Словарь полевых наблюдений

 «Мешать» — термин Харуто Мори для чужой помощи, если помощь яркая, рыжая, с хвостом и попадает в цель чаще, чем ему удобно.

«Идёмте» — термин Рэй Такада для «я помню, что вы согласились странно, но не стану прижимать вас к стене вопросами прямо у автомата».

«Да» — термин Харуто Мори для «я сейчас превращу кофе в рабочую встречу, держитесь».

Очень полезный словарь. Человечество вообще стало бы счастливее, если бы перед каждым разговором получало расшифровку. Сколько браков спаслось бы на этапе «ничего» — значит «спроси ещё раз, но принеси еды».

— Сакамото написала мне после заседания, — сказала Рэй, когда мы уже шли по коридору к выходу.

Сумка стукнула его по бедру и тут же была прижата локтем.

— Что написала?

— «Спасибо. Я попробую».

Браслеты на руке встрепенулись первыми. Указательный палец уже просто оформил заявление.

— «Я попробую» — термин студента для «после признания хочется исчезнуть, но вместо этого приходится писать введение».

Харуто перехватил ремень на плече.

Ага. Слышит.

Просто снова делает вид, что сверхъестественные проблемы проходят сквозь стены и не требуют ответа.

— Этого достаточно.

— Для чего? — спросила Рэй.

— Для следующего шага.

— Вы сейчас так аккуратно обходите предыдущий шаг, что ему уже пора выдать отдельную дверь.

Харуто замедлился у стеклянной двери, пропуская Рэй вперёд. Рука легла на ручку, пальцы длинные, сильные, с той самой мозолью от ручки, которую я заметила ещё до того, как успела признать, что замечаю его руки. Дверь открылась. Воздух с улицы вошёл внутрь, пахнул тёплым камнем, молодой листвой и усталой свободой пятницы.

— Предыдущий шаг был на заседании, — сказал он.

— Мори-сан.

— Такада-сэнсэй.

Они обменялись фамилиями, как двумя табличками на дверях.

Прелестно. Два взрослых человека только что построили коридор посреди улицы.

— Сакамото сейчас нужно удержаться в учебной части, — сказал он. — Личное она разберёт сама.

Рэй поправила манжет светлого жакета.

— Значит, есть личное.

Харуто вышел на улицу следом за ней.

— У всех студентов есть личное.

— У всех — да. Но не у всех оно мешает сдавать работу.

— У неё мешает.

К тому моменту, как мы дошли до кофейни, я знала о третьем курсе больше, чем хотела.

Кондо держался на честном слове и чужих напоминаниях. Фудзита прятал пустоту в красивых словах. Сузуки боялся собственной мысли так трепетно, что ей можно было выделить отдельный стул. Сакамото Юи получила вторник, одну фразу и шанс не исчезнуть под видом академической задолженности.

Хорошая прогулка.

Для людей, которые любят чужие проблемы больше собственных.

Кофейня торговала спокойствием, кофе и выпечкой.

Со спокойствием у меня были сложные отношения. С кофе — технические. С выпечкой — трагические.

Внутри всё выглядело естественно с таким усилием, что хотелось похвалить ответственного жреца интерьера: светлое дерево, низкие полки, бумажные зонты под потолком, волны на декоративных панелях. Даже море здесь знало своё место.

У стойки блестела кофемашина. За стеклом лежали десерты: матча-роллы, чизкейк с юдзу, маленькие дораяки.

Я посмотрела на них с болью древней сущности, лишённой углеводов.

— Мир жесток. Но красиво сервирован.

Рэй выбрала столик в углу, рядом с декоративной панелью, откуда было видно стойку, дверь и все маршруты для человека, который путает кофе с эвакуацией.

Хороший выбор.

Для проекта. Для кофе. Для Харуто Мори, которому заботу приходилось подавать маленькими порциями, рядом с дверью и без резких движений.

Он сел спиной к стене.

Рэй устроилась напротив, положила сумку у края стула и открыла меню.

Я устроилась сбоку, хотя мебель, разумеется, меня не держала.

Официант подошёл через минуту.

— Добрый день.

Рэй заказала латте и чизкейк с юдзу.

— И вам? — официант повернулся к Харуто.

— Чёрный кофе.

— Десерт? — спросила Рэй.

— Нет.

— После заседаний сахар помогает не ненавидеть людей.

— Я не ненавижу людей.

— Вы просто проверяете их работы с выражением человека, который уже написал некролог письменности.

— Хорошо, — сказала я. — Юмор есть. Сахар есть. Пациент пока сопротивляется, но признаки жизни появились.

Официант улыбнулся, ничего не понял и ушёл.

Первые пять минут кофе проходил почти хорошо.

Опасное состояние.

Рэй не пыталась превратить встречу в свидание. Харуто не пытался превратить её обратно в заседание. Я сидела сбоку, классифицировала происходящее и героически не комментировала каждый вдох. Меня за это никто не похвалил. Мир, как всегда, недооценил невидимый труд.

Потом принесли заказ.

Чизкейк с юдзу оказался красивым. Непростительно красивым. Латте пах теплом. Чёрный кофе Харуто выглядел так, будто его сварили из академической выдержки, ночной проверки работ и одной сухой молитвы о тишине.

— Вы всегда после заседаний возвращаетесь к работе? — спросила Рэй.

— Обычно.

— Это не расписание. Это форма побега.

Вилка в её руке остановилась у края тарелки.

Харуто не поднял глаз.

— Работа хотя бы заканчивается результатом.

Романтическая обстановка получила папкой по затылку.

— Ох, Мори-сэнсэй, — сказала я. — Женщина старается говорить с тобой как с человеком, а ты отвечаешь как приложение к учебному плану.

Он задел ложечку. Та коротко звякнула.

Рэй заправила волосы за ухо.

— Я сказала что-то не то?

— Нет.

— Конечно нет, — сказала я. — Она сказала одну фразу. Я добавила к ней лисьи уши, хвост и неприятную точность.

Харуто выдохнул через нос.

— Спроси про неё. Такада-сэнсэй не учебный план. У неё, возможно, есть жизнь. Хобби. Любимый чай. Тайная коллекция красивых блокнотов. Люди сложные, Харуто, я понимаю, тебе неприятно.

Он молчал.

Рэй поднесла чашку к губам.

— У вас после семестра есть планы?

— Проверка работ.

— Кроме проверки.

— Подготовка курса.

— Кроме курса.

Харуто поискал уважительную причину в кофе. Кофе подвёл.

— У него нет «кроме», — сказала я. — Он берёт всё, что может стать разговором, свиданием или нормальным вечером, и хоронит под проверкой работ.

— Достаточно.

Рэй вернула ладонь на колени и выпрямилась.

Вежливо. Неприятно точно.

Ой.

Харуто моргнул и наконец поднял на неё глаза.

— Вы не давите, — сказал он, пока она ещё не успела закрыться улыбкой. — Простите. Это не к вам.

— А к кому?

Я раскрыла рот.

Харуто поправил очки.

Зря. Очки держались лучше, чем он.

— К себе.

— Фу, — сказала я. — Технически выкрутился. Низко. Эффективно. Осуждаю как свидетель и уважаю как практик.

Пакетик сахара под его рукой хрустнул.

Я опёрлась локтем о стол, который по-прежнему меня не держал, и показала ему клыки в самой благотворительной улыбке.

— Вот так. Живой.

— Тогда сменю тему, — сказала Рэй.

Вот за это люди вроде неё и выживали в мире, полном Харуто Мори. Они умели вовремя снять чашку с края стола, ребёнка с лестницы и разговор с мужского внутреннего обрыва.

— Моя сестра открывает маленькую выставку в воскресенье. Я обещала раздать приглашения коллегам, но на самом деле зову только тех, кто сможет посмотреть на работы и не произнести «смелое цветовое решение» таким голосом, что краска сама подпишет завещание.

Уши поднялись раньше, чем я успела сохранить профессиональное лицо.

— Сестра. Отлично. У Такада-сэнсэй есть домашний фронт, культурная программа и, возможно, нормальные семейные разговоры за ужином. Опасный набор.

Харуто поднял глаза.

Сестра, выставка, профессия. Наконец тема, которая не кусалась.

— Она художница?

— Иллюстратор.

Рэй произнесла «иллюстратор» так, что за словом сразу встал дом: стол, чай, разбросанные листы и младшая сестра, которая запрещает смотреть именно на то, что положила посередине.

— Она работает с книгами. Иногда с журналами. Иногда берёт странные маленькие заказы, где нужно нарисовать, например, духа чайника для детской брошюры.

Я перестала следить за объектом спасения и повернулась к Рэй.

— Дух чайника? Уже нравится.

— Звучит интересно, — сказал Харуто.

— Ей бы понравилось, что вы сказали это без лица похоронного агента.

— Я могу испортить впечатление позже.

Рэй рассмеялась.

Хвост сделал короткий довольный взмах.

Ладно. Один живой ответ в пользу операции.

Она достала телефон.

— Покажу? Если вам неинтересно, можете сказать.

Уши поднялись выше.

— Конечно интересно. Показывайте. В образовательных целях. И в художественных. И в чайниковых. Мори-сэнсэй, учись: люди иногда имеют сестёр, увлечения и темы, которые нельзя подшить в папку.

Харуто поднял на меня тёмные злые глаза — коротко, с явным намерением не задерживаться.

Я сделала лицо древней наставницы.

Вышло лицо довольной лисы на чужом празднике урожая.

Рэй проследила за его взглядом.

Пустой стул сбоку получил её внимание.

Ох.

— Мори-сан?

Он вернулся к экрану.

— Покажите.

Рэй задержала палец над экраном, потом открыла галерею.

Вопрос никуда не делся. Просто сел рядом с её сумкой и стал ждать.

Очень неприятная женщина.

Хорошая — вот в чём подлость.

На первой работе краснел автомат с напитками.

Городской, блестящий, наглый — младший брат алтаря, который научился принимать монеты без молитв.

Под ним сидел маленький дух с круглым лицом и глазами-пуговицами. Банка кофе лежала у него в ладонях, и он грелся о неё с такой серьёзностью, что я сразу поверила в его право на отдельный культ.

— Серия называется «Те, кто живёт рядом», — сказала Рэй. — Мияко говорит, что это метафора одиночества в большом городе.

— Мияко умная, — сказала я. — Нарисовала так, чтобы зритель мог выбрать: увидеть странность или спрятаться в красивое слово.

Очки поймали свет от экрана.

Интерес. Скромный, кафедральный, но всё-таки интерес.

Рэй листнула дальше.

Под станционной лавкой сидела маленькая фигура, закутанная в чужие зонты.

Прозрачный зонт с треснувшей ручкой, красный в белый горох, строгий чёрный, детский жёлтый с утками. Из всего этого дождливого великолепия торчал круглый нос и два обиженных глаза.

— Вот это честно, — сказала я. — В городе всё рано или поздно кто-нибудь забывает. Зонтам просто достаётся чаще: они слишком вежливые и не кричат вслед.

— Мияко любит станции, — сказала Рэй. — Говорит, там все чего-то ждут.

— Точное наблюдение, — сказал Харуто.

— От вас это звучит как высокая похвала.

— Так и есть.

Рэй улыбнулась.

Потом появилось моё святилище.

И моя мать.

Маленькая лиса у алтаря, чёрные лапы, белая грудь, рыжий мех. Взгляд — чистая Инари: три века усталости, щепотка яда и материнская нежность, которую завернули в колючую бумагу и велели считать угрозой.

Я забыла про комментарий.

Редкое событие. Неприятное.

— Эта мне нравится, — сказала Рэй. — Хотя она совсем не уютная.

Рэй листнула ещё.

Серая девочка в кимоно стояла у воды. Набережная, мост, чужие окна на другом берегу. Босая, маленькая, с пепельными волосами и лицом, от которого даже кофейне следовало бы говорить тише.

Юуки.

Ну здравствуй, подруга мечты.

Рисунок остался рисунком. Я — нет. Внутри поднялась пыль, старая тишина и город, который уже перестал просить помощи.

— Эта работа странная, да? — сказала Рэй. — Мияко не хотела её выставлять. Сказала, что девочка выглядит слишком настоящей.

— Юуки, — сказала я тихо.

Харуто поднял глаза.

Раздражение ушло так быстро, что шутка осталась без работы.

— Кто?

Улыбка Рэй остановилась.

— Простите?

Он успел раньше неловкости.

— Название есть?

Ловко.

Ненавижу, когда объект спасения начинает обучаться без моего разрешения.

— Нет, — сказала Рэй. — Мияко пока подписала её просто «Девочка у воды».

— Харуто, — сказала я. — Это дух.

— Открытие в воскресенье. Я хотела пригласить вас. Если захотите посмотреть живьём.

Он молчал.

Ну конечно. Слово «дух» в кофейне, женщина напротив, телефон между ними — идеальные условия для его любимого вида спорта: сделать вид, что ничего не происходит.

Я наклонилась ближе.

— Ты понимаешь, что её сестра рисует не метафоры?

— Да.

В переводе с Мори: «спасибо, я умею складывать два и два без лисьего надзора».

Рэй мягко улыбнулась.

— Тогда я пришлю адрес.

— О, — сказала я. — Великолепно. Случайность только что подписала тебя на воскресенье.

Харуто придвинул к себе рекламную карточку и тут же отодвинул обратно.

— Адрес пришлите.

Рэй убрала телефон в сумку.

— Спасибо за кофе, Мори-сан. Адрес пришлю.

«Адрес пришлю» — термин Рэй Такада для «я заметила пустой стул, Мори-сан, и всё равно оставляю воскресенье в силе».

Она поднялась, взяла чек и перекинула сумку на плечо.

Харуто проводил её до двери. Вежливо. Без попытки сбежать первым. Уже достижение, пусть и тревожное.

Когда он вернулся к столику, кофейня снова стала кофейней: кофемашина шипела, ложки стучали, студенты смеялись у окна.

На столе остались пустые чашки. В телефоне — обещание адреса, а воскресенье уже вело себя подозрительно. Сбоку — я, невидимая, празднично лишняя и, по выражению его лица, снова виноватая.

— Этого вы хотели?

Хвост дёрнулся первым.

— О, Мори-сэнсэй. Претензия, оформленная как вопрос. Академия вами гордится.

Женщина за соседним столиком покосилась на него.

Харуто достал телефон и поднёс к уху.

— При ней прозвучало лишнее.

— При ней? Для Рэй я — пустой стул с подозрительной биографией. Всё остальное ты сделал сам.

— Нормального способа молчать у меня не осталось.

— Ты весь вечер держался как человек, которого заставили участвовать в собственной личной жизни. А «да» сказал так, будто подписываешь признание под пыткой.

— Вы повторяли очевидное так, будто я сам не понял.

— Замечательно. В следующий раз моргни два раза, чтобы я не тратила божественную энергию на повторение очевидного.

Рекламная карточка под его пальцами согнулась дугой.

— Имя.

А вот это уже было невежливо.

Жёлтая крошка юдзу у края тарелки внезапно стала важнейшим объектом кофейни.

— Моя подруга.

— Девочка у воды?

— Рисунок с неё. Разница важная.

Он посмотрел на меня поверх телефона.

— Тогда воскресенье сложнее, чем было пять минут назад.

— У тебя даже слово «сложнее» звучит как попытка сбежать.

— Я думаю.

— Опасное занятие. Часто приводит к проверке работ вместо жизни.

— Кейт.

— Что? Рэй пригласила тебя на выставку. Ты попросил адрес. Теперь у тебя культурная программа, загадочная художница и шанс не провести воскресенье в обнимку с кафедральной тоской.

— Значит, это шанс?

— Конечно. Я оптимистка с плохой репутацией.

— Это не комплимент. 

— С твоей интонацией комплиментов вообще не существует. Только замечания без красной ручки.

Харуто встал, взял сумку и чек. 

У двери он поднял телефон к уху — официальная человеческая лицензия разговаривать с пустотой.

— С Мияко вы говорить не будете.

— Щедро предполагаешь, что Мияко сможет меня услышать. Я польщена заочно. Передай ей моё уважение, если она вдруг окажется в крошечной группе людей, которым мироздание выдало доступ лисьим осложнениям.

Рука на ручке осталась неподвижной.

— Другие Сатору слышат вас?

Хвост замер.

Рот открылся раньше головы. Семейная традиция, к сожалению.

— Слышат. Иногда. Плохо. Избирательно. С выражением лица «мне надо меньше работать».

— А видят — тоже плохо?

За его спиной кто-то кашлянул.

— Мори-сэнсэй, мы у двери. Люди хотят выйти, войти и продолжить поклонение выпечке.

Он отступил в сторону, пропуская пару студентов, и снова повернулся ко мне.

Невыносимый человек.

— Не так, как ты. Вот. Маленькая радость для твоего самолюбия. Ты особенный, поздравляю, соболезную.

Дверь открылась.

Улица пахла тёплым камнем, молодой листвой и пятницей, которая уже тащила всех домой.

— Воскресенье останется обычной выставкой.

— Конечно. А я обычная сопровождающая древняя кицунэ. Очень тихая. Почти декоративная.

Тёмный взгляд упёрся в меня.

— Почти?

— Не придирайся к молитвам, Мори-сэнсэй. Они и так редко сбываются.

«Обычная выставка» — термин Харуто Мори для «катастрофа назначена на воскресенье и числится культурной программой».