Правила поведения на воскресной выставке

К субботнему утру запрет Харуто перестал быть фразой и стал документом внутреннего пользования.

Документ, разумеется, требовал правок.

Правило первое: не разговаривать с Мияко.

Скучное правило. Канцелярское. Очень в стиле Мори-сэнсэя. Ему бы ещё очки, папку и кафедральный тон для разбора ошибок в моей свободе воли.

Правило второе: не нарушать скучное правило до того, как станет понятно, зачем его нарушать.

Вот это уже лучше. В нём чувствовалась зрелость, стратегия и маленькая дверца сбоку.

Правило третье: найти дверцу.

Правило четвёртое: начать с Инари. У матери был алтарь, память, плохой характер и привычка замечать всех, кто смотрит на неё дольше, чем положено туристу.

Правило пятое: если Инари скажет «не лезь», считать это не запретом, а семейным вариантом фразы «будь осторожна».

Каменная лиса у дорожки смотрела вперёд и выражала неодобрение всей архитектурой морды.

— Не начинай, — сказала я ей. — У тебя нет романтических перспектив, тебе легко судить.

С алтаря донеслось:

— У камня перспективы стабильнее.

Инари проснулась.

Или сделала вид, что проснулась именно в момент, когда реплика сама пришла ей под лапу. У неё был редкий талант выбирать вход в сцену. Если бы древние боги платили актёрам, мать разорила бы пантеон.

Я подошла к подушке, поправила кардиган на плече и села так, чтобы выглядеть существом с планом, а не рыжей ошибкой у алтаря. Браслеты всё равно звякнули.

— Мне нужен ответ.

Мать открыла один глаз.

— Возьми противоположный тому, который хочешь услышать.

— Очень полезно. Запишу на табличке у входа: «Святилище Инари. Вопросы принимаются, надежду возвращаем со следами зубов».

— Добавь: «Дочь всё равно лезет».

— Я аккуратно.

— Вот с этого обычно начинается ущерб.

Я сложила руки на коленях.

Вопрос надо было поставить правильно. Без Мияко. Без Рэй. Без слов «выставка», потому что мать могла решить, что я наконец занялась культурой, и это испортило бы нам обеим репутацию.

Хвост за спиной сразу сделал всё, чтобы разрушить легенду.

— Давно у святилища появлялись люди, которые видят больше туристических табличек?

Инари потянулась к абураагэ, передумала и опустила лапу обратно.

— Месяц назад.

О.

Если мать откладывала еду ради ответа, ответ заслуживал внимания. Или я заслуживала новой беды. В нашей семье эти вещи часто совпадали.

— Девушка с альбомом?

— Да.

— Она рисовала тебя?

— Меня. Лестницу. Каменных лис. Юуки.

— Юуки тоже была здесь?

— Она часто здесь бывает, когда ты носишься по городу и называешь это благотворительностью.

— Я называю это социальной работой.

— Социальная работа обычно не подслушивает чужие свидания.

— У неё нет воображения.

Инари перевернулась на бок, подставила солнцу белое брюхо и посмотрела на меня снизу вверх.

— У девушки с альбомом оно есть.

— И хорошие манеры?

— Сносные.

Для неё это была высокая оценка. Выше шли только «терпимо» и редкое, легендарное «не мешает», которое за последние сто лет получали абураагэ, свежая подушка и одна глухая старушка.

— Что она делала?

— Рисовала.

— Всё?

— Этого мало?

Для обычной девушки — да. Для Сатору, которая сидела у алтаря и рисовала мать вместо того, чтобы принять её за декоративную лису, — недостаточно.

— Она с тобой говорила?

— Нет.

— С Юуки?

— Спроси у Юуки.

— Конечно. Потому что один прямой ответ за утро — это роскошь, к которой наша семья не готова.

Инари зевнула.

— Ты переживёшь.

— Меня поддерживает твоя вера.

— Меня поддерживает надежда, что ты уйдёшь.

— Вот она, материнская нежность. Сухая, колючая, хранить в тёмном месте.

Она накрыла нос хвостом.

Аудиенция закончилась. Я могла продолжить задавать вопросы, но тогда получила бы ответы в стиле «уходи», «шумно» и «ты заслоняешь солнце». Богини редко повторяются, когда могут укусить разными зубами.

Я пошла к лестнице.

Юуки нашлась там, где шум города сдавал позиции.

Сначала — станция, витрины, велосипеды, люди с пакетами, дети, которые тащили родителей туда, где продавали сладкое. Потом всё это отступило. Остались вода, мост, набережная и редкие прохожие с лицами людей, которые пришли гулять, а получили время подумать. Опасное место. Некоторые после такого начинают менять жизнь, покупать комнатные растения и писать бывшим. У воды странная репутация.

У старой каменной стенки сидела девочка в сером.

После среды я первым делом проверила, не просвечивает ли сквозь неё мир сильнее обычного. Мир вёл себя прилично: проходил сквозь ступни, через край рукава и немного сквозь плечо, но уже без того вида, будто весь университет в среду прошёл через неё следом за мной и не сказал «простите».

— Ты выглядишь лучше, — сказала я.

— Это неправда.

— Ты выглядишь менее исчезнувшей.

— Это точнее.

— Прекрасно. Я расту как собеседник.

Она повернула ко мне лицо. Чёлка сдвинулась, открывая бледные глаза.

— Ты пришла не за этим.

— За этим тоже.

Я села рядом и сцепила пальцы на коленях. Хвост поджался к боку. Вина всегда начиналась с тела: сначала пушистая честность, потом плечи, потом острое желание говорить смешнее, чем нужно.

— В среду я переборщила.

— Да.

— Ты могла бы позволить мне изображать самостоятельное прозрение.

— Нет.

— Лучший выбор для эмоциональной поддержки.

— Да.

Юуки провела пальцем по краю рукава. Палец прошёл сквозь серую складку.

— Как прошло кофе?

Конечно. Не «я прощаю тебя», не «всё нормально», не «университет был шумный, но я пережила». Сразу кофе. Подруги нужны для того, чтобы не дать тебе красиво утонуть в вине, когда рядом есть более полезная тема.

— Харуто раздражался.

— Ты рассказываешь это как успех.

— Это и есть успех. До этого я была пустым местом. Теперь я пустое место, из-за которого у него дёргается глаз. Разница огромная.

— Для него?

— Для меня.

Внизу прошёл катер, вода коротко дрогнула у камней.

— Тогда кофе прошёл хорошо.

— Не называй это выводом. Это нападение в сером кимоно.

— Тогда продолжай отчёт.

— Ты звучишь как Харуто. Это тревожное развитие.

— А Рэй выдержала?

— Рэй не испугалась. Не обиделась. Не стала давить. Она просто сидела напротив и говорила с ним, как с человеком, у которого под пиджаком всё ещё есть нервная система.

— Получилось?

— Делал вид, что нервной системы у него нет. Плохо. Красиво. С большим внутренним сопротивлением.

Юуки молчала. В этом молчании было достаточно места для всего, что я собиралась не говорить.

— Что?

— Тебе понравилось.

— Что именно?

— Сидеть там. Смотреть. Слышать. Быть частью разговора, даже когда тебя не видят.

Бусина на браслете ушла под большой палец.

— Ты сегодня бодрая. Неприятно бодрая.

— Я отдохнула.

— Отлично. Тогда у меня есть вопрос про воскресенье. Девочка с альбомом у алтаря.

— Она не говорила со мной. Но могла слышать.

— Ты могла начать с «Кейт, сядь удобнее».

— Ты уже сидишь.

— С ненавистью к фактам.

— Это обычное твоё состояние.

— Объясняй, маленький похоронный протокол.

Юуки опустила руку в рукав.

— Я пришла к алтарю. Инари бодрствовала.

— Сочувствую. Мать в бодрствующем состоянии — это маленький рыжий комитет по моим ошибкам.

— Она сказала, что ты опять исчезла в городе.

— Комитет открыл заседание.

— Я сказала, что ты вернёшься.

— Защита выступила достойно.

— Она сказала: «к сожалению».

— Обвинение победило. Ничего нового.

— Девочка подняла голову.

Уши дёрнулись вверх.

— На голос Инари?

— Да.

— И мать это заметила?

— Она была занята оскорблением.

— Конечно. Искусство требует сосредоточенности.

Юуки сдвинула волосы с лица.

— Потом Инари сказала, что современные посетители шумные.

— Это она мягко.

— Девочка улыбнулась.

Кардиган сполз с плеча.

— Улыбнулась?

— Немного.

— На оскорбление посетителей?

— Да.

Хвост ударил по камню и прошёл сквозь него.

— Тогда воскресенье требует шестого правила.

— Какого?

— Не недооценивать девочку с альбомом.

Я провела языком по клыку.

— И не говорить Харуто, что я только что признала его правоту.

На этом разговор можно было закончить красиво. Я получила сведения, составила правило, сохранила лицо и уже почти встала — редкий случай, когда древняя кицунэ покидает сцену до того, как сцена падает ей на хвост.

Юуки испортила статистику.

— Обряд тоже начинался с того, что ты знала лучше всех.

Двадцать восемь лет я жила с прекрасной, короткой версией: я вернула мать и проснулась. Подвиг, итог, приличная точка.

— Не надо.

— Надо.

— Это не имеет отношения к воскресенью.

— Имеет отношение к тебе.

Я усмехнулась.

Получилось плохо: один клык, сухой выдох и никакого праздника урожая.

— Со мной всё в порядке.

— Ты восемь дней не просыпалась.

— А потом проснулась.

— Ты всегда оставляешь себе только последнюю часть.

Пальцы нашли шнуровку на топе и подтянули узел.

— Потому что она лучшая.

— Потому что с ней легче.

Сарказм встал криво и отказался идти дальше.

— Мне пора.

— Так тоже легче.

Я поднялась и расправила юбку у коленей. Складки легли послушно. Хоть кто-то сегодня.

— Я услышала. Правда. Очень неприятно. Спасибо. Теперь пойду делать вид, что у меня есть план.

— У тебя есть план.

— Вот именно. Нельзя оставлять его без присмотра.

За спиной остались вода, Юуки и восемь дней, которые я очень хотела оставить там же. Восемь дней, разумеется, повели себя невоспитанно и пошли следом.

Ладно.

Если старые раны лезут в субботу, их можно задавить списком дел. Очень древний метод. Возможно, я сама его изобрела. Документов не сохранилось, значит, спорить некому.

Новая редакция правил выглядела так:

Правило шестое: не недооценивать девочку с альбомом.

Правило седьмое: проверить духа у автомата с напитками.

Правило восьмое: узнать про духа станции.

Правило девятое: спросить Маро.

На девятом пункте я поморщилась.

Не из-за Маро. Маро был терпим. В малых дозах. Под надзором. С безопасным расстоянием между мной и его блокнотом.

Просто любой план, в котором появлялся Маро, уже нельзя было называть строгим расследованием. Максимум — прогулкой с риском поэзии.

Правило десятое: не думать об обряде.

Правило тут же проявило самостоятельность и потребовало поправку.

Уточнение: обряд не выносить наружу.

Внутри он и так устроился. С вещами, пылью и отвратительным правом на жилплощадь.

Я подтянула амулет в волосах, убрала выбившуюся рыжую прядь под шнур и пошла дальше.

Прядь вылезла обратно.

Вот она, верность. Не у людей, разумеется. У волос.

Они честно сообщали: правило десятое держится хуже причёски.

Обряд, если убрать из него весь пафос, выглядел довольно жалко. Старый алтарь. Пыль. Чаша. Я, уверенная в себе до уголовной степени. И Инари, которая к тому моменту уже перестала быть даже маленькой лисой.

Она была искрой.

Рыжей точкой света у подножия алтаря.

Величие, хвосты, молитвы, все «не сутулься, Хомэ-химэ-но-микото» и «не тащи в храм жабу, она не паломник» — всё сжалось до света, который можно было потерять, если моргнуть.

Я не моргала.

Очень зрелое решение: не моргать и переписать устройство мира под семейные нужды.

Записи я помнила обрывками. Жреца — до обидного ясно. Он говорил об этом обряде тоном человека, который надеется, что юные идиоты вымрут раньше, чем доберутся до инструкции.

Юные идиоты не вымерли. Одна выросла в древнюю кицунэ и всё равно полезла.

Ночь была подходящая. Граница между мирами — тонкая. Разум остался где-то у ворот. Сердце — у алтаря, с ножом, фонарём и полным отсутствием чувства меры.

Я зажгла пламя, назвала мать по имени и отдала всё, что ещё могла отдать.

Обряд вернул Инари.

В этом вся пакость хороших ошибок: они иногда дают результат.

Меня вынесло в серое пространство без тела.

Хорошо, что древние ритуалы не требуют отзывов посетителей. «Дочь богини, обслуживание громкое, результат спорный, восемь дней между бытием и ничем, одну звезду снимаю за отсутствие тела».

Восемь дней.

Юуки потом сказала это очень спокойно. У неё вообще талант сообщать ужасное так, будто обсуждает погоду у могилы.

Восемь дней я оставалась между мирами. Моё тело лежало у алтаря. Инари сидела рядом — уже лисой, маленькой, слабой, со злостью, которой хватило бы на прежние девять хвостов. И ничего не могла сделать.

Потом я открыла глаза.

Пахло пеплом, старым деревом и чужим недовольством. Последнее было родным.

— Ты вернула мне голос, — сказала она. — Жаль, первым делом придётся потратить его на оценку твоей работы.

И мир сразу стал узнаваемым.

Я поправила амулет снова.

Правило одиннадцатое: если память лезет наружу, делай вид, что поправляешь причёску.

А теперь впереди было воскресенье. Мияко. Харуто. Рэй. Выставка. И ещё одна ситуация, в которой я уже решила, что знаю лучше всех.

Прекрасно.

Традиции нужно поддерживать.