Начало

Лидеры ушли почти одновременно.

Не потому что договорились — просто каждый из них в один и тот же момент понял, что их присутствие теперь мешает больше, чем помогает. Хельмарион первым развернулся и пошёл к краю платформы — без слов, просто пошёл. Лорин — следом, успев кивнуть Карбиэлу. Тот кивнул в ответ. Велар просто исчез — туда же, откуда появился, в ту сторону, где свет падал иначе.

Лира задержалась на секунду. Посмотрела на Тарин — та смотрела в другую сторону. Лира тихо произнесла что-то — одно слово, на языке фей, которого остальные не поняли. Тарин не ответила вслух. Но что-то в линии её плеч чуть изменилось. Лира ушла.

Четверо остались одни.

Несколько секунд — просто стояли. Платформа под ними гудела тихо, почти неслышно: эфир в белом камне жил, как живёт всё, сделанное из первозданного вещества. Вокруг — четыре мира сразу, четыре горизонта, четыре запаха. Где-то вдали что-то переливалось — то ли свет, то ли эфирный поток, то ли просто граница между пространствами, которая после Сопряжения стала видимой.

Илитрий первым нарушил тишину.

Не словами. Просто взял один аккорд — Em, открытый, без мудрствований. Дал зазвучать. Дал затихнуть.

— Ну, — сказал он. — Привет.

— Уже здоровались, — сказал Карбиэл.

— Тогда было официально. Сейчас по-человечески. — Пауза. — Или по-вампирски. Не знаю, как у вас говорится.

— У нас говорится «по-вампирски», — сказал Илитрий.

— Логично.

Карбиэл посмотрел на него — без особого выражения, просто посмотрел. Потом на Тарин, которая снова отошла к краю и смотрела вниз, на пространство под платформой, как будто оно было ей лично должно. Потом — на Балора. Тот стоял с тем же спокойным видом, что и час назад, как будто время для него текло немного иначе — медленнее, с другим давлением.

— Значит, — сказал Карбиэл, — нас четверо.

— Четверо, — подтвердил Балор.

— И мы команда.

— Похоже на то.

— Ты человек.

— Да.

Карбиэл помолчал. Потом:

— Твой народ едва не убил нашего капитана.

Балор дал этим словам осесть. Не потому что не знал, что ответить — потому что торопиться с ответом на такое было бы неуважительно. Даже если ответ готов.

— Один человек едва не убил вашего капитана, — сказал он наконец. — И капитана фей. И капитана вампиров. Одновременно. И при этом — сам погиб, защищая всех остальных. — Пауза. — Я понимаю, почему вы говорите «твой народ». Это первый рефлекс, когда что-то болит.

— Это не рефлекс, — сказала Тарин. Она не обернулась — говорила в сторону, вниз, туда, где под платформой плыло пространство. — Это факт. Мы не знали о вашем существовании. Не просили Сопряжения. А теперь Аэлина лежит в коме.

— Да, — сказал Балор.

— И что, всё? — Тарин наконец обернулась. В её голосе не было крика — но была та особая острота, которая острее крика. Как перо, а не кулак. — «Да» — и всё?

— Я не могу отменить то, что случилось, — сказал Балор. — Если бы мог — отменил бы. Потому что это несправедливо. — Он смотрел на неё ровно, без защитной позиции. — Но я не отменю. Поэтому говорю «да» — потому что это правда, и отрицать её было бы хуже.

Тарин смотрела на него. Несколько секунд.

— Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала? — спросила она наконец. Уже чуть тише.

— Ничего, — сказал Балор. — Я просто говорю правду. Что с ней делать — ваш выбор.

Карбиэл всё это время стоял чуть в стороне, скрестив руки. Он был высоким — для эльфа особенно, почти на голову выше Балора — с тем телосложением, что бывает у тех, кто тренируется не потому что надо, а потому что не может иначе. Плечи широкие, руки длинные. Короткие жёлтые волосы торчали во все стороны — не стилизованно, а просто потому что он явно не думал о них достаточно. Зелёные глаза — яркие, как молодая листва в самом начале лета, когда она ещё почти прозрачная, — смотрели с той прямотой, от которой становится немного неуютно, потому что непонятно, что за ней стоит.

— Слушай, — сказал он Балору. — Ты, может, и не виноват лично. Услышал. Но у меня отдельный вопрос.

— Задавай.

— Что ты умеешь?

Балор чуть наклонил голову.

— В каком смысле?

— В прямом. — Карбиэл говорил без агрессии, просто резко — это, видимо, был его обычный режим. — Что ты можешь делать в поле. В бою. Когда что-то пошло не так. Потому что нам, судя по всему, придётся работать вместе, и я хочу знать, что стоит рядом со мной, прежде чем это стало важным.

— Честный вопрос, — сказал Балор.

— Я честный существо, — сказал Карбиэл. — Эльф. Неважно.

— Умею работать с эфиром — базово, не боевой уровень. Немного целительство, — начал Балор. — Умею анализировать ситуацию быстро. Умею разговаривать — с людьми и, похоже, с не-людьми тоже, хотя это пока проверяется. — Небольшая пауза. — Не лучший боец в этой группе. Вероятно, худший. Это я понимаю.

— Это ты правда понимаешь? — спросила Тарин. Скептически.

— Да. Поэтому я не буду лезть туда, где мешаю, и буду делать то, что делаю лучше.

— А что ты делаешь лучше?

— Пока не знаю, — сказал Балор. — Выяснится.

Пауза.

— Это самый честный ответ за сегодня, — сказал Илитрий. Он стоял чуть в стороне от всего этого разговора, перебирал пальцами по струнам совсем тихо — не мелодию, просто движение, как другие теребят одежду, когда думают. — Слушайте, я понимаю, что у всех есть причины. Реально. Но мы стоим на одной платформе и куда-то вместе идём. Поэтому либо мы разбираемся прямо сейчас, либо тащим это с собой. Я — за разобраться. Просто говорю.

Тарин посмотрела на него.

— Тебя это вообще касается?

— Меня? — Илитрий чуть поднял брови. — Каэларн тоже был там. Тоже еле выжил. Так что да, касается. Просто я не думаю, что Балор виноват. И адрес претензии немного не тот.

— Велики ли ваши потери, — сказала Тарин. Без иронии — просто констатация. Сухая.

— Не считаем потери по расам, — сказал Илитрий. — Это неудобная игра. У неё нет победителей, только проигравшие.

Тарин смотрела на него несколько секунд. Потом:

— Ты философ?

— Нет, — сказал Илитрий. — Я просто не хочу всё утро выяснять, кому хуже. Мне это скучно. Правда скучно.

— Скучно, — повторила Тарин. Тон был такой, что сложно было понять: она оскорбилась или оценила честность.

Балор не участвовал в этом обмене. Стоял, слушал, ждал. Мог парировать каждое из этих утверждений — они были спорными, некоторые откровенно несправедливыми. Но сейчас это было бы не про истину. Это было бы про победу в споре. А победа в споре с людьми, с которыми предстоит работать, — это самое быстрое начало конца команды.

— Послушайте, — сказал он, когда пауза стала достаточно длинной. — Я не прошу доверять мне. Доверие зарабатывается — долго, делами, а не словами. Я прошу одного: дать шанс. Не мне как человеку — мне как тому, кто здесь. Если через время окажется, что я не оправдываю — тогда разговор. Но сейчас — просто шанс.

Тишина.

Тарин смотрела на него. Долго. Потом перевела взгляд куда-то мимо — на горизонт, на один из четырёх горизонтов, что были видны отсюда одновременно.

— Ладно, — сказала она.

Не «я согласна». Не «ты прав». Просто «ладно». Временное перемирие. Пауза в деле, которое ещё не закончено.

Карбиэл смотрел на Балора ещё секунду. Потом отвёл взгляд — туда, куда смотрела Тарин. Потом, медленно, как будто сам себя удивив:

— Ты крылья когда складываешь, становишься ниже.

Тарин обернулась.

— Что?

— Крылья, — Карбиэл кивнул на них — ярко-алые, сложенные, с золотыми прожилками вдоль каждого пера. — Когда раскрыты — ты выше меня. Сложены — нет. Сантиметров на пять, наверное.

— К чему ты это? — спросила Тарин. С подозрением — таким профессиональным, автоматическим.

— Ни к чему, — сказал Карбиэл. — Просто заметил.

— Зачем?

— Я всегда замечаю.

— Зачем замечать такое?

— Зачем не замечать? — спросил Карбиэл. Не риторически. По-настоящему.

Тарин смотрела на него.

— У эльфов всегда есть скрытый смысл, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Все так говорят.

— Все говорят много чего, — сказал Карбиэл. — Большую часть — неправильно. — Пауза. — В этот раз — просто заметил. Крылья интересно устроены. У нас нет крыльев.

— Я знаю, что у вас нет крыльев, — сказала Тарин.

— Я не говорю, что это плохо. — Карбиэл чуть наклонил голову — жест, который у него, судя по всему, означал что-то вроде «думаю». — Мы в детстве завидовали феям. Что они летают.

— Вы завидовали? — Тарин не скрыла удивления. Не скрытого, а искреннего.

— Я завидовал. Не знаю, как у других. — Карбиэл пожал плечом. — Эльфийские дети завидуют многому. Это быстро проходит.

— Почему быстро?

— Потому что нас учат, что зависть — это неуважение к своей природе, — сказал он. — И в целом это правда. Просто в детстве ещё не очень понимаешь.

Тарин молчала секунду. Это был неожиданный поворот разговора. Она его не ожидала и, судя по лицу, не знала, как с ним обращаться.

— Ты высокий для эльфа, — сказала она наконец.

— Ты высокая для феи.

— Это что — комплимент?

— Это наблюдение.

— Тогда и моё — наблюдение.

— Принято, — сказал Карбиэл.

Балор смотрел на них. Потом посмотрел на Илитрия. Тот смотрел в ту же сторону с выражением человека, который наблюдает за чем-то интересным и не хочет спугнуть.

— Они сейчас дерутся или знакомятся? — тихо спросил Илитрий, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Похоже, оба сразу, — так же тихо ответил Балор.

— Хороший старт, — сказал Илитрий. И взял аккорд чуть громче — случайно или нет, непонятно.

Тарин и Карбиэл одновременно посмотрели в его сторону.

— Что? — сказал Илитрий.

— Ты постоянно играешь, — сказала Тарин.

— Это нормально, — сказал Илитрий. — Я всегда играю. Привыкните.

— А если мешает?

— Тогда скажите. Я остановлюсь. Пока не говорите — играю.

— Это же элементарная вежливость — сначала спросить, — сказал Карбиэл.

— Или элементарная вежливость — не молчать, если что-то мешает, — возразил Илитрий. — Зависит от культуры. — Он посмотрел на Карбиэла. — У вас принято спрашивать заранее?

— Иногда.

— У нас принято говорить напрямую. — Илитрий пожал плечом. — Вот и первое культурное различие. Теперь знаем.

Карбиэл смотрел на него. Потом — медленно, будто против воли:

— Логично.

— Я знаю, — сказал Илитрий. Совершенно без самодовольства.

Балор снова едва улыбнулся — той самой почти незаметной улыбкой.

Какое-то время они просто существовали на одной платформе. Не в тишине — Илитрий не давал тишине слишком укорениться, — но и без активного разговора. Тарин смотрела то вниз, то в сторону. Карбиэл ходил по платформе — туда-обратно, три шага в одну сторону, три в другую, как делают люди, которым нужно движение, чтобы думать. Балор стоял у одного из краёв и смотрел на горизонт с тёмной стороны — на башни вампиров, едва видимые вдали.

— Там красиво, — сказал он.

— Что? — Карбиэл остановился.

— Башни. — Балор кивнул. — Я раньше никогда не видел. Только на изображениях.

— Изображения не передают, — сказал Илитрий. — Там ночью весь город светится изнутри. Вот это — красиво.

— Камень светится?

— Особый камень. Поглощает свет за день, отдаёт ночью. Медленно. — Илитрий говорил с той особой теплотой, что бывает у людей, когда они говорят о доме. — У нас на улицах всегда что-то горит — фонари, крылья горгулий, хрусталь на стенах. Тёмной ночи в Нокстероне не бывает.

— Горгулий? — спросил Балор.

— Маленькие. Летают. Мурлычут. Сидят на карнизах и смотрят на тебя. — Илитрий усмехнулся. — Некоторые туристы пугаются. Зря.

— У нас тоже есть своя ночная жизнь, — сказал Карбиэл. Неожиданно — до этого он молчал. — В Элариэне ночью руны светятся. По всему Великому Древу. Это видно за несколько километров.

— Великое Древо — это которое огромное? — спросил Илитрий.

— Огромное, — подтвердил Карбиэл без иронии. — Крона — несколько километров. С орбиты видно.

— Я хотел бы посмотреть, — сказал Балор.

Карбиэл посмотрел на него. Что-то в этом желании — искреннем, без подтекста — его чуть сдвинуло. Маленькое движение, которое почти незаметно.

— Посмотришь, — сказал он. Не «если» — просто.

Тарин всё это время молчала. Слушала — она слушала, даже когда казалось, что нет.

— У нас Большой Сад, — сказала она. Неожиданно, без предисловия. — Не одно дерево — целый мир из садов. Там эфир другой. Плотнее. Светлее. — Пауза. — Аэлина говорила, что это потому что мы его растили тысячи лет. Что он помнит каждое прикосновение.

Тишина. Другая, чем раньше.

— Он помнит? — спросил Балор. Осторожно — как спрашивают о вещах, которые могут быть болезненными.

— Так говорят. — Тарин чуть помолчала. — Я не знаю, правда ли это. Но хочу верить, что правда.

Никто ничего не добавил. Это было правильно.

Карбиэл снова начал ходить — три шага туда, три обратно — но теперь чуть медленнее. Илитрий перебирал струны — тихо, почти неслышно, что-то медленное и без дисторшена, совсем не похожее на его обычный стиль.

— Слушайте, — сказал Карбиэл, остановившись. — У меня вопрос. Важный.

— Задавай, — сказал Балор.

— Что мы вообще делаем дальше?

Пауза.

— В смысле? — спросил Илитрий.

— В прямом. — Карбиэл посмотрел на каждого по очереди. — Нам сказали: вы команда. Вы должны помогать жителям всех миров. У вас финансирование. — Он развёл руками. — И всё. Просто ушли. — Пауза. — Как это — помогать? Мы просто летим куда-то и смотрим, не нужна ли кому помощь? Это план?

Молчание.

Балор думал. Илитрий перестал перебирать струны. Тарин смотрела на Карбиэла с тем выражением, которое бывает, когда кто-то другой вслух говорит именно то, о чём ты сам думал, но не собирался говорить первой.

— Хороший вопрос, — сказал Балор.

— Это очевидный вопрос, — сказал Карбиэл. — Который почему-то никто не задал раньше.

— Раньше было чем заняться, — сказал Илитрий. — Знакомились. Немного ругались.

— Мы не ругались, — сказала Тарин.

— Вы почти подрались, — сказал Илитрий.

— Это было выяснение позиций.

— Это выглядело как почти подрались.

Тарин открыла рот. Карбиэл посмотрел в сторону с видом человека, который предпочитает не комментировать некоторые вещи.

— Ладно, — сказала Тарин. — Пусть. Вопрос всё равно правильный. Что конкретно мы делаем?

— Конкретно — пока ничего, — сказал Балор. — Нам не дали конкретной задачи.

— Это плохо.

— Или хорошо. — Балор чуть наклонил голову. — Если бы дали конкретную задачу — мы бы её выполнили и разошлись. Группа из четырёх рас сделала одно дело. Ну и что. А так — мы сами решаем. Это значит, что результат будет наш. Не чей-то ещё.

— Красиво звучит, — сказал Карбиэл. — Но это не отвечает на вопрос.

— Отвечает, — сказал Балор. — Просто не так конкретно, как хочется.

— Тогда конкретнее.

— Конкретнее — это ты умеешь делать сам, — сказал Балор. — Ты, по-моему, именно такой человек. Существо. Которое когда понимает направление — сам разбирается с конкретикой.

Карбиэл смотрел на него. Долго.

— Откуда ты это знаешь?

— Не знаю, — сказал Балор. — Предположил. Могу ошибаться.

Карбиэл помолчал. Потом — нехотя, но:

— Не ошибаешься.

— Я предлагаю просто полететь, — сказал Илитрий. Он уже стоял иначе — не расслабленно, а с тем особым нетерпением, что бывает перед началом. — Не придумывать план. Просто полететь и посмотреть, что есть. После Сопряжения везде что-то не так — где-то инфраструктура сломана, где-то люди не понимают, с кем теперь живут рядом, где-то просто нужны руки. Или крылья. Или умение разговаривать. — Он пожал плечом. — Мы найдём, что делать.

— Это не план, — сказала Тарин.

— Это лучше плана. Это направление.

— Чем направление лучше плана?

— План — это когда знаешь, что будет. Направление — когда знаешь, куда идти, но не знаешь что встретишь. — Илитрий посмотрел на неё. — Мы все знаем, что встречаем неизвестное. Тогда лучше иметь направление, чем план, который рассыплется при первом же сюрпризе.

Тарин смотрела на него. Потом — на остальных.

— Карбиэл?

— Звучит как что-то, что предложил бы я, — сказал Карбиэл. Это не было похвалой. Но было чем-то близким к принятию.

— Балор?

— Разумно, — сказал Балор. — После Сопряжения миры перемешались быстро. Люди, у которых теперь соседи — эльфы. Феи, которых боятся. Вампиры, которых не понимают. Это реальные проблемы. Реальные существа, которым нужна помощь. Мы можем это делать.

— Мы всадники добра, — сказал Карбиэл. Саркастически. Но не зло.

— Мы четыре существа с разными способностями, — сказал Балор. — Этого уже достаточно для начала.

Тарин посмотрела на него. Потом в ту сторону, куда смотрел Илитрий — туда, где за линией горизонта было видно скопление: переплетённые миры, переходы, что-то большое и живое и непростое.

— Ладно, — сказала она. Третий раз за день говорила «ладно» — и каждый раз в нём было немного больше. Сейчас — уже почти настоящее согласие. — Летим.

— Куда? — спросил Карбиэл.

— Туда. — Илитрий кивнул на горизонт. — Там что-то есть.

— Что именно?

— Не знаю. Чувствую. — Он взял аккорд — быстрый, как отправная точка. — Разберёмся на месте.

Карбиэл смотрел туда секунду. Потом одним движением расправил плечи — жест готовности, который у него, судя по всему, заменял всё остальное.

Тарин расправила крылья. Медленно, полностью — ярко-алые, с золотыми прожилками, размах почти два с половиной метра. Ветер поднял кончики перьев. Она оторвалась от платформы — невысоко, на метр — и зависла там, глядя вниз на остальных.

— Вы идёте или нет?

Балор поднял свой небольшой мешок. Закинул на плечо. Посмотрел вверх на Тарин — спокойно, как смотрят на что-то, что уже решено.

— Идём.

Карбиэл прыгнул — буквально прыгнул с платформы, эфир под ногами сжался и дал толчок, он взлетел без разгона, резко, как делают существа, у которых сила берётся не из разгона, а из воли. Повис рядом с Тарин. Та посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Ни тот, ни другой ничего не сказали.

Илитрий взял последний аккорд — широкий, громкий, с дисторшеном, который слышало, наверное, всё пространство вокруг — и поднялся. Медленно, с ленцой, как поднимается тот, кто не спешит, потому что знает, что успеет.

И они полетели.

Четверо. Без торжества. Без музыки — хотя Илитрий насвистывал что-то на ходу. Без слов о том, что это начало чего-то важного.

Просто — полетели.

— — —

За пределами всего этого не было ничего.

Это неточное описание. Слово «ничего» подразумевает отсутствие чего-то. А отсутствие — это уже отношение к существованию. Здесь не было даже отсутствия.

Здесь была Предшествующая Пустота.

То, что было до первого слова Высшего. До первой мысли, ставшей формой. До первого касания эфира реальности. Не тьма — тьма это состояние, а состояний здесь не было. Не тишина — тишина это отсутствие звука, а концепция звука сюда не добралась. Не холод, не бездна, не бесконечность — все эти слова рождены в мирах, где вещи имеют отношения друг к другу. Здесь ничто ни к чему не имело отношения.

Если бы разум оказался здесь — он бы растворился. Не от ужаса. Просто потому что разум — это система связей. А связей здесь не было. Не было «до» и «после», «больше» и «меньше», «я» и «не-я». Было что-то, для чего в языках мультивселенной не существует слова, потому что слова возникают там, где есть различия. А различий не было.

И всё же — что-то здесь было.

Не существо. Не форма. Не присутствие в том смысле, в каком присутствие измеримо. Скорее — принцип, решивший на мгновение стать наблюдаемым. Как если бы закон природы вдруг повернулся и посмотрел на мир, для которого был создан.

Если бы можно было — одним краем чего-то похожего на восприятие — коснуться того, что здесь находилось, первым пришло бы не видение, не звук. Пришло бы тепло.

Не то тепло, что греет в холод. Другое.

Тепло, которое бывает внутри тела, когда тело уже начало проигрывать что-то невидимое, но снаружи ещё ничего не заметно. Тепло, которое бывает у воды за несколько часов до того, как она начнёт портиться — когда запах ещё есть, а вкус ещё нет. Тепло зреющего — не в смысле созревания плода, а в смысле того незаметного процесса, который нельзя остановить, как только он начался. Процесса, у которого нет имени, пока не становится поздно давать имена.

Тепло, которое никогда не бывает в одиночестве.

За ним всегда что-то идёт.

Оно смотрело — если «смотреть» применимо к тому, у чего нет глаз и нет направления взгляда, у чего нет «здесь» и «там» — туда, где в мультивселенной четыре маленькие точки начали движение. Четыре существа. Четыре расы. Одно общее направление — пока ещё неловкое, пока ещё с трением и непониманием, но уже направление.

Такие маленькие. Такие уверенные в том, что начинают что-то важное.

Они и начинали что-то важное. Оно это видело ясно — яснее, чем они сами.

Просто «важное» — это слово, которое бывает разным. Иногда важное для тех, кто делает. Иногда важное для кого-то ещё. Иногда — для обоих, но по совершенно разным причинам.

Если бы у этого принципа было лицо — на нём была бы улыбка. Не злобная. Не добрая. Просто улыбка — та, что бывает у человека, который знает финал истории и поэтому с интересом наблюдает за началом. Финал не радует его и не огорчает. Он просто есть — неизбежный, как всё, что идёт за теплом.

Четыре точки летели вперёд.

Оно смотрело.

И где-то — в миллиардах световых лет от них, в самом незначительном уголке самого маленького из переплетённых миров — что-то начало меняться. Медленно. Едва заметно. Как меняется воздух в закрытом помещении — сначала ничего, потом немного тяжелее, потом понимаешь что дышишь по-другому, а потом уже поздно открывать окно.

Никто этого не заметил.

Пока.