Вердоза Лэгрунд

До начала фейерверков оставалось ещё около десяти минут, а мы уже стояли возле длинного металлического ограждения, отделявшего набережную от реки. Вечерний воздух был наполнен шумом тысяч голосов, запахом сладостей и лёгким ароматом дыма от уличных лавок. Где-то неподалёку играла музыка, дети носились между взрослыми, а над водой отражались сотни разноцветных огней фестиваля. Главное — не опоздали.

— Не знаю почему, но даже немного волнительно...

— Ещё бы. Это же ознаменует начало нашего учебного года.

— Уверен, это будет незабываемая история.

— Поддерживаю.

Я невольно усмехнулся. Как бы мне ни была ненавистна сама система Игурада, именно она позволила встретить людей, которых сейчас я мог назвать друзьями. Людей, рядом с которыми можно разделить не только радость побед, но и горечь поражений. В такие моменты начинало казаться, что, возможно, жизнь всё же не настолько отвратительна, как я привык думать.

— Эй-эй! А давайте поставим ладони друг на друга и поклянёмся в дружбе и защите?

— Камила, тебе не кажется, что это уже перебор?

— Никакой не перебор. А ну живо, Рен!

— Ладно, ладно...

Остальные лишь переглянулись и сдержанно усмехнулись, но в итоге всё равно согласились. Мы вытянули руки вперёд и сложили ладони одну поверх другой, создавая своеобразную башню из рук.

— На счёт три! Раз... два... три!

— Клянусь в дружбе и в защите!

Наши голоса почти одновременно разлетелись над шумной толпой.

— Хаха, а получилось прикольно.

— И не говори.

Я сделал шаг назад и со стороны наблюдал за этим зрелищем. Где-то глубоко внутри всё ещё оставалась привычная горечь. Та самая, что не исчезала никогда. Но сейчас она будто притихла. Словно кто-то внутри меня смотрел на происходящее и говорил:

«Завидую... но горжусь».

Странное чувство.

Именно тогда мой взгляд случайно скользнул вдоль берега. Среди сотен людей, смеха и праздничной суеты я заметил одинокую фигуру, сидящую на скамейке чуть в стороне от толпы. В пальцах медленно тлела сигара, а сама поза человека так и кричала об усталости.

Вердоза Лэгрунд.

Наша классная руководительница.

Не знаю почему, но стоило мне её увидеть, как внутри возникло странное ощущение. Будто меня тянуло к ней невидимой нитью.

— Ребята, я ненадолго отойду.

— Только на фейерверки не опоздай.

— Постараюсь.

Не дожидаясь новых вопросов, я двинулся вперёд, проталкиваясь через толпу. И чем ближе становилась Вердоза, тем сильнее росло ощущение, что мне необходимо с ней поговорить. Словно если я сейчас не подойду, то позже пожалею об этом.

Когда до скамейки оставалось всего несколько шагов, женщина слегка повернула голову в мою сторону и усмехнулась уголком губ.

— Решил встретить фейерверк со мной?

— Да ни за что. Просто... мне показалось, что вам есть что сказать.

Она ненадолго опустила взгляд, после чего тихо рассмеялась и затушила сигару о край урны.

— Ты прав. Есть. Присядешь?

Несколько секунд я колебался. С одной стороны, меньше всего на свете мне хотелось выполнять её просьбы. С другой — элементарное уважение никто не отменял.

В итоге я всё же сел рядом.

— Кто бы мог подумать, что однажды я окажусь с вами на одной скамейке.

— Ой, ну чего ты? Мы всё-таки учитель и ученик. Такое не редкость.

— У нормальных учителей и учеников. Я лично ставил на то, что рядом с вами никогда не сяду.

— Всё-таки занудный ты человек.

— Эй-эй, на личности переходить не обязательно.

— Хахаха... хорошо, хорошо.

Я машинально посмотрел на часы.

До начала фейерверков оставались считанные минуты.

— Знаешь, Рен, ты не сердись на меня.

Я удивлённо приподнял бровь и покосился на неё.

— Вы что, уже приняли поражение?

— Никогда. Дай договорить, наглый мальчонка.

— Ну ладно... говорите.

На несколько секунд между нами повисла тишина. Вердоза отвела взгляд куда-то в сторону реки, где на тёмной воде дрожали отражения тысяч фестивальных огней. Шум толпы доносился словно издалека, а она будто собиралась с силами перед тем, как сказать что-то действительно важное.

— На самом деле я не истинная аристократка Лэгрундов.

Я сначала даже не понял смысл её слов. Они прозвучали слишком спокойно, слишком буднично, будто она сообщила о погоде на завтра. Но чем дольше я смотрел на её лицо, тем сильнее осознавал, что сейчас она не шутит.

— Что?

— Меня удочерили. Моё настоящее имя никогда не принадлежало семье Лэгрундов.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Скорее усталость человека, который слишком долго таскал на себе один и тот же груз.

— Эй, паршивка, а ну быстро поднялась и сгоняла в магазин.

Её голос неожиданно изменился. Я даже вздрогнул. Она смотрела вперёд, но уже явно видела совсем не фестиваль и не реку перед собой.

— Мама, пожалуйста... перестань кричать. Я болею.

— Ты меня не слышишь, дрянь?! Я сказала быстро за бухлом! А продавцам скажешь, что потом занесём деньги!

Вердоза рассказывала без остановки. Без слёз. Без попыток вызвать жалость. Именно поэтому становилось не по себе. Она не вспоминала прошлое — она будто заново проживала его прямо передо мной.

С каждым её словом шум фестиваля всё сильнее уходил куда-то на задний план. Перед глазами сам собой возникал грязный тесный коридор, запах алкоголя, облезлые стены и маленькая девочка, которая уже давно перестала надеяться, что сегодняшний день окажется лучше вчерашнего. Самое страшное заключалось даже не в побоях. Самое страшное было в том, насколько привычным всё это для неё стало.

Она говорила о переломах так же спокойно, как другие люди рассказывают о простуде. Говорила об избиениях так, будто обсуждала расписание на неделю. И чем больше я слушал, тем сильнее понимал: ребёнок не должен привыкать к боли. Не должен заранее знать, какой удар ждёт его вечером. Не должен воспринимать собственный страх как нечто естественное. Но для неё это стало нормой задолго до того, как она научилась жить по-другому.

Я молчал. Просто потому, что не знал, что вообще можно сказать человеку после такого начала истории.

— Помню, однажды я попросила у матери обычную тетрадь. Не игрушку, не дорогую вещь, не подарок на праздник. Простую тетрадь, чтобы научиться писать. Тогда мне казалось, что если я научусь читать и писать, то смогу однажды выбраться из этого дома. Смешно, правда? Ребёнок верил, что несколько листов бумаги способны изменить его жизнь. В ответ я получила удар и потеряла сознание. Очнулась уже спустя время на полу. Потом долго лежала и смотрела в потолок, пытаясь понять, что именно сделала не так. Наверное, именно тогда я впервые задумалась, что проблема может быть вовсе не во мне. Только эта мысль быстро исчезла. Когда тебе ежедневно говорят, что ты мусор, ты рано или поздно начинаешь верить в это сам.

Вердоза замолчала. Над рекой пронёсся прохладный ветер, заставив её слегка поправить волосы. Она говорила удивительно спокойно, но именно это спокойствие давило сильнее любых слёз. Будто все эмоции давно перегорели внутри, оставив после себя только пепел.

— Знаешь, что самое страшное? Со временем я перестала бояться. Люди думают, что страх — это худшее чувство. Нет. Худшее чувство — это когда страх исчезает. Когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что тебе уже всё равно, что произойдёт сегодня. Побьют тебя или нет. Будешь ты есть или нет. Доживёшь до следующей недели или нет. Когда человеку становится всё равно на собственную жизнь, внутри него уже что-то умерло.

Поэтому

— Я убила их.

….

— Вердоза, где бухло? — мать замерла у порога, так и не увидев в руках дочери заветного пакета. — Ты чего молчиш…

Договорить она не успела. Звук вонзающегося лезвия оборвал фразу, и женщина рухнула прямо к ногам Вердозы, захлебываясь кровью. Жизнь утекала багровой лужей из живота и рта. Вердоза не дрогнула. Она продолжила с силой всаживать в нее проклятый кухонный нож, купленный всего за несколько золотых.

Услышав возню, в коридор вышел еще не протрезвевший отец.

Увидев истекающую кровью жену с торчащим из тела серебряным лезвием, он бросился к ней, рыдая:

— Марта, что с тобой?! Очнись, прошу!

Отец был полностью поглощен горем и даже не заметил ошеломленную дочь.

Мир Вердозы рухнул: впервые в жизни она увидела в глазах родителя неподдельные человеческие эмоции — и этот удар оказался страшнее любого ножа. Девушку накрыла удушающая волна гнева. Губы сжались так сильно, что по подбородку потекла кровь, а брови сошлись на переносице. За спиной отца, словно темная тень, стоял настоящий демон.

С той же дьявольской улыбкой Вердоза нанесла родителю несколько ударов. Фонтан алой крови залил стены. Она продолжала и продолжала полосовать его плоть, испытывая странное, извращенное успокоение — словно бездумно сжимала в руках антистресс.

Оказалось, что перед этим Вердоза напихала себя таблетками, чтобы погрузиться в состояние аффекта. Но когда наркотический дурман рассеялся и пришло осознание содеянного, она застыла в ужасе. Прорыдав весь вечер, девушка уже подносила нож к собственному горлу, когда дверь с трещоткой распахнулась — в комнату ворвалась полиция. Как позже судачили соседи, из этой квартиры уже давно несло невыносимой вонью.

Я не был.. я не был готов услышать это. Мое дыхание сбилось, а глаза расширились, сейчас я смотрел на Вердозу безумными глазами. Она.. убийца? Что?

Что тут нахер твориться.

— В тот день всё закончилось, — тихо продолжила она. — Или, возможно, наоборот, началось. Сейчас уже сложно сказать.

Её пальцы медленно сжались в замок.

— После всего произошедшего я долго не могла понять, что чувствую. Мне казалось, что я должна испытывать облегчение. Или счастье. Или хотя бы свободу. Но вместо этого внутри была только пустота. Огромная, бездонная пустота. Будто вместе с ними исчезла часть меня самой. Даже сейчас я не могу ответить, ненавидела ли я их по-настоящему. Как бы ужасно это ни звучало, они всё равно оставались моей семьёй. Единственными людьми, которых я знала всю свою жизнь.

Она горько усмехнулась и покачала головой.

— Забавно, правда? Человек способен ненавидеть кого-то всем сердцем и одновременно продолжать любить его. Наверное, поэтому люди такие странные существа.

Некоторое время мы сидели молча. Вдалеке уже начинали собираться первые магические огни, предвещающие скорое начало фейерверка. Толпа постепенно оживлялась, но здесь, на этой старой скамейке, время будто текло совершенно иначе.

— В итоге меня отправили в магический детский дом, — продолжила Вердоза. — А потом появилась семья Лэгрундов. Они дали мне дом, образование, статус, будущее. Дали всё, чего у меня никогда не было. И знаешь, что самое смешное? Они действительно были хорошими людьми. По-настоящему хорошими. Настолько хорошими, что первое время я им не доверяла. Мне казалось, что это какая-то ловушка. Что однажды маски спадут, и всё снова вернётся на круги своя.

Она тихо рассмеялась.

— Ребёнок настолько привык к жестокости, что доброта начинает казаться подозрительной.

Я ничего не ответил.

Потому что ответить было нечего.

— Поэтому я изменила себя. Полностью. Манеры, поведение, речь, привычки, мировоззрение. Я буквально построила нового человека поверх старого. Каждый день убеждала себя, что той девочки больше не существует, что она умерла, что её никогда не было. Но проблема в том, что прошлое не исчезает только потому, что ты этого хочешь.

Она подняла взгляд к небу.

— Иногда мне кажется, что я даже не знаю, кто из нас настоящий. Та девочка из трущоб или нынешняя Вердоза Лэгрунд. Иногда я смотрю в зеркало и вижу чужого человека. Иногда просыпаюсь утром и думаю, что всё происходящее — просто очень длинный сон.

По её щеке медленно скатилась слеза.

Она даже не попыталась её вытереть.

— Единственное, что осталось от прежней жизни, — это имя и воспоминания. И как бы сильно я ни пыталась их забыть, не могу. Потому что если забуду их я, то кто вообще вспомнит о существовании тех людей? Какими бы ужасными они ни были, они всё равно были частью моей жизни. Частью меня.

Я смотрел на неё и не знал, что чувствовать.

Жалость? Сочувствие? Злость?

Ничего из этого не подходило.

Скорее какое-то странное тяжёлое понимание того, что передо мной сидит человек, который слишком долго нёс этот груз в одиночку.

— Ты говоришь правду?

Вопрос вырвался сам собой.

Вердоза лишь устало улыбнулась.

— К сожалению.

Я опустил взгляд на свои руки. Пальцы едва заметно подрагивали.

Наверное, впервые за долгое время мне действительно не хотелось спорить с ней. Не хотелось доказывать свою правоту или искать противоречия в её словах. Всё это внезапно показалось каким-то мелким и бессмысленным.

И всё же один вопрос продолжал крутиться в голове.

— Но если вы всё это понимаете... если сами прошли через подобное... почему тогда продолжаете держаться за свою идеологию?

На несколько секунд её лицо застыло.

А затем она ответила настолько тихо, что мне пришлось слегка податься вперёд.

— Потому что я боюсь, Рен.

В её голосе не было ни высокомерия, ни уверенности.

Только страх.

— Я боюсь снова оказаться там. Боюсь снова стать той девочкой. Боюсь однажды потерять всё и проснуться в том мире, из которого выбралась. Люди называют это убеждениями, принципами, философией... но если честно, большую часть своей жизни я просто пытаюсь убежать от прошлого настолько далеко, насколько могу.

Её последние слова ещё некоторое время висели между нами. Я смотрел на Вердозу и впервые за всё время знакомства видел перед собой не преподавателя, не аристократку и даже не своего идейного противника. Сейчас рядом со мной сидел просто человек. Уставший человек, который столько лет тащил за собой собственное прошлое, что уже и сам перестал понимать, где заканчиваются его настоящие мысли и начинаются шрамы, оставленные жизнью.

Я невольно отвёл взгляд в сторону реки. Вода медленно покачивалась под порывами вечернего ветра, отражая тысячи огней фестиваля. Где-то вдалеке уже слышались возбуждённые голоса толпы. Люди ждали фейерверков. Ждали праздника. Ждали красивого завершения вечера. И только здесь, на этой старой скамейке, казалось, что происходит что-то совершенно другое. Что-то намного более важное.

— Знаете, что меня больше всего удивляет?

Вердоза слегка повернула голову в мою сторону.

— И что же?

— Вы рассказали всё это именно мне.

Она тихо усмехнулась.

— А тебя это задело?

— Скорее насторожило.

Я покачал головой.

— Нет, серьёзно. Вы скрывали это столько лет. Даже сейчас наверняка мало кто знает правду. Почему именно я?

На этот раз она ответила не сразу. Её взгляд снова ушёл куда-то вдаль, словно она сама пыталась найти ответ на этот вопрос.

— Потому что ты напоминаешь мне одного человека.

— Кого?

— Меня.

Я удивлённо моргнул.

— Чего?

— Не смотри так. Я не говорю, что мы одинаковые, скорее наоборот, мы слишком разные. Но в тебе есть кое-что знакомое. Эта привычка постоянно идти против течения, постоянно лезть туда, куда не следует, постоянно спорить с тем, что большинство считает правильным.

Я невольно усмехнулся.

— Никогда бы не подумал, что услышу подобное именно от вас.

— Я тоже.

Вердоза слегка улыбнулась, но её улыбка быстро исчезла.

— Знаешь, Рен... большинство людей думают, что сила рождается из таланта. Или из власти. Или из богатства. Но чаще всего сила рождается из страха. Люди боятся потерять то, что имеют, и начинают цепляться за это обеими руками. Иногда настолько сильно, что готовы раздавить любого, кто окажется рядом.

Она опустила взгляд на собственные ладони.

— Я стала именно таким человеком.

В её голосе не было саможалости.

— Когда ты всю жизнь прожил в грязи, ты начинаешь видеть грязь повсюду. Даже там, где её нет. Когда ты однажды оказался на самом дне, ты начинаешь бояться любого шага назад. Настолько сильно, что уже не замечаешь, как сам становишься частью системы, которую когда-то ненавидел.

Я ничего не ответил.

Потому что, к сожалению, понимал её слишком хорошо.

Пусть наши истории были разными, но кое в чём она оказалась права. Человек способен всю жизнь убегать от чего-то и однажды обнаружить, что именно это и определило его существование.

Вердоза медленно выдохнула.

— Возможно, именно поэтому мне так не нравится твоя идеология.

— Потому что она неправильная?

— Нет.

Она покачала головой.

— Потому что иногда мне кажется, что ты действительно способен её воплотить.

Я нахмурился.

Это был далеко не тот ответ, который ожидал услышать.

— Вы буквально каждый день пытаетесь доказать мне обратное.

— Именно поэтому и пытаюсь.

Я удивлённо посмотрел на неё.

Но Вердоза продолжила прежде, чем я успел что-либо сказать.

— Если твоя мечта рухнет, ты возненавидишь мир. Если твоя вера окажется ошибкой, ты сломаешься. Если система победит тебя, она отнимет у тебя всё. Я уже видела подобное, Рен. Видела людей, которые верили слишком сильно. Видела тех, кто пытался изменить мир. Большинство из них закончили одинаково.

Её взгляд стал тяжёлым.

— Мёртвыми.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. Не из-за самого слова. Из-за того, как спокойно она его произнесла, будто давно приняла эту мысль.

— Вы действительно думаете, что я проиграю?

— Думаю, что цена твоей победы будет намного выше, чем ты представляешь.

Ветер снова прошёлся по набережной. Где-то неподалёку раздался смех детей. Кто-то радостно закричал о скором начале салюта. Мир продолжал жить своей жизнью, совершенно не замечая разговора двух людей на старой деревянной скамейке.

Я смотрел на тёмную гладь реки и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочу спорить.

— Знаете... наверное, я всё равно не изменю своё мнение.

— Я знаю.

— И вы своё тоже.

— Знаю.

— Тогда какой смысл во всём этом разговоре?

На этот раз Вердоза улыбнулась по-настоящему.

— Иногда людям не нужен смысл, Рен. Иногда им просто нужен тот, кто выслушает.

После этих слов она подняла взгляд к ночному небу. Именно в этот момент где-то над фестивалем вспыхнул первый сигнальный огонь.

Толпа радостно загудела.

Несколько секунд мы просто молча смотрели в небо. Над набережной постепенно сгущалась ночь, и чем темнее становилось вокруг, тем ярче разгорались огни фестиваля. Люди продолжали жить праздником: смех, разговоры, крики детей, запах сладостей и дыма от лавок смешивались в плотный шумный поток, который накрывал весь берег. Кто-то уже начинал обратный отсчёт, кто-то поднимал телефоны вверх, готовясь поймать первый залп фейерверков, и всё это выглядело так естественно и спокойно, будто весь мир свёлся к этому моменту ожидания. И только здесь, на этой скамейке, время будто текло иначе.

Вердоза сидела неподвижно, глядя вверх. В отражении её глаз дрожали огни города, но взгляд был не праздничным и не спокойным — скорее отстранённым, будто она видела не салют, а что-то гораздо более далёкое, скрытое за слоями времени и памяти. Её голос прозвучал тихо, почти растворяясь в общем шуме набережной.

— Говорят, что фейерверки Игурада символизируют мир, равновесие и единство.

Я повернул к ней голову.

— Разве не так?

На её губах появилась едва заметная усмешка, но в ней не было ни тепла, ни уверенности.

— Сейчас — возможно. Но раньше смысл был совсем другим.

Я нахмурился, пытаясь понять, к чему она ведёт.

— В каком смысле?

Она не ответила сразу. Некоторое время просто смотрела вперёд, словно выбирая, с какого края разрушить то, что собиралась сказать. В её молчании не было театральности — только странная тяжесть, будто сама тема давила на неё сильнее, чем она хотела признать.

— Первый смысл этих фейерверков связан с одним событием, о котором сегодня почти никто не говорит. Большая часть записей уничтожена, часть переписана, а то, что осталось, хранится под такими ограничениями, что даже преподаватели не имеют права изучать это без особого допуска.

Я невольно подался чуть ближе.

— Вы серьёзно?

— Более чем.

— И что это было за событие?

Вердоза медленно выдохнула и снова посмотрела в небо, словно пытаясь увидеть там не свет салюта, а следы прошлого.

— Восстание.

Это слово повисло в воздухе тяжелее, чем всё, что звучало до него.

— Восстание?

— Да.

Её голос стал ниже, почти глухим, и вместе с этим шум толпы будто начал отдаляться, хотя физически ничего не изменилось.

— Давным-давно Игурад был совсем другим. Тогда не существовало нынешнего порядка, не существовало тех законов, которые сейчас кажутся естественными. Люди жили…

Она внезапно запнулась.

Я моргнул, не понимая, что произошло.

— Люди жили… просто жили, — попыталась продолжить она, но фраза снова оборвалась, будто сама мысль не давалась ей в руки.

На мгновение в её лице появилось лёгкое недоумение, затем напряжение, и почти сразу — раздражение, как у человека, который пытается вспомнить хорошо известное слово, но оно ускользает в последний момент.

— Тогда многие были недовольны правлением. Недовольны своим существованием. Недовольны…

Снова пауза.

И в этот раз длиннее.

Я почувствовал, как в груди появляется неприятное ощущение, не страх и не тревога в привычном смысле, а что-то более вязкое, как будто сама сцена теряет устойчивость.

— Вердоза?

Она не ответила. Её взгляд оставался направленным вперёд, но выражение лица постепенно менялось. Спокойствие исчезало, уступая место растерянности, а затем — странному, почти незаметному напряжению, как у человека, который впервые сталкивается с тем, что не может контролировать.

— Тогда произошло крупнейшее восстание за всю историю Игурада, — продолжила она, но голос вдруг дрогнул. — Его лидер хотел ##############

И снова.

Слово оборвалось, будто его вырвали из самой структуры предложения.

Я резко напрягся.

— Хотели что?

Вердоза слегка прижала пальцы к горлу, словно проверяя собственный голос, и на секунду замерла.

— Хотели ##############

Она не закончила.

И это было не похоже на обычную паузу. Это было похоже на то, как будто само продолжение мысли больше не существует в её сознании в доступной форме.

Воздух вокруг стал тяжелее. Шум толпы, ещё недавно плотный и живой, начал восприниматься как что-то далёкое, почти нереальное. Даже фейерверки, которые вот-вот должны были начаться, казались теперь не частью события, а фоном к чему-то другому, более странному.

Вердоза снова попыталась заговорить, и я увидел, как её губы формируют слова, как она продолжает фразу, но звук не приходит. Сначала это можно было списать на шум, на обман восприятия, на усталость, но очень быстро стало ясно, что проблема не в окружающем мире.

Проблема была в самой речи.

— Истин#### причина восста### заключал##################

И в этот момент всё окончательно сломалось.

Я не услышал продолжения.

Не потому что его заглушил шум, а потому что звук просто перестал существовать, будто кто-то вырезал часть реальности прямо из воздуха.

По ушам ударил резкий, сухой треск, похожий на помехи старого сигнала, и вместе с ним я увидел, как губы Вердозы продолжают двигаться, как она всё ещё говорит, но мир больше не отдаёт нам её голос.

Это было словно.. отсутствие информации.

Информация заблокирована? Или..

Ее вовсе не существует?

И чем дольше она продолжала говорить, тем сильнее становилось ощущение, что сама реальность вокруг нас начинает расходиться по швам.

Она медленно выдохнула, и в этот момент воздух вокруг словно стал тяжелее. Не физически, а так, как будто пространство само по себе стало плотнее, гуще, сопротивляясь любому движению мысли. Я хотел что-то сказать, но слова не шли. Любая попытка нарушить эту странную тишину казалась лишней, неправильной, почти опасной. И именно тогда Вердоза снова открыла рот.

Её губы произнесли следующую фразу, но я уже не услышал даже намёка на звук. Это было не похоже на оглушение и не напоминало обычную тишину. Скорее ощущение, будто звук вообще не создавался. Как будто на уровне самой реальности существовало правило, запрещающее определённые слова, и это правило не просто заглушало их, а стирало сам факт их появления. Я видел, как она говорит, видел напряжение в её лице, видел, как её взгляд становится всё более растерянным, но между нами оставалась пустота, в которой не было ничего, кроме беззвучного движения губ.

И чем больше она пыталась продолжить, тем сильнее становилось это ощущение. Будто невидимая граница отодвигала её слова всё дальше, не позволяя им пересечь черту, за которой существовало слышимое. В какой-то момент её голос, если он вообще существовал, окончательно исчез, и вместе с этим по моему сознанию прошёл резкий, сухой импульс, похожий на помеху старого сигнала, когда экран на мгновение теряет связь с реальностью.

Я резко моргнул, пытаясь зацепиться за привычный мир, но он уже не выглядел таким устойчивым. Люди вокруг продолжали ждать фейерверков, кто-то уже кричал отсчёт, где-то вдалеке раздался первый глухой хлопок, и небо начало готовиться к вспышкам. Всё это должно было быть нормальным завершением вечера, но здесь, рядом со мной, нормальность больше не работала.

Вердоза вдруг замерла и ее фигура вздрогнула, как выключение телевизора.

Исчезла.

Не оставив ни движения, ни звука, ни следа, будто её здесь никогда и не было.

Я замер, всё ещё сидя на месте, не сразу осознавая, что именно произошло. Пальцы так и остались сжатыми на краю скамейки, взгляд был направлен туда, где только что находилась она, и мозг отчаянно пытался найти логичное объяснение, которое никак не находилось. Люди вокруг продолжали жить своим праздником, и только я сидел в странной тишине, в которой отсутствовал не шум, а само понимание того, что сейчас должно было происходить.

Первый салют полетел вверх и с глухим грохотом разорвал ночное небо, мгновенно распадаясь на яркие искры, которые рассыпались по всему пространству, словно кто-то разлил свет прямо по тьме. Взрыв за взрывом окрашивал облака в разные цвета, и над рекой медленно формировалась живая картина из огня и света, которая будто дышала вместе с толпой. Люди вокруг кричали, смеялись, поднимали головы выше, полностью отдаваясь моменту, а я просто сидел и смотрел вперёд, не в силах полностью разделить это чувство с ними.

Я тихо хмыкнул, почти беззвучно, ощущая, как уголок губ дёрнулся сам по себе.

— Хах…

Прошипел я про себя, понимая, что, видимо, сегодня с друзьями мне этот фейерверк так и не удастся нормально увидеть. Салюта становилось всё больше, небо непрерывно вспыхивало, а свет отражался в моих глазах, заставляя моргать чуть чаще обычного. Я сидел, слегка дёргаясь от переизбытка всего происходящего, и пытался уловить хоть какую-то связную мысль, но она постоянно распадалась, как только я пытался за неё зацепиться.

Словно кто-то управлял всей этой ситуацией… почему она вообще рассказывала мне своё детство? И что это был за странный шум, будто кто-то просто взял и заблокировал её слова на середине фразы? Бред. Полный бред. Но чем больше я пытался списать это на усталость или воображение, тем сильнее внутри оставалось ощущение, что это не было просто галлюцинацией.

В какой-то момент мне просто захотелось закрыть глаза.

И я закрыл.

А когда открыл их снова, шум фейерверков уже казался приглушённым, будто я оказался под водой. Или будто сам фестиваль начал уходить на второй план. Может, он действительно подходил к концу. Люди ещё кричали, небо ещё вспыхивало, но моё восприятие словно отдалилось, и вместе с этим начали проявляться другие звуки.

— Эй, смотрите, тут Рен вырублен!

— Какой вырублен, он походу выпил и дрыхнет.

— Вы двое, если что, Рен не пьёт.

Следующее, что я почувствовал, — прикосновения. Кто-то тряс меня за плечо, кто-то пытался привести в чувство, и я медленно, с усилием открыл глаза. Передо мной стояли три фигуры, знакомые до боли. Сначала их лица были напряжёнными, почти встревоженными, но буквально через секунду выражения резко изменились, когда они поняли, что я не потерял сознание и, скорее всего, просто валяюсь в полудрёме.

— А ну-ка, Рен, вставай!!!

И прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, по моему животу прошёлся быстрый удар ногой. Всё тело мгновенно сложилось пополам, дыхание сбилось, и меня резко пробило болью так, что на секунду потемнело в глазах.

— Ах… Камила, ты в своём уме?!

— Ну а нечего притворяться, когда люди волнуются.

Я закашлялся, медленно выпрямляясь, и на секунду завис, ожидая, что хотя бы кто-то из остальных сейчас её остановит или выскажется против. Но реакция задержалась слишком надолго. Я всё ещё стоял на коленях, не до конца придя в себя после удара, и медленно поднял взгляд вверх.

И вместо привычного сочувствия или хотя бы осуждения увидел абсолютно спокойные, почти безразличные лица.

— Эй… вы чего так смотрите, будто я вашу семью убил?

— Рен, ты вроде нам сказал, что фейерверки мы будем смотреть вместе.

— То есть моё состояние вас вообще не смущает?! Может, на меня вообще напали, как вам такой вариант событий? Прошу заметить.

— Мы бы поверили тебе, если бы не Рейн, который пошёл за тобой и увидел, как ты сидишь с Вердозой.

Имя снова ударило резко и неприятно.

Я на секунду застыл.

— Рен, не хочешь ничего сказать?

— Походу Рен влюбился в своего врага.

— Камила, на тебе редакция книги «От ненависти до любви».

Я стоял в полном ступоре. И даже не сам факт их слов выбивал меня из колеи, а то, с какой лёгкостью они к этому пришли. Серьёзно. Я с Вердозой? Ученик и учитель? Враг и враг? С какого момента вообще моя жизнь превратилась в какой-то спектакль, где я последний, кто понимает сценарий?

— Заткнитесь уже… вас невозможно остановить.

— Ох… Рен разозлился… видимо кто-то смущается.

— Точно-точно, сейчас по сюжету он ещё начнёт отрицать.

— Рен, можешь уже признаться, мы поймём.

Я устало провёл рукой по лицу, чувствуя, как голова окончательно отказывается анализировать происходящее.

— Прошу, помилуйте меня, хватит.

— Всё-всё, Рен, мы больше не дурачимся, клянёмся!

— Реально?

Они синхронно кивнули, и напряжение внутри меня наконец немного отпустило.

Я медленно выдохнул.

— Раз уж мы пропустили официальный фейерверк, ничто не мешает нам сделать собственный!

И в ту же секунду я понял, что зря вообще расслабился.

— Ураа, фейерверки!

— Начинай, Камила!

Я уже почти физически почувствовал, как у меня внутри всё упало.

— Камила… ты опять что задумала?!

Она лишь ухмыльнулась, высунув язык, и вытянула руку вверх, словно объявляя сцену началом представления.

— Иглиз Райз!

Магический круг сформировался на её пальце почти мгновенно, но на этот раз он выглядел плотнее, тяжелее, будто ей приходилось удерживать его с усилием, не позволяя силе распасться. Из нескольких наложенных друг на друга кругов вырвались тёмные магические сгустки, которые с резким свистом ушли в небо и растворились на высоте, а через секунду над рекой раздался мощный взрыв.

Небо раскололось вспышками.

Тьма и свет переплелись в узоры, которые не походили на обычные фейерверки — они были глубже, резче, почти живые, будто сама магия решила перерисовать ночное небо заново. Искры осыпались вниз медленным дождём света, отражаясь в воде и в глазах людей, которые теперь уже не понимали, где заканчивается официальный салют и начинается их собственное безумное шоу.

Я смотрел на это с открытым ртом, на секунду забыв даже про боль.

— Но ничего, Рен, — тихо сказала Камила, не отрывая взгляда от неба. — Мы же твои друзья. Так что увидеть фейерверк вместе у нас всё-таки получилось.

Я перевёл взгляд на них. Свет взрывов отражался в их лицах, делая их чуть мягче, чем обычно, и в этот момент всё, что было до этого — странный разговор, исчезновение, сбой реальности — вдруг на секунду отступило куда-то на задний план.

Я медленно выдохнул и чуть заметно улыбнулся.

— Спасибо вам.

Они сначала замерли, будто не ожидая такого ответа, а затем переглянулись и тоже улыбнулись — уже тише, спокойнее, почти по-настоящему тепло.

И на фоне продолжающегося неба, которое всё ещё разрывалось светом, это ощущение впервые за весь вечер стало чем-то настоящим.