потом голос — хриплый, радостный, орущий что-то без разбора слов, просто потому что петь было хорошо.

На крыше сидел вампир лет двадцати на вид. Волосы цвета запёкшейся крови — короткие, торчащие во все стороны. Ярко-красные глаза — и смотрящие всегда так, будто он только что узнал что-то очень интересное и не может дождаться, чтобы об этом рассказать. Майка с надорванным воротником, штаны с дырками в коленях, ботинки, завязанные небрежно. На спине — гитара. Не обычная: корпус из чёрного металла с красными прожилками, почти как стены города, струны из чистого эфира, светящиеся слабым пурпурным при игре.

Это был Илитрий. Рекрут второго года. Неофициально — главная головная боль всех инструкторов одновременно.

Он играл, запрокинув голову, и ему было совершенно всё равно, что уже полдень и час назад он должен был быть на тренировке.

Снизу донеслось:

— Илитрий! Тебя Рактор ищет! Уже третий раз!

Он не открыл глаза. Только крикнул вниз:

— Скажи ему, я болею!

— Ты орёшь с крыши!

— Это симптом!

Пауза снизу. Потом смех — несколько голосов сразу. Потом шаги, удаляющиеся. Илитрий дотянул аккорд до конца, наконец открыл глаза, посмотрел в фиолетовое небо.

— Ещё пять минут, — сказал он небу доверительно. — Я обещаю.

Небо не ответило. Он взял последний аккорд — протяжный, вибрирующий, дал ему умереть сам — и наконец поднялся.

Тренировочный зал ордена находился в подвале Главной Башни — огромном, с потолками в десять метров. Здесь пахло эфиром, металлом и чем-то чуть сладким. Несколько пар отрабатывали технику в разных углах. Инструктор Рактор стоял посередине с видом человека, у которого терпение закончилось две недели назад, но который продолжает из принципа.

Рактор был старым — не на вид, но по манере держаться. Прямая спина. Руки за спиной. Взгляд, который умел молчать громче, чем большинство людей кричат.

Илитрий ввалился в дверь, уже начиная говорить на ходу:

— Рактор, я знаю, я знаю, слушай, у меня был новый рифф и я не мог его потерять, ты понимаешь, да? Это как сон — если не запишешь сразу, всё, нет его, испарился, и —

— Час, — сказал Рактор.

Илитрий остановился.

— Ты опоздал на час, — повторил Рактор. Тихо. Это было хуже, чем если бы кричал.

— Я знаю, — сказал Илитрий. Уже без оправданий.

— Хочешь послушать рифф? — спросил Рактор.

Илитрий открыл рот.

— Нет, — ответил Рактор на свой же вопрос. — Не хочу. Поставь гитару к стене.

Гитару Илитрий поставил бережно — не так, как обращался с остальными вещами.

— Сегодня работа с тенью, — сказал Рактор. — Базовая техника сцепления.

— Базовая? — Илитрий уже расправлял плечи, разминая пальцы. — Рактор, я её знаю наизусть.

— Ты думаешь, что знаешь.

— Я её делаю во сне.

— Ты делаешь её неправильно, — сказал Рактор. Без злобы — просто факт. — И во сне, и наяву. Ты подменяешь технику силой. Работает сейчас, пока противник слабее. Перестанет работать, как только встретишь равного.

Илитрий хотел возразить. Не стал — потому что Рактор был прав, и это раздражало именно потому, что было правдой.

— Хорошо, — сказал он. — С кем работаю?

— Со мной.

Пауза.

— Ты обычно не работаешь с рекрутами лично, — сказал Илитрий осторожно.

— Обычно рекруты не орут с крыш в рабочее время.

В голосе Рактора была сухость, за которой — если очень внимательно слушать — можно было различить что-то похожее на иронию. Илитрий умел слушать внимательно.

— Ладно, — сказал он. И в этот раз в его голосе не было ни пренебрежения, ни насмешки. Только интерес. — Покажи, что я делаю неправильно.

Они работали час.

Рактор не объяснял много — он показывал. Молча вставал в позицию, делал движение, ждал, пока Илитрий повторит. Когда то выходило неправильно — снова молча показывал. Не злился, не комментировал, не хвалил. Просто работал.

Илитрий падал. Вставал. Падал снова — уже злясь. Снова вставал. К сорок пятой минуте он понял, что именно делал не так: не в самом движении — в намерении за ним. Он думал о результате, а не о процессе. Рактор думал только о процессе.

На седьмой правильной попытке Рактор наконец сказал:

— Лучше.

— Это всё? — Илитрий вытер лицо. — Просто «лучше»?

— Ты хочешь, чтобы я прыгал от радости?

— Немного признания никому не вредило.

Рактор посмотрел на него. Долго.

— Ты способный, — сказал он наконец. — Это твоя проблема. Ты привык, что всё даётся легко — поэтому злишься, когда что-то не даётся, и берёшь это силой вместо того, чтобы разобраться. — Пауза. — Думаешь, что пробить стену — то же самое, что войти в дверь.

— Иногда стена — это единственный путь, — сказал Илитрий.

— Иногда, — согласился Рактор. — Но лучше знать оба. — Он взял полотенце со скамьи, бросил Илитрию. — Завтра приди вовремя.

— Постараюсь.

— Приди вовремя, — повторил Рактор. Он понимал разницу между этими двумя фразами.

Илитрий поймал полотенце, вытер шею. Посмотрел на гитару у стены — она как будто ждала.

— Рактор, — сказал он.

— Что.

— Спасибо. Серьёзно.

Рактор не ответил. Просто пошёл к следующей паре. Но в том, как он шёл, было что-то — не мягкость, но принятие. Как будто слова дошли и были зарегистрированы, просто внешне это никак не показывалось.

Илитрий надел гитару на плечо и вышел в город.

После тренировки он всегда шёл пешком — просто так, без цели, потому что лучший способ думать это идти и играть. Он не мог делать одно без другого.

Улица Красного Хрусталя была одной из центральных. Широкая, шумная, с барами и лавками и уличными музыкантами на каждом втором углу. Он шёл, перебирая пальцами по грифу без усилия — не играя по-настоящему, просто нащупывая, как другие теребят ткань рубашки, когда думают.

На одном из углов трое играли что-то медленное и тягучее — бас, барабаны, и что-то похожее на виолончель с металлическими струнами. Прохожие не останавливались. Илитрий остановился.

Слушал минуты три. Молча — что для него было редкостью.

Один из музыкантов — синеволосый, с кольцом в носу — наконец заметил его и поднял взгляд с таким выражением, которое говорило: ну и что тебе надо.

— Нормально, — сказал Илитрий.

— Нормально, — повторил синеволосый без интонации.

— Ну то есть хорошо. — Илитрий пожал плечом. — Просто медленно для меня.

— Не всем нужно бежать.

— Это правда, — согласился Илитрий. — Но бежать веселее. У вас хорошая связка между басом и ударными, только вот в третьем такте он немного теряет тебя — слышишь?

Синеволосый смотрел на него секунду. Потом повернулся к барабанщику. Тот пожал плечами с видом человека, который знает, что это правда, но не хотел об этом говорить.

— И что ты предлагаешь? — сказал синеволосый.

— Ничего. Просто слышу. — Илитрий снял гитару. — Хотите, сыграю что-нибудь своё? Для сравнения темпов?

— Валяй, — сказал синеволосый. Тоном человека, который не ждёт ничего особенного.

Илитрий не стал долго настраиваться. Проверил строй — по слуху, быстро — и начал прямо там, между двумя фонарями с пурпурным светом.

Первые три секунды синеволосый смотрел с тем же скучающим выражением.

На четвёртой — оно изменилось.

Рифф был простым и злым — четыре ноты, повторяющиеся на разной высоте, с бендом на последней. Горгульи с соседнего карниза слетели вниз и сели на мостовую поближе. Прохожие начали замедляться — не останавливаться, просто чуть тормозить, как будто что-то цепляло их за рукав.

Синеволосый взял бас — не по договорённости, просто не смог не взять. Барабанщик застучал по обечайке.

Они играли минут десять. Когда остановились — вокруг стояло человек двадцать, и кто-то хлопал.

— Как тебя зовут? — спросил синеволосый. Уже без прежнего тона.

— Илитрий. Рекрут второго года.

— Рекрут. — Тот немного помолчал. — Ты играешь лучше половины ребят из старших отрядов.

— Я знаю, — сказал Илитрий просто. — Но в старших отрядах не очень-то играют на гитаре. Там всё больше мечи.

— Мечи тоже нужны.

— Скучные они.

Синеволосый засмеялся — негромко, но по-настоящему.

— Вэрик, — сказал он, протянув руку.

— Илитрий.

— Я понял. — Вэрик убирал бас в чехол, но смотрел на него боковым взглядом. — Зайди в «Кровавую Ноту» сегодня вечером. Открытая сцена по четвергам. Тебе понравится.

— Буду, — сказал Илитрий. И уже уходя: — Хорошо играешь на басу, Вэрик.

— Знаю, — сказал Вэрик. Тем же тоном, каким Илитрий секунду назад говорил «я знаю».

Илитрий засмеялся — обернулся, посмотрел на него — и пошёл дальше.

«Кровавая Нота» была баром, который выглядел так, как должен выглядеть бар в Нокстероне снаружи — тяжёлые занавеси у входа, тёмные стены. Но как только заходишь внутрь, всякое ощущение мрачности исчезает, потому что внутри было шумно, тесно и весело. Сцена в дальнем конце, небольшая, с усилителями по бокам. Запах специй и что-то сладкое.

Илитрий пробрался к стойке, пристроил гитару у ног.

— Ты новый? — спросил бармен, не отрываясь от протирания стакана.

— Рекрут второго года.

— А, из казарм. — Бармен поднял взгляд. — Добро пожаловать. Первый стакан за счёт заведения.

— Это потому что я рекрут?

— Нет. Потому что принёс гитару.

Илитрий улыбнулся.

Рядом плюхнулся кто-то — крупный вампир с зелёными волосами и выражением лица человека, у которого только что отменили все планы на вечер.

— Что случилось? — спросил Илитрий. Они не были знакомы, но это не казалось причиной не спрашивать.

Зеленоволосый посмотрел на него — немного удивлённо, как смотрят на человека, который заговорил без предисловий.

— Выгнали с тренировки, — сказал он наконец.

— За что?

— Предложил инструктору попробовать новую технику.

— И?

— Сработала лучше. Ему это не понравилось.

Илитрий кивнул с пониманием, которое не нужно было объяснять.

— Рактор?

— Велар.

— О. — Илитрий сделал лицо. — Велар хуже. Рактор хотя бы иногда молчит. А Велар — он всегда прав, даже когда не прав, и при этом умудряется выглядеть так, как будто он делает тебе одолжение, разговаривая с тобой.

Зеленоволосый посмотрел на него — сначала с недоверием, потом с облегчением человека, который нашёл того, кто понимает.

— Именно, — сказал он. — Один в один.

— Кэрис, — представился он через секунду.

— Илитрий.

— Слышал о тебе. Ты тот, кто играет на крышах.

— Это неточное описание. Я играю везде. Просто на крышах особенно хорошая акустика и никто не мешает до тех пор, пока не начинает кричать снизу.

Кэрис засмеялся — коротко, как будто разрешил себе.

Они проговорили до начала открытой сцены. Кэрис оказался хорошим собеседником из тех, кто умеет задавать правильные вопросы, — не потому что вежливый, а потому что искренне интересовался. Он расспрашивал про гитару, про то, как Илитрий пишет треки, откуда приходят риффы — и слушал ответы по-настоящему, а не пока не придёт его очередь говорить.

Илитрий не привык к такому. Обычно его слушали до момента, пока не уставали от темпа — он говорил быстро, перескакивал, заканчивал мысль в середине и начинал новую. Кэрис успевал за ним.

Когда объявили запись желающих выступить, Илитрий записался первым.

Это стало понятно всему бару, когда он поднялся на сцену — не потому что объявился или сказал что-то. Просто потому что когда он встал с гитарой перед усилителем и повернул ручку громкости на три деления вверх от того, что было до него, воздух в баре изменился.

Первые три секунды — тишина. Он держал пальцы на струнах, не двигался, смотрел в зал с той особой концентрацией, что бывает у людей перед прыжком.

Потом ударил.

Рифф прошёл по залу как удар тока. Не мелодия — объявление. Горгульи за окном покинули карнизы, судя по звуку снаружи. Кто-то у задней стены опрокинул стакан.

Потом началась настоящая музыка.

Он играл двадцать минут без остановки — перетекая из одной вещи в другую, меняя темп и настроение, но не теряя нити. Бар танцевал. Не весь, но добрая половина. Кэрис хлопал в такт так, что его было слышно в паузах. Бармен протирал одно и то же стекло уже пятнадцать минут, забыв об этом.

Когда Илитрий закончил — тишина. Потом шум.

Он поклонился — криво, не театрально — и спрыгнул со сцены.

— Ты должен записываться, — сказал Вэрик, который оказался рядом — он тоже пришёл, значит.

— Потом.

— Когда потом?

— Когда пойму, чего хочу, — сказал Илитрий. — Пока я не хочу выбирать между орденом и музыкой.

— А тебе говорили, что придётся выбирать?

Илитрий замолчал.

— Нет, — сказал он наконец.

— Тогда зачем ты уже выбираешь? — Вэрик смотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, задающих вопрос, на который уже знают ответ и ждут, пока до собеседника дойдёт.

Илитрий открыл рот. Закрыл. Взял стакан и сделал длинный глоток.

— Иногда, — сказал он наконец, — ты говоришь неприятные вещи, Вэрик.

— Стараюсь, — сказал Вэрик.

Кэрис рядом хмыкнул в свой стакан.

Уже ближе к ночи, когда Илитрий шёл обратно в казармы — пешком, через Нижний квартал, где запах уличной еды был острее и фонари горели гуще — его догнали.

— Илитрий.

Он обернулся.

Велар шёл один — без сопровождения, что само по себе было необычно. Старший из ордена. Один из тех, кого рекруты видели только на официальных построениях и о ком говорили вполголоса. Высокий, с белыми волосами, убранными назад, с лицом, которое умело ничего не выражать, не делая при этом вид, что выражает спокойствие.

— Ты ходил в «Кровавую Ноту», — сказал Велар.

— Пятница, — ответил Илитрий.

— Четверг.

— Точно. Четверг. — Илитрий пожал плечом. — Я не очень слежу за днями.

— Я знаю, — сказал Велар. Голос у него был такой, что даже нейтральные фразы звучали как констатация чего-то давно известного и слегка неудобного. — Поэтому мы разговариваем ночью, а не днём, как нормальные люди.

Илитрий смотрел на него. Это была самая длинная фраза с оттенком чего-то похожего на иронию, которую он слышал от Велара. Значит, разговор важный.

— Почему ты меня ищешь? — спросил он прямо.

— Потому что тебя трудно найти раньше ночи.

— Велар.

— Есть разговор.

Они остановились у одного из фонарей. Красноватый свет падал на них обоих, отражался в мостовой. Вокруг шли люди, не обращая внимания.

— После Сопряжения, — начал Велар, — наш мир стал частью большего. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Хельмарилион из ордена людей предложил создать смешанную группу. По одному представителю от каждого ордена каждой расы. Совместная работа — помощь жителям всех объединённых миров, решение кризисов, которых после Сопряжения хватает. Укрепление союза делом, а не словами. — Велар сделал паузу. — Нас попросили выдвинуть кандидата.

Илитрий молчал.

— И? — сказал он наконец.

— И я выдвинул тебя.

Тишина.

Илитрий моргнул.

— Меня, — повторил он.

— Тебя.

— Я рекрут второго года.

— Знаю.

— Я опаздываю на тренировки.

— Знаю.

— Велар, я сегодня опоздал на час. — Илитрий развёл руками. — И это не рекорд.

— Знаю, — сказал Велар в третий раз, с тем же интонационным весом — как будто все эти факты он давно учёл и они не изменили его вывода. — Рактор сказал, что ты единственный рекрут за последние двадцать лет, который заставил его пересмотреть собственную технику работы с тенью.

Илитрий открыл рот. Закрыл.

— Он мне этого не говорил, — сказал он.

— Он не скажет, — подтвердил Велар. — Но мне — сказал. — Пауза. — Это не значит, что он тебя любит.

— Это я понял, — сухо сказал Илитрий.

— Это значит, что он тебя уважает. Это другое.

Илитрий смотрел на него. Ветер прогнал по мостовой что-то лёгкое. Горгульи на соседних крышах перебрались поближе — они всегда слетались, когда он был рядом, как будто чувствовали, что рано или поздно будет музыка.

— Почему я? — спросил он наконец. По-настоящему, без кокетства.

Велар помолчал. Для Велара — редкость.

— Большинство бойцов в нашем ордене умеют держать позицию, — сказал он. — Умеют сражаться. Умеют молчать, когда нужно. Это хорошо. Но первый контакт с совершенно другими расами — это не сражение и не молчание. — Ещё пауза. — Ты сегодня играл в баре с незнакомым басистом. Ты его не знал пять минут назад.

— Знаю, — сказал Илитрий. — Это Вэрик. Хорошо играет.

— Вот именно, — сказал Велар. — Ты вошёл в незнакомое место, нашёл что-то общее с незнакомым человеком и через десять минут вы играли вместе. Ты не думал об этом — просто сделал. — Он смотрел на него прямо. — Там будут люди. Эльфы. Феи. Они совсем другие. Я не знаю насколько — никто не знает, мы только начинаем это выяснять. Мне нужен тот, кто войдёт туда и не закроется. Кто найдёт что-то общее раньше, чем начнёт искать различия.

Илитрий молчал.

Долго, по его меркам — секунд пятнадцать.

— А гитару можно взять? — спросил он наконец.

Велар посмотрел на него. Если в его взгляде и было изумление, оно было хорошо спрятано.

— Можно.

— Тогда да. Согласен.

Велар кивнул — коротко, один раз — и пошёл обратно. Илитрий смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Потом посмотрел на небо — фиолетовое, с двумя лунами, с красными вспышками между облаками.

Потом снял гитару со спины.

Просто так. Потому что когда ему нужно было думать — он играл. Всегда. Надёжнее слов.

Он пошёл по улице Красного Хрусталя туда, где она выходила на открытую площадь — и по дороге перебирал пальцами по грифу, нащупывая.

Площадь была почти пустой. Только фонари и тихий ветер.

Илитрий остановился посередине, взял гитару двумя руками и начал.

Трек: «Первый Шаг» (Em, стандартный строй, 140 BPM)

Вступление — 4 такта:

Левая рука занимает позицию Em в открытой позиции: средний палец прижимает струну A (5-ю) на 2-м ладу, безымянный прижимает струну D (4-ю) на 2-м ладу. Остальные струны открытые.

Правая рука берёт медиатором резкий удар вниз по всем шести струнам — сильный, с лёгким пальмьютом у нижнего порожка. Звук должен быть плотным, немного приглушённым.

e|---0---|

B|---0---|

G|---0---|

D|---2---|

A|---2---|

E|---0---|

Ритм: четыре удара вниз на каждый такт. Акцент на 1-ю и 3-ю долю. Между 2-й и 3-й — восьмая пауза. Повторить 2 раза.

Основной рифф — 8 тактов, Em → G → D → A5:

Такты 1–2 (Em): та же позиция. Паттерн правой руки — вниз, вниз, вверх, вниз, вверх. Счёт: 1 — 2 — и — 3 — и.

Такты 3–4 (G): указательный на A-струне, 2-й лад. Средний на E-низкой, 3-й лад. Безымянный на e-высокой, 3-й лад. Мизинец на B-струне, 3-й лад.

e|---3---|

B|---3---|

G|---0---|

D|---0---|

A|---2---|

E|---3---|

Ритм тот же.

Такты 5–6 (D): указательный на G-струне, 2-й лад. Средний на e-высокой, 2-й лад. Безымянный на B-струне, 3-й лад. E-низкую и A — не играть.

e|---2---|

B|---3---|

G|---2---|

D|---0---|

A|---X---|

E|---X---|

Здесь — пальмьют: ребро правой ладони кладётся на струны у нижнего порожка, приглушая их. Три удара вниз с пальмьютом, потом снять ладонь — один чистый удар вниз-вверх. Звук становится жёстче.

Такты 7–8 (A5 — пауэр-аккорд): указательный на A-струне, 2-й лад. Безымянный прижимает D и G одновременно, 4-й лад. e, B и E-низкую — не играть.

e|---X---|

B|---X---|

G|---4---|

D|---4---|

A|---2---|

E|---X---|

Здесь ритм меняется: шесть быстрых восьмых вниз подряд, последний с акцентом. Ощущение разгона перед возвратом к Em.

Полный tab основного риффа:

e|---0---0---3---3---2---2---X---X---|

B|---0---0---3---3---3---3---X---X---|

G|---0---0---0---0---2---2---4---4---|

D|---2---2---0---0---0---0---4---4---|

A|---2---2---2---2---X---X---2---2---|

E|---0---0---3---3---X---X---X---X---|

Em G D A5

Темп 140 BPM, размер 4/4.

Переход (Bridge) — 4 такта, один раз перед финалом:

Одиночные ноты на E-низкой струне — восходящая линия:

e|--------------------------|

B|--------------------------|

G|--------------------------|

D|--------------------------|

A|--------------------------|

E|---0---2---3---5---3---2--|

Каждая нота — медиатором вниз, пауза на полдоли между. Не пальмьют — чистый звук. Единственное место, где всё затихает. Контраст перед финальным разгоном.

Финал — 8 тактов:

Основной рифф Em → G → D → A5, темп ускоряется до 160 BPM. Пальмьют на всех аккордах. Последние два такта — только Em, восемь ударов вниз нарастающим акцентом. Последний удар — максимально сильный. После — тишина на четыре доли. Дать аккорду умереть самому.

Илитрий играл и шёл одновременно — медленно, по площади, по кругу. Красный хрусталь фонарей отражался в струнах. Горгульи слетелись — сидели на краях крыш вокруг площади, смотрели вниз.

Последний аккорд он взял стоя, запрокинув голову.

Дал ему затихнуть.

Потом опустил голову.

Люди. Эльфы. Феи.

Он не знал, что это такое — по-настоящему. После Сопряжения миры стали одним, но он видел их только со стороны. Они выглядели иначе. Думали иначе. Жили иначе.

Интересно.

Он ухмыльнулся — клыки блеснули — и закинул гитару обратно за спину.

Первый шаг — это просто первый шаг. Самое сложное — решить его сделать.

Он уже решил.

Илитрий пошёл по улице — быстро, с пружинящим шагом, насвистывая только что сыгранный рифф — туда, где начиналось что-то совершенно новое.