Между звёздами

«Нейтраль» не был красивым кораблём.

То есть, он был красивым — но не так, как бывают красивы военные корветы с их агрессивными обводами или пассажирские лайнеры с широкими панорамными секциями. Он был красив по-другому: как красива хорошо сделанная вещь, в которой нет ничего лишнего и всё, что есть — на своём месте.

Снаружи «Нейтраль» выглядел так, будто кто-то взял длинный корпус грузового транспортника — широкий, приземистый, с характерным уступом в средней части — и несколько лет методично делал с ним всё, что хотел. Основной корпус был около двухсот метров в длину. Не огромный по меркам флота, но достаточный — достаточный, чтобы внутри поместилось всё, что команде было нужно, и ещё осталось место для того, о чём они ещё не думали. Высота — метров тридцать в самой широкой части, с характерным горбом в середине, где располагалась биотерраса: куполообразная конструкция из прозрачного многослойного материала, которая в темноте космоса светилась мягким зеленоватым цветом — там всегда горел свет для растений.

Корпус был покрашен в тёмно-серый — не военный серый, не парадный, а тот практичный серый, который не привлекает внимания и хорошо переносит перекраску. Это было важно: «Нейтраль» умел менять внешность. Не мгновенно и не радикально — но достаточно, чтобы в порту выглядеть как грузовик, в другом месте — как исследовательский зонд, в третьем — как частная яхта, если добавить несколько декоративных панелей, которые Карбиэл хранил в отдельном отсеке и ставил с видимым неудовольствием, потому что они нарушали, по его словам, «чистоту формы».

Двигательная секция находилась в хвостовой части — четыре основных маршевых двигателя и восемь маневровых, расположенных попарно по периметру. В рабочем режиме они давали голубоватое свечение, которое в атмосфере выглядело как обычный выхлоп, а в открытом космосе превращалось в тонкие синие нити, тянущиеся за кораблём. Это было по-своему красиво, и Илитрий несколько раз выходил на смотровую площадку специально, чтобы это видеть.

По обе стороны корпуса располагались складные секции — в сложенном виде они прилегали к корпусу и почти не выделялись, в раскрытом создавали что-то вроде широких крыльев с грузовыми платформами. На правом крыле держался небольшой разведывательный бот — двухместный, юркий, с отдельной системой маскировки. На левом — крепления для дополнительных контейнеров, которые брали, когда планировалось везти что-то объёмное.

Нос у «Нейтраля» был широким и чуть скошенным вниз — так, что из кабины пилота вид был хороший во всех направлениях. На носу стояли три пары сенсоров: навигационные, разведывательные и медицинские — последние умели с расстояния нескольких километров определить основные биологические показатели существа, что было полезно в самых разных ситуациях.

Под корпусом располагались посадочные опоры — шесть пар, убирающиеся. Когда корабль садился, они раскладывались и давали ему устойчивость на любой поверхности, включая неровный грунт. Рядом с основным шлюзом — внешняя панель управления, защищённая от атмосферных воздействий, с кодовым замком и биометрическим считывателем.

Снаружи на корпусе было несколько нестандартных деталей. На корме, над двигательной секцией — маленькая антенна в форме буквы Y, которую Илитрий приварил сам и которая ничего не делала, просто ему понравилась её форма. Рядом с левым шлюзом, на высоте роста человека — царапина длиной сантиметров двадцать, след от инцидента в одном из портов, который все помнили, но никто не обсуждал. На прозрачном куполе биотеррасы — несколько конденсатных разводов с внешней стороны, которые давали куполу вид немного мутного, старого стекла. Карбиэл порывался их отчистить. Тарин сказала, что пусть будут — они придают кораблю характер. Карбиэл сказал, что это не характер, а грязь. Тарин сказала, что иногда это одно и то же. Карбиэл промолчал.

Внутри «Нейтраль» был другим.

Это первое, что замечал любой, кто заходил на борт впервые: снаружи — рабочий корабль. Внутри — что-то живое. Не роскошное, не парадное, но живое: со следами людей, которые здесь живут. Со стопкой книг в проходе, потому что Тарин читает везде и оставляет где попало. С кружкой, которую кто-то забыл на краю технического отсека. С гитарными аккордами, которые иногда доносятся из-за переборок в самое неожиданное время.

Планировка корабля была нелинейной — это значило, что от главного коридора расходились ответвления, и каждое вело куда-то своё. Это сбивало с толку новых людей, но члены команды давно перестали думать о маршрутах: они просто шли, и оказывались там, куда шли.

Кабина пилота была в носовой части, на два уровня выше основного коридора.

Туда вела лестница — не трап, именно лестница, с перилами, по которым Карбиэл иногда съезжал вниз на ладонях. Лестница была немного крутой, и Балор однажды чуть не упал, поднимаясь с кружкой чая, и после этого поставил специальный подстаканник на верхней ступеньке. Подстаканник прижился.

Сама кабина была просторной по меркам корабля: четыре места, два основных пилотных и два навигационных. Основное кресло пилота занимала обычно Тарин — она лучше всех ориентировалась в пространстве, и это её устраивало, хотя она никогда не называла себя пилотом. Карбиэл садился туда, когда Тарин была занята чем-то другим, и летел немного агрессивнее, чем надо было, но прилично. Балор мог управлять кораблём в нештатных ситуациях — методично, без изящества, зато без ошибок. Илитрий садился в пилотское кресло только один раз, и этого хватило.

Обзорные панели в кабине занимали почти всю переднюю стену. Это был не экран — именно панели, прозрачные, с наложенными на них данными навигации и систем корабля. Когда был открытый космос, он был виден полностью — весь, без рамки, без ощущения иллюминатора. Просто космос. В таких ситуациях Балор иногда приходил в кабину не потому, что нужно было что-то делать, а просто — смотреть. Он не говорил об этом. Все знали.

На приборной доске, рядом с навигационным блоком — маленькая фигурка из глины. Её слепил кто-то из мальчиков на Серре и вложил в карман Балора при прощании. Балор нашёл её, когда вернулся на корабль, и поставил на приборную доску. Там она и стояла.

Личные каюты располагались в средней части корабля, на одной палубе.

Их было четыре, и каждая была одинакового размера — но одинакового только по размеру.

Каюта Балора была такой, какой её сделала бы кто-то, кто ценит порядок и при этом читает слишком много. Книги — реальные, бумажные, которые он собирал во время остановок — стояли на полке в строгом порядке. Стол всегда чистый, если не считать одного текущего листа с заметками. Кровать застелена. На стене — ничего, кроме одной карты с отмеченными точками: места, где они были. Карта постепенно заполнялась.

Каюта Карбиэла была другой. Не грязной — Карбиэл не жил в грязи. Но насыщенной. На стенах — схемы, зарисовки, несколько кусков чужих карт, которые он вырезал и прикрепил, потому что они казались ему интересными. На полу — спортивное снаряжение, часть которого использовалась регулярно, часть — нет, но убирать было лень. На столе — несколько незаконченных конструкций из каких-то деталей: он любил разбирать вещи и смотреть, как они работают. Собирать обратно любил меньше.

Каюта Тарин была минималистичной — почти пустой на первый взгляд. Но если смотреть внимательно: стопки книг в каждом углу, каждая с закладкой на разной странице. Маленькое зеркало над раковиной, на раме которого несколько засохших цветков — она собирала их на планетах, которые им нравились. Крылья она убирала только в каюте — снаружи они были сложены и почти незаметны, но здесь могла расправить, когда хотела. Потолок в её каюте был немного поцарапан в одном углу, и все знали почему, и никто не говорил об этом.

Каюта Илитрия звучала.

Не в смысле, что там было шумно — просто она звучала. Несколько инструментов помимо гитары: что-то перкуссионное, что-то струнное, что-то такое, у чего не было общепринятого названия. На стенах — постеры. Много постеров — с концертов, которых он никогда не посещал, потому что они были с других планет, но ему нравились образы. Пол был в порядке. Стол завален бумагами с нотами — он записывал всё, что придумывал, потому что иначе забывал. Кровать была застелена с той степенью тщательности, которая означала «я знаю, что надо застилать, и я застелил, но не сегодня».

Кухня располагалась в центре жилой зоны, и это было неслучайно.

В любом доме кухня — это место, куда все приходят. Не потому что там еда. Потому что там обычно кто-то есть. «Нейтраль» не был исключением.

Оборудование на кухне было серьёзным: Балор настоял на этом ещё в самом начале, и никто не возражал, потому что никто не хотел есть регенерированный паёк дольше, чем было необходимо. Профессиональные поверхности для готовки, хорошая вентиляция, достаточно места, чтобы двое могли работать одновременно, не мешая друг другу. Холодильная секция была большой — с расчётом на долгие перелёты. Запасы специй, которые Балор собирал на каждой планете, занимали целую полку и были подписаны мелким аккуратным почерком.

Готовили по очереди Балор и Карбиэл. Это было установлено давно и без обсуждений — просто так сложилось. Балор готовил хорошо и методично: он читал рецепт, следовал ему, получал результат. Карбиэл готовил хорошо и непредсказуемо: он смотрел на то, что есть, и делал что-то, что иногда оказывалось лучшим, что они ели за месяц, а иногда — чем-то, о чём потом долго не вспоминали. Тарин и Илитрий мыли посуду. Это тоже было установлено давно, и Тарин один раз попробовала возразить, что мытьё посуды — это не её призвание. Балор спросил, какое у неё призвание. Она ответила, что в данный момент — воевать и читать. Балор сказал, что на корабле войны нет, а читать можно и с мокрыми руками. После этого она мыла посуду без возражений.

Лаунж-зона примыкала к кухне, и между ними не было двери — только широкий проём.

Это было самое большое общее помещение на корабле. Несколько диванов — разных, потому что они появлялись на борту в разное время и с разных планет, и никто не следил за единством стиля. Столик. Полка с настольными играми, большинство из которых были куплены из интереса и сыграны один-два раза, кроме одной карточной игры, которую они знали все четверо и в которую иногда играли по вечерам — обычно, когда в космосе нечего делать, а спать ещё не хотелось.

В одном конце зоны была большая панель для просмотра. Не «экран» — именно панель: она занимала полстены и давала качество, которое в небольшом пространстве создавало почти кинотеатральный эффект. Они собирались там редко, но когда собирались — это было событием. Обычно Илитрий что-то предлагал, Тарин находила это скучным, они спорили минут пять, потом Балор выбирал что-то третье, и все смотрели это, и это оказывалось либо хорошим, либо достаточно плохим, чтобы было смешно.

На одном из диванов — том, который стоял ближе к иллюминатору — было чьё-то постоянное место. Никто его официально не занял, но все знали: этот угол с подушкой принадлежит Тарин, когда она читает. Если кто-то там оказывался случайно — она не говорила ничего. Просто смотрела. Через секунду человек вставал и шёл в другое место.

Тренировочный зал находился в хвостовой части, рядом с двигательным отсеком.

Это означало, что там всегда немного гудело — тихо, на низкой частоте, которую после нескольких дней перестаёшь замечать. Карбиэл говорил, что это даже помогает — создаёт фон. Балор говорил, что это просто шум. Тарин не говорила ничего, потому что тренировалась там регулярно и привыкла.

Зал был небольшим, но хорошо оснащённым: несколько тренажёров для силовой работы, маты на полу, стойка со снаряжением на стене. В одном углу — тренировочные манекены, несколько из которых имели следы, явно не предусмотренные производителем. В другом — растяжки и канаты под потолком.

Карбиэл проводил там много времени. Это было известно всем и никого не удивляло — он был тем человеком, которому физическая нагрузка была нужна так же, как другим нужен сон. Когда он не тренировался несколько дней, это было заметно: он становился резче, более импульсивным, чаще перебивал. Тарин один раз сказала ему об этом прямо. Он ответил: «Это ты о чём вообще?» Она сказала: «Иди потренируйся». Он пошёл. Вернулся через час в значительно лучшем настроении и ничего не прокомментировал.

Тарин тренировалась иначе: методично, с целями, с записями. У неё был блокнот — отдельный, только для тренировок — где она фиксировала, что делала, и что нужно улучшить. Карбиэл однажды нашёл этот блокнот и прочитал несколько страниц с видом человека, который столкнулся с чем-то принципиально чуждым его природе.

— Ты пишешь, сколько раз отжалась, — сказал он.

- И что?

— Зачем? Ты либо отжалась, либо нет.

- Прогресс нужно отслеживать.

— Ты чувствуешь прогресс или нет — без бумаги.

- Не всегда. Иногда кажется, что стоишь на месте, а потом смотришь на числа и видишь, что нет.

Карбиэл смотрел на блокнот ещё секунду. Потом:

— Мне нужен такой.

- Нет, не нужен.

— Почему?

- Потому что ты не будешь его вести дольше трёх дней.

— ...Дай мне чистый лист.

Она дала. Он заполнил его в тот же день. На четвёртый день листок оказался под одним из тренажёров и там и остался.

Биотерраса была любимым местом на корабле у всех четверых — по разным причинам, в разное время.

Это была конструкция под прозрачным куполом, в средней части корпуса, которая была, по сути, небольшим садом в открытом космосе. Не огромным — метров двадцать на тридцать — но настоящим: с почвой, с растениями, с системой полива и освещения, которая имитировала суточный цикл. Там росло что-то высокое у одной стены, что-то стелющееся по земле вдоль дорожки, несколько деревьев в кадках, которые были именно деревьями, а не кустами, и один угол, где Балор выращивал что-то из своих запасных семян, привезённых с разных планет.

Воздух там был другим. Это первое, что чувствуешь, когда заходишь: он влажный, живой, со смешанным запахом земли и зелёного. После металлического воздуха основного корабля — разительная разница. Несколько человек, которых они возили на борту в разное время, говорили, что это лучшее место на корабле. Команда была согласна, просто не говорила этого вслух.

Балор приходил туда утром. Он поливал, проверял, иногда пересаживал что-то. Это было его утренним ритуалом, таким же обязательным, как кружка чая. Никто с ним туда в это время не ходил — не потому что нельзя, а потому что все знали: это его час.

Тарин читала там в середине дня, когда освещение было ярче всего. Она находила место под одним из деревьев в кадке, садилась, открывала книгу, и на несколько часов переставала существовать для остального мира. Или делала вид, что переставала. Карбиэл один раз специально проверил: подошёл тихо и сказал вполголоса что-то. Она перевернула страницу. Он сказал громче. Она перевернула ещё одну. Он сказал очень громко и совсем рядом. Она, не поднимая взгляда от книги, сказала:

- Карбиэл, у тебя три секунды.

Он ушёл.

Карбиэл приходил на биотеррасу вечером, когда освещение переходило в закатный режим — красновато-оранжевый, тёплый. Он просто сидел. Это было удивительным для человека, который обычно не сидел просто так: он всегда что-то делал, двигался, думал вслух. Но там, вечером, он мог сидеть и молчать, и было видно, что ему это нужно.

Илитрий ходил туда ночью.

Не каждую ночь — но когда не спалось, что случалось часто, он шёл на биотеррасу и играл. Тихо — не ту музыку, которую играл для других. Что-то своё, что менялось каждый раз, что невозможно было записать, потому что оно было именно этого момента и никакого другого. Купол над ним был прозрачным, и если они летели через участок без плотных туманностей, были видны звёзды. Он играл для звёзд, потому что это звучало странно, если сказать вслух, и именно поэтому он никогда не говорил.

Шлюз для выхода в открытый космос располагался в нижней части корабля.

Там хранились скафандры — четыре основных и два резервных, разного размера и под разные условия. Скафандры были старыми в том смысле, что они уже много чего повидали, и новыми в том смысле, что Балор следил за их техническим состоянием так же тщательно, как за остальным критическим оборудованием. На каждом была пометка последней проверки.

Выходили не часто — в основном по делу: когда надо было починить что-то снаружи, когда надо было быстро добраться до чего-то на внешней поверхности, один раз — когда Карбиэл поспорил с Илитрием, что тот не сможет сыграть в скафандре. Илитрий смог. Это было неудобно, не очень музыкально, но технически — смог.

Однажды они остановились в открытом космосе просто так — без конкретной причины, просто потому что рядом была туманность, и вблизи она выглядела не так, как на любой карте. Все четверо вышли. Они висели там в скафандрах, в тишине — потому что в скафандрах тишина была настоящей, физической, без фонового гула корабля — и смотрели на туманность.

Карбиэл сказал:

— Это большое.

Это был его полный комментарий к происходящему.

Тарин сказала:

- Да.

Балор ничего не сказал. Он просто смотрел.

Илитрий сказал:

— Интересно, что это слышит? Если долго смотреть на что-то большое, оно начинает смотреть обратно. Или это только я такой?

Карбиэл помолчал.

— Только ты такой.

— Жаль.

Они висели там ещё минут двадцать. Потом вернулись на корабль.

Тот конкретный день начался, как начинались многие другие: с того, что Илитрий опоздал на завтрак.

Не потому что проспал — это было бы простительно. Он не проспал. Он просто решил, что ещё пять минут, и эти пять минут стали тридцатью, потому что за пять минут он успел взять гитару, а потом не мог остановиться.

Балор, Тарин и Карбиэл уже сидели за столом, когда он появился: с гитарой за спиной, с тем видом человека, которому жаль, что он опоздал, но не настолько, чтобы это изменило его поведение в будущем.

— Опять, - сказал Карбиэл.

- Пять минут, - сказал Илитрий, садясь.

— Это были тридцать минут.

- Пять из них точно были пятью.

— Математика у тебя особенная.

- Музыкальная.

Тарин не подняла взгляда от книги. Она читала за завтраком всегда, это было её неотъемлемым правом, которое никто не оспаривал после одного инцидента в первый месяц, когда Карбиэл сказал «это невежливо — читать за едой» и Тарин объяснила ему, почему он неправ. Объяснение было длинным, точным и таким, что Карбиэл даже не нашёл, что возразить.

Балор разложил завтрак ровно и без комментариев. Это была его очередь готовить, и он приготовил — что-то с яйцами и зеленью из биотеррасы, и хлеб, который он пёк сам два раза в неделю, потому что хлеб из запасов был нормальным, но хлеб из биотерраской зеленью был лучше.

Карбиэл взял кусок, откусил, кивнул с видом эксперта.

— Нормально.

— Спасибо, - сказал Балор.

— Вчера было лучше.

— Вчера было то же самое.

— Нет, что-то отличалось.

— Я добавил другую траву. Ты не мог почувствовать разницу.

— Мог.

— Не мог.

— Я чувствую вкус лучше, чем ты думаешь.

Тарин перевернула страницу.

- Вы каждую неделю обсуждаете один и тот же хлеб, - сказала она, не поднимая взгляда.

— Потому что это важный вопрос, - сказал Карбиэл.

- Нет, не важный.

— Ещё какой важный.

Илитрий налил себе кофе — он единственный из них пил кофе, остальные предпочитали чай, что само по себе было бесконечным поводом для небольших конфликтов по поводу того, что хранить в запасах.

— Я сегодня хочу остановиться, - сказал он.

— Мы летим, - сказал Балор.

— Я знаю. Я предлагаю остановиться.

— Куда ты хочешь остановиться?

— Вон туда. — Илитрий показал примерно в сторону правого борта. — Там было что-то красивое, когда я вставал ночью. Туманность какая-то.

— У нас маршрут.

— Маршрут мы сами составляли. Можем отклониться.

Балор посмотрел на него. Потом в сторону. Потом:

— На сколько?

— На пару часов.

— ...Хорошо.

Карбиэл посмотрел на Илитрия с одобрением.

— Ты всегда умеешь найти причину никуда не спешить.

- Это талант, - согласился Илитрий.

После завтрака корабль жил своей обычной жизнью.

Балор поднялся в кабину — проверить маршрут, посмотреть на данные систем. Там никого не было в это время, и он провёл там час: просто сидел и думал. Иногда он брал бумагу и что-то писал — не заметки, не планы, что-то другое, что он убирал в ящик стола и не показывал. Если его спрашивали, что это, он говорил «ничего важного» таким тоном, что больше не спрашивали.

Карбиэл ушёл в тренажёрный зал. Это тоже было предсказуемо — после завтрака, перед тем как заняться чем-то другим. Минут через двадцать из зала начало доноситься глухое периодическое: он работал с манекеном. Потом — тишина. Потом — металлический лязг, который означал, что он взялся за тренажёры.

Тарин переместилась с книгой на биотеррасу — туда, под своё дерево в кадке. Она дочитывала что-то объёмное уже третий день и была в том состоянии, когда ты одновременно хочешь дочитать побыстрее и не хочешь, чтобы это заканчивалось.

Илитрий остался на кухне ещё некоторое время — налил ещё кофе, достал какой-то потрёпанный блокнот с нотами и начал что-то дописывать. Потом понял, что дописать не получается, закрыл блокнот, взял гитару и пошёл в лаунж.

В лаунже он лёг на диван, положил гитару на живот и начал играть что-то очень тихое и без конкретной формы — просто перебирал аккорды, слушал, как они сочетаются. Из прозрачной части стены была видна часть туманности, к которой они медленно приближались. Он играл и смотрел на неё.

Карбиэл вышел из тренажёрного зала через полтора часа. Мокрый, в хорошем настроении — то есть в своём обычном настроении, просто выраженном чуть более открыто.

В лаунже он обнаружил Илитрия и упал рядом на диван.

— Что играешь?

- Не знаю ещё. Ищу.

— Ищешь что?

- Не знаю. Если бы знал — нашёл бы уже.

Карбиэл смотрел на него секунду.

— Ты всегда так делаешь? Просто начинаешь, не зная куда?

- Нет смысла знать заранее. Музыка не существует до того, как ты её сыграешь. Если знаешь заранее что получится — это уже не поиск, это воспроизведение.

— Но иногда воспроизведение тоже нужно.

- Нужно, - согласился Илитрий. — Когда хочешь сыграть то, что уже есть. А сейчас я хочу найти что-то новое.

Карбиэл лежал и смотрел в потолок. Потом сказал:

— На Серре, когда ты играл для тех детей... я видел. Маленький, лет десяти, сидел рядом и не шевелился полчаса.

- Кесс, - сказал Илитрий тихо.

— Ты помнишь его имя.

- Конечно. Он первый подошёл. Всегда помню, кто первый подходит.

Молчание. Хорошее — не потому что нечего говорить, а потому что говорить было необязательно.

— Я подумал, - сказал Карбиэл, — что мы, наверное, редко говорим о том, что на самом деле думаем. О таких вещах.

- О каких — о таких?

— Ну... что там было важным. Что осталось.

Илитрий продолжал играть — тихо, не меняя темпа.

- Я думаю об этом иначе, - сказал он. — Я не держу это в голове как мысль. Оно просто — есть. Иногда выходит в музыку, иногда нет. Но оно есть.

— Это у тебя так работает.

- У тебя по-другому?

— У меня по-другому. Я либо думаю — либо нет. Середины почти нет.

- Это неудобно, наверное.

— Иногда, - согласился Карбиэл. — Зато быстро.

Илитрий взял аккорд чуть иначе, чем предыдущие — что-то изменилось в нём, какой-то угол. Карбиэл услышал разницу, хотя не смог бы её описать.

- Нашёл, - сказал Илитрий тихо.

— Что нашёл?

- То, что искал. — Он сыграл ещё раз, развил чуть дальше. — Вот оно.

Карбиэл слушал. Потом сказал:

— Это про Серру?

- Немного. И немного — нет. — Илитрий улыбнулся, не поднимая взгляда от гитары. — Про всё сразу, наверное.

Балор пришёл на биотеррасу около полудня.

Тарин сидела под деревом, книга раскрыта, и при этом явно не читала — смотрела в сторону, в то пространство, которое люди смотрят, когда думают о чём-то.

— Не помешаю? - спросил Балор.

- Нет.

Он прошёл к своему углу с растениями, начал что-то проверять. Некоторое время они молчали — не неловко, а просто.

- Я думала об Аэлине, - сказала Тарин через несколько минут. Не объясняя, почему вдруг — просто сказала.

— Часто думаешь? - спросил Балор, не оборачиваясь.

- Не то чтобы часто. Но сегодня почему-то — да.

— И что думаешь?

- Что она бы нашла то, что мы делали на Серре, медленным. — Тарин помолчала. — Она всегда хотела быстро. Прийти, исправить, уйти. Я раньше тоже так думала.

— А сейчас?

- Сейчас думаю, что быстро — это иллюзия. Ты можешь быстро убрать симптом. Но то, что под симптомом, всегда занимает время.— Она закрыла книгу. — Аэлина умела делать так, что люди верили в быстрое. Это её дар. Мой дар другой.

— Какой? - спросил Балор. Не чтобы польстить — из настоящего интереса.

- Не знаю ещё. Всё ещё выясняю. — Она посмотрела на него. — Ты знаешь свой?

Балор подумал. По-настоящему подумал — не с ходу.

— Я умею слушать так, что люди начинают слышать сами себя. Мэлк мне однажды сказал это. Я тогда не понял, что он имел в виду. Потом — понял.

- Это хороший дар. — Тарин смотрела на него. — Редкий.

— Иногда трудный.

- Все редкие — трудные. Это как будто закон.

Балор кивнул. Это было правдой.

Они ещё немного помолчали. Потом Тарин открыла книгу снова.

- Иди, - сказала она. — Я всё равно думала вслух, не с тобой. Просто ты оказался рядом.

— Я понял, - сказал Балор.

- Хорошо.

Он вышел. Она читала. Растения пили свет.

К обеду они добрались до туманности.

Илитрий оказался прав — это было красиво. Не в смысле «красивые цвета на картинке», а в смысле того, что когда ты видишь это вживую, в реальном масштабе, у тебя на секунду исчезает ощущение собственного размера. Ты просто — маленький. И это нормально.

Тарин остановила корабль — плавно, аккуратно, как она всегда делала. Они вышли все четверо: по пояс в скафандрах, через нижний шлюз, зависли под корпусом «Нейтраля» и смотрели.

Карбиэл сказал:

— Большое.

- Ты уже это говорил, - сказала Тарин.

— Это снова большое.

- Туманности обычно большие, Карбиэл.

— Спасибо, я не знал.

- Ты знал, просто тебе нечего больше сказать.

— ...Это большое и красивое.

- Вот. Прогресс.

Балор смотрел на туманность молча. Он держал это в себе — то ощущение маленькости, о котором думал — и не хотел его сейчас нарушать словами. Это было одно из тех ощущений, которые легче держать, чем передать.

Илитрий висел рядом и смотрел вверх — в сторону центра туманности, где цвет был гуще. Потом сказал:

— Я слышу её.

Карбиэл посмотрел на него.

— Ты не можешь слышать туманность. В космосе нет звука.

- Я знаю. Но я всё равно слышу. — Он помолчал. — Не ушами. Как-то иначе.

— Это называется «придумываешь».

- Или называется «чувствуешь». Зависит от угла зрения.

— У тебя странный угол зрения.

- У меня музыкальный угол зрения.

— Это не отговорка, - сказал Карбиэл.

- Нет, не отговорка. Это просто — другой способ воспринимать. — Илитрий наконец перевёл взгляд на него. — Ты же тоже воспринимаешь иначе, чем другие. Только не музыкой — движением. Ты понимаешь пространство через то, как в нём можно двигаться.

Карбиэл помолчал.

— Это... да, наверное.

- Вот видишь. У каждого своё.

Тарин всё это время молчала — смотрела на туманность и слушала их. Потом сказала:

- Вы двое иногда удивляете меня.

— Хорошо удивляем или плохо? - спросил Илитрий.

- Просто удивляете. Не ожидаю от вас таких разговоров.

— Мы умные, - сказал Карбиэл.

- Я знаю. Это и удивляет.

Карбиэл посмотрел на неё.

— Это оскорбление или комплимент?

- Это наблюдение.

— ...Ты проводишь с Балором слишком много времени.

- Или он проводит слишком много времени со мной.

Балор, всё это время молчавший, тихо сказал:

— Я здесь.

— Мы знаем, - одновременно сказали трое.

Обедал Карбиэл — его очередь.

Он готовил быстро и шумно: брякал посудой, не потому что небрежно, а потому что иначе у него не получалось. Тарин сидела в проёме между кухней и лаунжем и читала — снова, или всё ещё, сложно было сказать. Балор помогал нарезать что-то, хотя Карбиэл не просил — просто встал рядом и начал, и Карбиэл не стал говорить «уйди, я сам».

Илитрий сидел на стуле у стены и делал то, что делал часто в такие моменты: смотрел на людей. Не пристально, не навязчиво — просто наблюдал. Иногда у него был такой взгляд, будто он что-то записывает внутри себя, хотя ручки в руках не было.

— Чего смотришь? - спросил Карбиэл, не оборачиваясь.

- Думаю.

— Про что?

- Про вас.

— Что про нас думаешь?

- Что вы все очень разные. — Илитрий помолчал. — И при этом очень... одинаковые. В каком-то важном смысле.

Балор остановился с ножом на секунду.

— Это как?

- Ну... Тарин читает постоянно, Карбиэл двигается постоянно, Балор думает постоянно, я играю постоянно. Всё разное. — Пауза. — Но все делают это с одинаковым... не знаю как назвать. С одинаковой степенью серьёзности. Никто из вас не делает что-то вполсилы.

Карбиэл помешал что-то в кастрюле.

— Это ты комплимент говоришь?

- Наблюдение.

— Ты говоришь «наблюдение» как Астар говорил «не комплимент».

- Наверное, я просто честный.

— Нет, ты просто вампир, которому нравится звучать загадочно.

Тарин перевернула страницу.

- Он прав, Илитрий. Ты звучишь загадочно намеренно.

— Предательство, - сказал Илитрий без особой обиды.

- Честность.

— Это тоже предательство, просто с другим названием.

Балор тихо сказал:

— Всё готово. Садитесь.

Они сели. Карбиэл поставил кастрюлю на стол и разложил по тарелкам — неравномерно, потому что делал на глаз, и всегда клал себе меньше, чем другим, что было замечено однажды Тарин.

- Ты всегда кладёшь себе меньше, - сказала она.

— Нет, не всегда.

- Всегда. Я считала.

— Ты считала сколько я себе накладываю?

- Несколько раз замечала. Это то же самое.

— Это не... — Карбиэл посмотрел в свою тарелку. Потом в тарелки остальных. — ...Это случайно.

- Три раза подряд случайно — это уже закономерность.

Карбиэл взял ложку и добавил себе из кастрюли. Молча.

Балор и Илитрий переглянулись. Не сказали ничего. Но переглянулись.

После обеда корабль снова разошёлся по своим маршрутам.

Балор вернулся в кабину. Тарин дочитала книгу — это случилось во второй половине дня, и она несколько минут сидела с закрытой книгой в руках, с тем видом, который бывает, когда история хорошо закончилась и надо привыкнуть, что это закончилось. Потом встала, поставила книгу на полку и взяла другую.

Карбиэл разобрал что-то из оборудования в техническом отсеке — не потому что было сломано, просто хотел посмотреть, как это работает изнутри. Это с ним случалось регулярно, и так же регулярно разобранное что-то потом лежало в отсеке несколько дней, прежде чем он собирал его обратно.

Илитрий спал.

Это было нестандартно для середины дня, но Илитрий спал тогда, когда хотел спать, и не спал тогда, когда не хотел. Его режим был отдельным явлением природы, которое остальные давно перестали пытаться объяснить.

К вечеру они все снова оказались в лаунже.

Это тоже было закономерностью: днём — каждый своё. Вечером — вместе. Не по сигналу, не по договорённости. Просто так получалось.

Карбиэл достал колоду карт.

— Играем?

- Мне надо дочитать главу, - сказала Тарин.

— Ты только что взяла новую книгу.

- Это другая глава.

— ...Дочитай. Мы подождём.

Тарин дочитала главу за двадцать минут. Потом сказала:

- Теперь ещё одну.

— Тарин.

- Шучу. Давайте карты.

Они сели за стол — все четверо. Карбиэл тасовал карты с тем видом человека, который к этому привычен. Балор разложил кружки с чаем — для всех, включая Илитрия, которому добавил кофе, потому что помнил.

— Правила те же? - спросил Илитрий.

— Те же, - подтвердил Карбиэл.

- Тогда я выиграю.

— Ты так говоришь каждый раз.

- И каждый раз... - Илитрий остановился. — Ну, иногда я выигрываю.

— Редко.

- Зато запоминается.

Они играли час. Балор выиграл первую партию — молча, методично, не гоняясь за красивыми комбинациями, просто делая правильные ходы в правильный момент. Тарин выиграла вторую — она играла в карты так же, как читала: внимательно, с хорошей памятью на то, что уже было. Карбиэл выиграл третью — не потому что играл лучше других, а потому что блефовал убедительнее, и потому что когда надо было рискнуть, рисковал без колебаний.

Илитрий не выиграл ни одной. Но несколько раз создавал ситуации, которые были настолько нестандартными, что остальные секунду просто смотрели на его карты, не понимая, что происходит. Это тоже было чем-то.

— Почему ты всегда ходишь так странно? - спросил Карбиэл после одной такой ситуации.

- Интересно же.

— Ты проигрываешь.

- Зато интересно. — Илитрий пожал плечом. — Если я буду ходить правильно, это будет скучно. А так — хотя бы смотреть есть на что.

— Смотреть на что? Ты только что потерял три карты из-за одного хода.

- Зато какой ход.

Карбиэл посмотрел на Балора. Балор посмотрел на Тарин. Тарин смотрела в свои карты с видом человека, который старается не улыбаться.

Ночью корабль успокаивался.

Не замирал — он никогда не замирал полностью, в нём всегда что-то тихо гудело, работало, дышало. Но становился другим. Свет в коридорах переходил в приглушённый. Кухня пустела. Лаунж пустел.

Балор засыпал первым из всех — это было неожиданной чертой для человека, который казался способным думать бесконечно. Но он говорил, что сон — это не выключение, это другой вид работы, и надо к нему относиться серьёзно. Он относился серьёзно.

Тарин засыпала второй. Перед сном она раскрывала крылья — здесь, в каюте, где никто не видел. Просто так, не для полёта. Просто потому что это было её настоящее состояние, и перед сном хотелось быть настоящей.

Карбиэл засыпал третьим — после того, как делал что-то физическое в последний раз: отжимания, растяжку, что-то ещё. Это помогало телу понять, что день закончился. Без этого он лежал и не мог отключиться.

Илитрий не засыпал долго.

Иногда он лежал и слушал тишину корабля — тот тихий гул, который другие не замечали, но он слышал как музыку. Иногда шёл на биотеррасу и играл для звёзд. Иногда просто ходил по коридорам в темноте, потому что вампирское зрение работало одинаково хорошо в любом освещении, и темнота была для него просто другим видом света.

Однажды ночью он вышел в коридор и обнаружил там Балора.

Балор стоял у иллюминатора и смотрел наружу. В пижаме — это было неожиданно, потому что Балор всегда выглядел определённым образом, а в пижаме был просто человеком, стоящим у окна ночью.

— Не спишь? - спросил Илитрий тихо.

— Думал, - сказал Балор. — Ты?

- Обычное дело. — Илитрий встал рядом, посмотрел в иллюминатор. — О чём думаешь?

— О том, что мы делаем. Вообще. В целом. — Балор помолчал. — Иногда думаю, что мы движемся очень медленно. Что за то время, что мы провели на Серре, где-то ещё что-то происходило, и мы об этом не знаем, и не можем успеть везде.

- Никто не может успеть везде.

— Я знаю. Просто думаю об этом.

- Это нормально — думать об этом. Это значит, что тебе не всё равно. — Илитрий смотрел в иллюминатор. — Но думать всё время тоже нельзя. Иначе не остаётся места ни для чего другого.

— Ты поэтому играешь?

- Частично. — Он помолчал. — Ещё потому что иначе не умею.

Балор посмотрел на него.

— Ты умеешь многое другое.

- Умею. Но музыка — это не то, что я умею. Это то, что я есть. Это разница.

Балор думал об этом секунду.

— Мэлк говорил мне однажды похожее. Про слушание. Что это не навык, который я приобрёл — что это то, как я устроен.

- Он прав. — Илитрий посмотрел на него. — Ты слышишь людей так, как я слышу музыку. С той же... плотностью.

Они стояли ещё немного у иллюминатора. Снаружи плыло что-то медленное и тёмное — очень далёкая звёздная система, слишком далеко, чтобы видеть детали, просто — свет.

— Иди спать, - сказал наконец Балор.

- Ты тоже.

— Скоро.

Илитрий ушёл. Балор остался ещё немного, потом тоже ушёл.

Утром следующего дня всё началось сначала.

Илитрий опоздал на завтрак.

Балор приготовил хлеб. Карбиэл сказал, что вчерашний был лучше. Балор сказал, что это тот же хлеб. Карбиэл сказал, что что-то изменилось. Тарин читала.

— Ты читаешь новую книгу, - заметил Илитрий, садясь.

- Вчера дочитала.

— Когда? Мы вечером играли в карты.

- После карт.

— Ты читала ночью?

- Немного.

— Это нездорово.

- Зато интересно, - сказала Тарин, не поднимая взгляда.

Илитрий посмотрел на Карбиэла. Карбиэл развёл руками — жест, означавший «я тоже ничего не могу с этим сделать».

Балор налил всем чаю — и Илитрию кофе, отдельно, потому что помнил.

Снаружи медленно проплывало пространство — то самое пространство, по которому они летели неизвестно куда, известно зачем. Впереди были другие планеты, другие люди, другие проблемы, которые нужно было решать медленно и без гарантий.

Но сейчас — было утро. Был хлеб. Была кружка чая. Был Илитрий, который опоздал, Карбиэл, который спорил о вкусе хлеба, Тарин, которая читала, и Балор, который молча налил всем чаю и был там, где надо быть.

Этого было достаточно.

Им было достаточно друг друга.