Текстиль получил право голоса

Харуто не стал уточнять.

Видимо, служебный проход всё-таки оказывал воспитательное влияние на доцентов.

— Телефон, — сказала я.

— Зачем?

— Рэй.

Он посмотрел на меня. Оркестр, телевидение и мать с критическим обзором вязания получили бы меньше осуждения.

— Сейчас?

— Нет, когда Мияко закончит шерстяную реформу мироздания, Тэру получит прописку в пледе, а Рэй успеет состариться на семь лет у телефона. Конечно сейчас.

— Тогда напиши так, чтобы не приехала. Ты же умеешь говорить людям «нет» так, что у них вянут комнатные растения.

— Это не смешно.

— Это потому что ты представил растения.

Он достал телефон, но держал его так, будто тот лично виноват в социальной коммуникации.

— Текст.

Какой чудный способ попросить помощи и одновременно сделать вид, что помощи тут нет.

Харуто был мастером духовной акробатики без единого намёка на гибкость.

— «Мияко нашлась. Она жива. Я рядом. Пожалуйста, оставайтесь дома. Позвоню, как только смогу».

— Слишком мягко.

— Мори-сэнсэй, это сообщение о сестре, а не отказ студенту в пересдаче.

— «Пожалуйста» заставит её волноваться сильнее.

— Тогда убери «пожалуйста». Видишь, как мы растём? Совместное редактирование. Почти интимнее, чем твои руки на моих плечах.

Он перестал печатать.

Я невинно посмотрела туда, где Мияко занималась невозможным с видом человека, которому просто надо закончить ряд.

— Не отвлекайся. Рэй ждёт.

Харуто посмотрел на экран.

— «Мияко нашлась. Она жива. Я рядом. Оставайтесь дома. Позвоню, как только смогу», — прочитал он.

— Без точки.

— Она не обратит внимания на точку.

— О, какой наивный взгляд на старших сестёр.

— Обратит, — сказала Мияко.

Харуто застыл с телефоном в руке.

Я медленно повернула голову.

Мияко не отвлеклась.

Сидит, вяжет, устраивает кофейному духу мягкую эвакуацию и между делом объясняет взрослому мужчине, как не добить тревожную сестру пунктуацией.

Опасная девочка.

Сразу видно: Рэй приложила руку.

— Рэй заметит, — сказала она. — Она и так сейчас придумает худшее. Не помогайте.

Он убрал точку.

Я посмотрела на него с уважением.

Немного.

Внутри.

В месте, где это не считается.

— Быстро учишься.

— Молча, — сказал он.

— Какая смелая фантазия.

Мияко закрыла последнюю петлю.

Тэру поднял голову, и янтарь в нём дрогнул, послушался её рук, её голоса, её упрямства. Спицы легли ей на колени. Вязание закончилось. Началось то, для чего у меня в голове ещё не было приличного слова.

— Вспомни не корпус, — сказала Мияко. — Вспомни руки на банке. Утро. Голоса. Так будет легче.

Дух ушёл в вязку целиком: банка, круглая морда, маленькие пальцы, вся его нелепая серьёзность. Серое полотно дрогнуло, открыло пуговичные глаза и вытянуло ручки, сразу превращаясь из результата обряда в существо с обязанностями.

— Получилось.

Она подняла Тэру к плечам.

Он расправился, устроился вокруг шеи, подтянул один край к её руке и моргнул с такой деловой важностью, что Харуто со своим телефоном сразу начал выглядеть младшим сотрудником на испытательном сроке.

— Тёплый, — сказала она.

Харуто вышел из-за угла и остановился рядом со мной.

— Ты видишь это? — прошептала я.

— Да.

— Жаль. Я надеялась, что у меня началась личная галлюцинация. С ней было бы проще договориться.

Тэру прижался к Мияко крепче.

— Пу.

Я закрыла глаза.

Всё. Город победил. У него теперь был плед с пуговичными глазами и словарным запасом рисового пирожка.

— Не смей быть милым, — прошептала я. — Это нечестная тактика.

— Пу?

— Особенно вопросительно.

Харуто очень тихо кашлянул.

— Не смей тоже, — сказала я.

— Я проявил самообладание.

— Мужчины часто начинают с этого и заканчивают катастрофой.

Телефон завибрировал в его руке.

На экране вспыхнуло: Такада-сэнсэй.

Мияко посмотрела на имя.

— Я сама, — сказала она.

В этом «сама» было больше усталости, чем самостоятельности. Голос держался. Пальцы — нет: дрожь ещё жила в них после спиц, петли и всего невозможного, что она только что протащила через шерсть.

Она поднялась, придерживая плед у плеча.

Тело хотело обратно на асфальт. Упрямство уже шло к телефону.

— Пу, — тихо подал голос Тэру.

— Да, ты тоже.

Мияко шагнула к Харуто — и прошла через меня.

Плечи дрогнули.

Тэру уставился на меня пуговицами.

— Пфу.

— Сам пфу, шерстяной перебежчик.

Её взгляд прошёл рядом, промахнулся на полшага и остановился там, где воздух стал холоднее.

— Мори-сан. С вами тоже дух?

Харуто посмотрел на меня.

Я подняла брови: ну давай, доцент, объясни меня коротко, прилично и без ущерба для психики всех участников.

— Да, — сказал он Мияко. — Со мной дух.

Она кивнула.

— Он опасный?

— Утомительный.

Я прищурилась.

— Просто утомительный?

— Упорно утомительный.

Оскорбление вышло сухое, аккуратное, в университетской упаковке. Поставь печать — и можно вручать.

— Какой деликатный некролог нашим отношениям.

Тэру тихо сказал:

— Пу.

— Ты с ним не соглашайся. Ты плед, у тебя ещё нет права на мнение.

Телефон завибрировал снова.

Рэй Такада, судя по настойчивости, уже перешла от тревоги к древнему старшесестринскому искусству: дозвониться до реальности и отругать её за плохую организацию.

Мияко протянула руку.

— Я отвечу.

Харуто посмотрел на экран, потом на неё.

— Лучше сначала…

— Нет.

Харуто помолчал ровно столько, сколько требовалось его упрямству для красивой смерти, и отдал телефон.

Мияко взяла его обеими руками. Пальцы дрожали. Тэру заметил первым: один край пледа тут же сполз ниже и обнял её запястье.

— Пу, — сказал он очень серьёзно.

— Я знаю, — сказала Мияко.

Она приняла вызов.

— Рэй.

Из телефона вылетела Рэй.

Не буквально, к счастью. Мир и так сегодня разошёлся, но не до такой степени. Однако голос у Такада-сэнсэй был из тех, которые умеют пройти сквозь динамик, взять жизнь за воротник и спросить, почему ты заставляешь людей седеть без расписания.

— Да, я слышу. Нет. Рэй, я в порядке.

Мияко закрыла глаза.

Харуто стоял рядом и впервые за эту часть вечера выглядел не главным взрослым в комнате, а человеком, которому выдали чужую тревогу и попросили не уронить.

Неприятно достойно.

Даже придраться сразу было не к чему.

— Я была рядом с выставкой, — сказала Мияко. — Хотела проверить помещение. Да, поздно. Знаю.

Харуто медленно повернул голову ко мне.

Я подняла брови.

— Что? — прошептала я. — Легенда хорошая. Бытовая. Без пледа. Без духов. Без фразы «я переселила жильца из автомата в шерстяной объект». Люди такое ценят.

Он ничего не ответил.

Очень грубо. Я тут профессионально одобряла ложь.

— Нет, Мори-сан случайно встретил меня, — сказала Мияко. — Он проводит.

Я прикусила улыбку.

Харуто стал ещё прямее.

Ах, доцент.

Тебя только что назначили сопровождающим в семейной версии событий. Поздравляю, повышение без согласия.

— Да. Скоро буду дома. Нет, не приезжай. Рэй, пожалуйста.

На той стороне стало тише.

Не спокойно. Спокойствие у старших сестёр вообще миф, как честная реклама крема от морщин. Но тише.

Мияко слушала.

— Я расскажу завтра, — сказала она. — Не всё. Но достаточно.

Вот это мне понравилось.

Честная ложь. Или лживая честность. Хороший материал. Из такого люди шьют перемирие, когда полная правда слишком колючая для голых рук.

— Я тоже, — сказала Мияко. — Иди спать.

Она сбросила вызов и долго смотрела на потухший экран.

Тэру моргнул.

— Пум.

— Да, — сказала Мияко. — Она не пойдёт спать.

Я тихо фыркнула.

— Умная девочка.

Харуто забрал телефон.

— Вам нужно домой.

— Нужно, — сказала Мияко.

И осталась стоять.

Тэру на её плечах моргнул пуговицами. Старый автомат за углом молчал, служебный проход пах пылью, пластиком и старым кофе, а Харуто выглядел человеком, который собирался сделать правильную вещь и заранее был ею недоволен.

Мияко поправила край пледа.

— Ему нужно привыкнуть.

— У него имя есть, — сказала я.

Харуто на этот раз даже спорить начал не сразу. Прогресс. Маленький, хмурый, в чёрной рубашке.

— Его зовут Тэру, — сказал он.

Мияко посмотрела вниз.

— Тэру?

— Пу, — ответил плед.

Ну всё. Документы подписаны, жилец прописан, текстиль вступил в общество.

— Куда идти? — спросил Харуто.

Мияко назвала адрес.

— Провожаем, — сказала я.

— Я понял.

— Нет. Ты понял «идти рядом». Провожать — это другое. Там нужно иногда проявлять признаки социальной жизни.

— Какие?

— Вопросы. Нормальное лицо. Отсутствие похоронной ауры. Сложно, но я верю в твою способность страдать ради науки.

— Вы невозможны.

— Зато последовательна. Это пугает сильнее.

Мияко вышла на улицу первой.

Тэру тут же подтянул край к её горлу.

— Бу-пу.

— Я нормально, — сказала она.

— Пфу.

Харуто посмотрел на плед с уважением.

— Он не согласен.

Я сложила руки на груди.

— Общий язык с текстилем нашёлся быстрее, чем с коллегами.

— Не начинайте.

— Что? Я отмечаю успехи. Не всегда же мне одной заниматься твоим развитием.

Мы вышли из-за лавки.

Ночной Киото встретил нас так, будто никаких обрядов в служебных проходах не одобрял, но и вмешиваться не собирался. Фонари светили ровно. Велосипеды стояли у стен. В окне закрытой закусочной отражались пустые табуреты. Где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл с пакетом из конбини, и город снова натянул на себя приличное лицо.

Тэру обернулся к автомату.

— Пум, — сказал он.

Мияко остановилась.

— Дом не всегда место.

Харуто шёл рядом и промолчал ровно настолько, чтобы я уже решила: всё, доцент опять умер внутри и ушёл проверять работы в голове.

— Иногда да, — сказал он.

Я повернула голову.

— Мори-сэнсэй, это был живой ответ. Без принуждения. Без протокола. Я горжусь и слегка боюсь.

— Не отвлекайтесь.

— Не мешай моей педагогической радости.

Мияко пошла дальше.

— Рэй не увидит Тэру, — сказала она. — Для неё он будет пледом.

Тэру тихо возмутился:

— Пу?

— Красивым пледом, — поправила Мияко.

— Пум.

— Самодовольство у него уже есть, — сказала я. — Юкари нельзя подпускать к нему ближе ста метров.

Харуто спросил:

— Такада-сэнсэй не Сатору?

— Нет.

— Но поймёт?

— Меня — да.

Мияко говорила спокойно. Ночные фонари скользили по её лицу пятнами: щека, ресницы, мазок краски, тень от волос. Она выглядела девочкой, которая устала быть понятной только духам и всё равно не научилась прятать от сестры, когда ей больно.

— Рэй видит, когда я разговариваю не с тем, кто рядом, — сказала она. — Когда мне нужно уйти. Когда я возвращаюсь тише, чем ушла.

— И что она делает? — спросил Харуто.

Смотри-ка.

Настоящий вопрос.

Не «да», не «нет», не «уточните», не «это не относится к делу».

— Сначала злится, — сказала Мияко. — Потом приносит чай.

— Рэй хорошая, — сказала я.

Харуто не ответил.

— Не запоминай, — сказала я. — Это было временное благородство.

— Поздно.

— Опасный человек. Всё тащит в архив.

Мияко обернулась.

— Вы опять спорите?

— Да, — сказал Харуто.

— Значит, всё нормально.

Тэру сказал:

— Пу.

— А ты вообще не вмешивайся, серый дипломат. У тебя за вечер больше социальных побед, чем у него за полгода.

На углу Мияко замедлила шаг.

Красный свет светофора лёг на белую разметку, и мы встали все вместе: девушка с духом-пледом, доцент с телефоном, древняя кицунэ без отражения и город, который притворялся обычным.

— Мори-сан, — сказала Мияко. — Можно договориться?

Харуто насторожился.

Вот это я любила. Когда тихие люди говорили «можно договориться», умные мужчины начинали чувствовать пол под ногами. Правильно чувствовали: пол часто уходил.

— О чём?

— Вы не рассказываете Рэй, что Тэру — не просто плед.

— А взамен?

Мияко посмотрела туда, где я стояла. Мимо. На полшага левее. По холоду.

— Я не расскажу, что рядом с вами дух.

— Она не со мной.

Я подняла палец.

— Вот. Запомним. Разум вернулся.

— Она? — спросила Мияко.

Харуто на секунду стал человеком, который пожалел о грамматике.

— Она, — сказал он. — И она не со мной.

— Благодарю, — сказала я.

— Она просто постоянно вмешивается.

— Отзыв испорчен.

Мияко подумала.

— Тогда я не скажу Рэй, что вы спорите с воздухом.

— Какая формулировка, — прошептала я. — Вежливая, домашняя, с маленьким ножом под салфеткой.

Тэру сказал:

— Пум.

— Согласна. Подача отличная.

Харуто посмотрел на Мияко.

— Такада-сэнсэй не должна узнать это от вас.

— Рэй не должна узнать про Тэру от вас.

Тихо. Вежливо. Без нажима.

Именно поэтому нажим получился прекрасный.

— Договорились, — сказал Харуто.

Мияко кивнула.

— Пока.

Я едва не зааплодировала.

Не стала.

Во-первых, Мияко не услышит.

Во-вторых, Харуто услышит, а ему нельзя давать столько власти над моим восторгом.

— Какая девочка, — прошептала я. — Соврала сестре, получила духа-пледа, шантажирует доцента. День прожит с пользой.

— Она вас не слышит.

— Зато ты слышишь. Передай ей мысленно моё уважение.

— Нет.

— Вот поэтому с тобой трудно строить культ.

Мы пошли провожать Мияко.

Тэру на её плечах молчал недолго. Быстро стало ясно: у пледа есть словарь, характер и наглость выражаться понятнее некоторых.

Пу — присутствую, поддерживаю, требую учитывать мнение текстиля.

Пу? — почему люди опять устроили сложность там, где можно лечь и согреться?

Пфу — категорически против.

Пум — принято, грею, держу рядом.

Бу-пу — тревога: ты мёрзнешь, врёшь и нуждаешься в пледе.

Я мысленно поставила галочку.

Новорождённый дух-плед: социализирован.

Мияко: жива, упряма, опасна.

Харуто: сопротивляется, но уже учит текстильный язык.

Я: всё ещё прекрасна в кризисе.

Жанр не развалился.

Мори-сэнсэй тоже.

Пока.