Экстренная стилистическая эвакуация

Память попыталась открыть во мне вкладку.

Я закрыла. Она открыла вторую, третью, всплывающее окно с Юукиным голосом и маленькое уведомление: «Вы давно не обрабатывали травму. Начать сейчас?» Нет, спасибо. У меня были ноги, станция впереди и священное право взрослой женщины идти по делу вместо того, чтобы честно разбираться с собой. Моя внутренняя катастрофа могла подождать в фоне, пока древняя кицунэ делает вид, что управляет хотя бы собственной головой.

Хвост, правда, держался у ноги, как подруга, которая знает, чем закончится моё «я в порядке». Уши ловили шум станции: объявления, шаги, писк турникетов, чужие уведомления и голос мужчины, который объяснял телефону, что он «сейчас подойдёт», хотя стоял на месте и ел булочку. Витрина рядом сияла с особой жестокостью. Булочки лежали за стеклом румяные, тёплые, недоступные и потому морально сомнительные.

Мир живых снова предлагал мне демоверсию счастья без возможности покупки.

Нужный вход уже показался впереди, когда воздух за спиной завизжал:

— О НЕТ.

Хвост остановился первым. Я — из уважения к панике.

В мире существует несколько видов «о нет». Есть человеческое «о нет», когда поезд ушёл перед носом. Есть божественное «о нет», когда дочь опять решила спасать мать запрещённым обрядом. Есть академическое «о нет», когда студент пишет «данное произведение актуально и в наши дни».

И есть Юкарино «о нет».

Оно всегда означало, что на ком-то надето что-то, что она считает преступлением против будущего.

— Даже не начинай, — сказала я.

— Я уже начала, закончила и составила план спасения.

Юкари перелетела через моё плечо и зависла передо мной. Розово-фиолетовое каре подпрыгнуло у щёк, блёстки на веках вспыхнули в свете витрины, огромный кислотный свитер съехал к локтю, хаори хлопнуло за спиной, цепь на поясе звякнула, а развязанный шнурок на платформе болтался с наглостью вещи, которую давно пора завязать, но поздно — она уже стала стилем.

— Кейт-сама, твой наряд живёт отдельно и явно плохо питается.

— Это обвинение?

— Это крик о помощи.

— Все мои вещи мне передаёшь ты, — напомнила я. — Так что если на мне преступление против вкуса, у него твоя подпись.

Юкари всплеснула руками.

— Нет-нет-нет. Мои вещи — топ. То, что ты делаешь с ними после получения, — отдельный жанр. Сельская богиня на выходном. Очень нишево.

— Я дочь Инари.

— Вот именно! Дочь Инари не должна выглядеть женщиной, которая победила добрую учительницу труда и забрала кардиган как трофей.

Я посмотрела на кардиган.

Кардиган держался достойно. Лучше моего плана на любой третий шаг.

— Он удобный.

— Это слово нельзя произносить рядом с модой без присмотра взрослого.

— Ты выглядишь как взрыв шкафа в подростковой дораме. Взрослый тут я.

Юкари сияюще улыбнулась.

— Спасибо!

— Это была не похвала.

— Поздно. Я приняла.

Она схватила меня за запястье, и мы зазвенели вместе: мои браслеты, её цепи, амулеты, какая-то металлическая штука на её поясе, которая не имела назначения и поэтому наверняка считалась важной.

— Ая-сама ждёт.

— Ая знает, что ты похищаешь меня с дороги?

— Это не похищение. Это экстренная стилистическая эвакуация.

— У меня дело.

— У тебя всегда дело. Поэтому ты носишь себя в режиме «черновик, дописать после спасения мира».

Я открыла рот.

Закрыла.

Проклятая мелкая пайетка иногда попадала в цель.

— Один комплект, — сказала я.

— Три.

— Один.

— Два и аксессуар.

— Один и без перьев.

— Ты душишь искусство.

— Я спасаю город.

Мастерская Аи пряталась в боковой улице так скромно, что мимо неё можно было пройти три раза и решить, что это кладовка для людей с хорошей осанкой.

Узкая дверь. Маленькая вывеска без неона, блёсток и обещаний «изменить жизнь через стиль». За стеклом — манекен в льняном платье, катушки ниток на полке и свет, в котором ткань выглядела спокойнее большинства людей.

Юкари, разумеется, влетела туда так, будто квадратные метры сами виноваты, что их так мало.

— Ая-сама! Спасение прибыло!

— Вернулась? — спросила женщина у стола.

— С добычей.

— С моделью, — поправила Ая.

— С богиней.

— С моделью, которую надо уважать.

— Я уже уважаю. Поэтому и тащу.

Ая подняла глаза.

У неё были руки человека, который давно понял: ткань лучше слушается, когда с ней не спорят громче нужного. На большом пальце — след от старого укола иглой. Волосы убраны, на шее сантиметр, у локтя игольница, в лице спокойствие мастера, пережившего клиентов, дедлайны и Юкари.

Очень сильная женщина.

Жаль, не туда смотрит.

— Добрый день, Кейт-сан.

— Передай ей, что она кланяется швейной лампе.

— Кейт-сама говорит, что рада быть здесь.

— Я сказала не это.

— Я художественно адаптирую.

Ая сняла с плеч сантиметровую ленту и подошла к коробке на столе.

— Тогда покажем ей.

— Да! — Юкари подпрыгнула. — Ая-сама, скажи ей, что это почти идеальный образ.

— Почти?

— Я оставила место для аксессуара.

— Я так и думала.

— Почему аксессуар в этой мастерской сразу получает статус угрозы?

— Потому что в твоём случае он обычно ищет соучастников.

Коробка открылась.

Внутри лежала невинность.

Неприлично хорошо скоординированная невинность.

Белый объёмный свитер крупной вязки, мягкий на вид настолько, что рядом с ним хотелось признать поражение и прилечь. Под ним — короткая бордовая юбка с оборками, чулки с тонким узором, высокие бордовые сапоги и золотые украшения. Всё разложено с такой заботой, что переодевание выглядело мелкой частью большого культа уюта.

Я сразу поняла две вещи.

Первая: это было красиво.

Вторая: я умру, прежде чем скажу это вслух.

— Нет.

Юкари застыла.

Ая медленно повернула голову в её сторону.

— Она сказала «нет»?

— Она сказала «ей нужно время осознать восторг».

— Я сказала «нет».

— Она повторяет, потому что чувства большие.

Я ткнула пальцем в уютную засаду.

— Это слишком светлое.

— Гениальное наблюдение, Кейт-сама. Мы все гордимся твоим зрением.

— Светлое пачкается.

— Ты дух.

— Принцип пачкается.

Юкари схватила свитер и прижала к себе так, будто я оскорбила младенца, которого сама же и крестила.

— Это не просто белое. Это облако с характером. Это «я древняя кицунэ, но сегодня меня можно пригласить на горячий шоколад». Это мягкость с угрозой.

— Я не угрожаю мягкостью.

— Вот поэтому тебе и нужен образ.

Она обернулась к стойке у стены.

— Ая-сама, можно мой?

— Один раз.

— Какое щедрое доверие!

На краю висело оно.

Красное, чёрное, блестящее, перетянутое ремнями с такой уверенностью, что я сразу поняла: вещь давно ждала слабого места в моём характере.

— Это что?

— Альтернативная концепция, — сказала Юкари. — «Кибер-кицунэ после полуночи».

— Уютную засаду.

— Но ты же не хотела!

— Я повзрослела.

— За семь секунд?

— Я талантлива.

Ая взяла верх комплекта и вопросительно посмотрела на Юкари.

— Сейчас?

— Сейчас, — сказала Юкари. — Пока Кейт-сама не вспомнила, что у неё есть гордость.

— Передаю.

Ткань на миг стала прозрачной. Контуры свитера дрогнули, как отражение в воде, потом вещь исчезла из Аиных ладоней и появилась у Юкари.

Контракт.

Никакого чуда для зрителя. Просто аккуратная дырка между мирами, через которую чужой человек передал чужому духу вещь, которую я сейчас должна была надеть.

Мир любил иронию. Иногда даже слишком.

Юкари приподняла свитер.

— Смотри, как удобно. Человек даёт. Дух берёт. Все счастливы. Никто не делает вид, что независимость греет лучше шерсти.

— Я независима.

— Ты только что выбрала белый свитер, потому что испугалась ремней.

— Я проявила стратегическую гибкость.

— Вот. Контракт — тоже гибкость.

— Контракт — это привязка.

Юкари вскинула палец.

Палец завис.

Мелкая зараза выбирала слова. Редкое природное явление, занести в календарь и опасаться последствий.

— Иногда это просто рукав, за который тебя держат, чтобы ты не шла одна в ужасном кардигане.

— Ладно. Один умный заход тебе засчитан.

— Спасибо. Теперь я снова буду поверхностной, а то мне неуютно.

— Береги себя.

— Берегу. Ая-сама, юбку. Срочно. Пока у нас тут не начались чувства без аксессуаров.

Ая подняла бордовые оборки.

— Чувства с аксессуарами лучше?

— Их хотя бы можно согласовать по цвету.

К четырём часам я узнала о себе много нового.

Например, что белый не «пачкается», а «подсвечивает». Что бордовый не «слишком заметный», а «собирает темперамент». Что высокие сапоги не «опасно самодовольные», а «дают вертикаль». И что Юкари способна перевести фразу «передай Ае спасибо» как «Кейт-сама потрясена до глубины хвоста».

— Я сказала «спасибо».

— Я добавила масштаб.

— Моему хвосту не нужна глубина в благодарностях.

— Хвост сегодня очень выразительный.

— Хвост сегодня подкуплен сапогами.

Ая перевесила ременную катастрофу за ширму, и я мысленно благословила её род до седьмого поколения. Женщина не видела меня, не слышала меня, иногда кланялась швейной лампе вместо древней кицунэ, но обладала редчайшим качеством: умела вовремя убрать худший вариант.

— Почти четыре, — сказала она.

Я посмотрела на часы.

Уши встали.

— Маро.

— Станция, — сказала Юкари. — Отлично. Нам туда.

— Мне туда.

— Тебе, мне и комплекту.

— Комплект не отдельная личность.

— Кейт-сама, ты носишь хвост и споришь с кардиганом. Не начинай сейчас про отдельные личности.

Ая сняла очки и посмотрела на Юкари.

— Проводи её. И не заставляй опаздывать сильнее.

— Я? — Юкари распахнула глаза. — Я сама пунктуальность.

Ая молчала.

Я молчала.

Даже ремни за ширмой, кажется, молчали осуждающе.

— Ладно, — сказала Юкари. — Я сама красивая пунктуальность.

— Уже ближе, — сказала Ая.

Юкари подхватила меня под локоть.

— Идём. Надо посмотреть, как юбка работает при ходьбе.

— Юбка работает как юбка.

— С таким отношением люди и придумали скучные брюки.

Мы прошли узкую боковую улицу, где ателье выглядело тайной для тех, кто умеет замечать ткань.

Дальше начинался обычный город: тёмная черепица над старым домом, ряд горшков с пряными травами, занавеска-норэн у дверей закусочной, запах бульона, женщина с пакетом из пекарни и ребёнок, которому бордюр казался личной дорогой к величию. Всё было на месте. Никто не видел меня. Никто не оценил сапоги. Никто не понял, что рядом с ними происходит важная победа белого свитера над древней гордостью.

Юкари поняла.

Этого оказалось достаточно для следующего бедствия.

— И волосы.

— Не трогай волосы.

— Я уже мысленно трогаю.

— Мысленно тоже убери руки.

— Две косы. Объёмные. Завтра выставка.

Я пожалела, что умею говорить.

В целом.

Как явление.

Рассказывать Юкари о воскресной выставке, Мияко, Рэй, Харуто и прочей человеческой геометрии было ошибкой, сравнимой с тем днём, когда смертные изобрели групповые чаты и добровольно поселили в кармане маленький совет старейшин.

— Никаких комментариев про доцента.

— Я молчу.

— Ты уже сияешь.

— Это лицо нейтральной поддержки.

— У тебя нет нейтральной поддержки. У тебя есть фейерверк с мнением.

— Две косы, и я не задаю вопросов до станции.

Подозрительное предложение.

Выгодное.

Я согласилась.

Ошибка, но управляемая.

— Правую прядь выше.

— У меня две руки и триста лет достоинства. Не мешай.

— Именно поэтому я мешаю.

Юкари попыталась показать, как надо, сунула пальцы мне в волосы и тут же застряла в рыжем хаосе по запястье.

Мы обе посмотрели на это.

— Техническая сложность, — сказала она.

— Божественное вмешательство не одобрило твою методику.

— Тогда делай сама. Но под моим надзором.

Косы появились быстро. Объёмные, тяжёлые, перекинутые вперёд через плечи. Юкари кружила вокруг, командовала углами, объёмом и «общим вайбом», а я заплетала себя сама, потому что даже в стилистической эвакуации мир находил способ напомнить: руками за меня никто не сделает.

У станции всё двигалось быстрее, чем имело смысл: минуты перескакивали на табло, карты прижимались к считывателям, объявления поправляли реальность сверху, а лестница вниз работала лучше любой религии — все верили и спускались.

Маро у колонны стоял неподвижно и мучил блокнот. Рифма сопротивлялась. Суп, вероятно, тоже.

Мятый пиджак. Галстук, который проиграл гравитации. Блокнот в пятнах. Карандаш за ухом. На щеке — чернильная полоса, будто он пытался думать рукой и попал в лицо.

Он принюхался.

— О! Рыжая госпожа! От вас сегодня пахнет... — Маро нахмурился и что-то торжественно записал. — Не едой. Но дорого.

— Началось, — сказала я.

— Дорого — творого... нет. Творог не подходит. Дорого — к порогу? Госпожа у порога, как булочка без творога...

Юкари повернулась ко мне, но глаза ещё цеплялись за Маро. Восторг не хотел отпускать добычу.

— Это кто?

— Ошибка станции с карандашом.

Он поднял голову. Блокнот опустился, рот приоткрылся, глаза за толстой оправой стали круглее. Редкое зрелище: поэзия на секунду проиграла реальности.

— А рядом с вами новая яркая госпожа! Вы как приправа, которую добавляют один раз, а потом обычный суп уже стыдно подавать.

Юкари облетела его взглядом с головы до скотча на очках и обратно, после чего вся её эстетика капитулировала.

— Я люблю его.

— Не корми.

— Можно оставить?

— Он уже оставлен. Станцией. Семьдесят лет назад. Видишь, к чему приводит отсутствие контроля качества.

Судьба явно пыталась устроить мне побочный сюжет. Я уважаю амбиции судьбы, но не в рабочее время.

— Маро, мне нужна информация.

— У меня есть информация! «Любовь — как ситими на удоне: без неё скучно, с ней горячо, а если рука дрогнула — судьба, пот, раскаяние».

— Другая информация.

— Жаль. Эта была свежая.

Юкари наклонилась к блокноту.

— А можно посмотреть?

— Нельзя, — сказала я.

— Можно, — сказал Маро.

Предательство произошло быстро и с запахом супа.

Юкари зависла рядом с ним, читая кривые строки, и по её лицу расползся восторг: редкая ткань, найденная в куче скидочного ужаса.

— Это ужасно.

— Спасибо, — сказал Маро.

— Я сказала ужасно.

— Да. Но с вниманием.

Я щёлкнула пальцами перед его носом. Бесполезно. Палец прошёл сквозь воздух, достоинство — через пол.

— Зонты, Маро. Маленький дух под лавкой. Видел?

— Видел. Он приходит, когда люди забывают дождь.

— Люди не забывают дождь.

— Забывают зонты. Это почти то же самое, только мокрее.

— Он здесь живёт?

— Иногда. У него нет одного места. Он любит лавки, где люди садятся тяжело. Там больше забытых вещей. И больше честности в коленях.

Юкари прошептала:

— Честность в коленях...

— Не записывай, — сказала я.

— Поздно, — сказали они оба.

Я посмотрела на потолок станции.

Потолок, как все городские потолки, изображал нейтралитет и копил пыль.

— Девочка с альбомом? Рисовала здесь? Может, смотрела на зонтичного?

Маро нахмурился.

— Девочка... альбом... Нет. Я бы заметил альбом. Альбомы похожи на меню без цен. Очень тревожно.

— Значит, нет.

— Простите, рыжая госпожа. Я был занят рифмой к «пирожок».

— Государственной важности дело.

— Да! Вы понимаете.

Юкари ткнула меня локтем.

— Он искренний.

— Он опасный. Искренние люди хуже всего. Их невозможно обвинять красиво.

Я перешла ко второму вопросу.

— Маленький дух у автомата. Круглое лицо. Глаза как пуговицы. Грел банку кофе.

У Маро погас ужин.

— Кофейный.

Юкари тоже притихла.

— Ты его знаешь?

— Он с предыдущей станции. У красного автомата. Хороший был автомат. Ночью гудел как довольная кастрюля.

Хвост, только что довольный сапогами, прижался к ноге.

— Был?

— Автомат убирают.

Шум станции никуда не делся. Люди шли, карты пищали, объявления произносили свои аккуратные истины. Но фраза встала между нами, маленькая, круглая, с банкой кофе в ладонях.

— Когда?

— Скоро. Рабочие приходили. Мерили. Говорили: старый, затратный, место нужно под новый терминал. Новый будет тонкий. Блестящий. Без души.

Юкари посмотрела на меня.

В первый раз за всё время — без блёсток в лице.

— Кейт-сама...

— Я знаю.

Мужчина с зонтом прошёл через моё плечо, потом через Маро и даже не уронил разговор по телефону.

Потрясающая устойчивость. Люди могли развалиться от непрочитанного сообщения, но сквозь чужое существование проходили без малейшей потери равновесия.

— Маленький кофейный любит тёплые банки. Он очень серьёзный. Я однажды написал: «Кофе в банке — маленькое солнце, если вечер проглотил тебя без соли». Плохо, да?

— Нет, — сказала я.

У Маро на лице случилась маленькая катастрофа счастья. Скромная, мятая и пахнущая станционным ужином.

— Что?

— Нормально.

Юкари посмотрела на меня с ужасом женщины, только что обнаружившей новый любимый аксессуар.

— Теперь я точно люблю его.

— Отлично, — сказала я. — Люби здесь. Я иду на предыдущую станцию.

— Одна? — спросила Юкари.

— Ты занята.

— Я не занята.

Маро уронил карандаш.

Юкари поймала его обеими руками.

По станции прошёл поезд. По моей жизни — новая проблема в платформенных ботинках.

Я посмотрела на неё.

Она — на карандаш.

На Маро.

На меня.

— Я... догоню.

— Конечно.

Не догонит.

Я пошла к лестнице. Белый свитер грел плечи. Бордовые оборки качнулись вокруг ног. Сапоги стучали по воздуху только для меня.

За спиной Маро сказал:

— Новая яркая госпожа, а «глиттер» рифмуется с «имбирём»?

Юкари выдохнула:

— Сейчас мы изменим твою жизнь.

Бедный Маро.

Бедная станция.

Бедный имбирь.

А мне надо было успеть к автомату, пока маленькое кофейное солнце ещё держало в ладонях хоть какое-то тепло.