Благотворительность требует разведки

Я вернулась к алтарю победительницей.

Да, победительницы обычно не спотыкаются о последнюю ступеньку, не звенят браслетами на всё святилище и не приходят домой с ушами, торчащими так, что ими можно принимать радиосигнал из Киото. Но смертные за последние сто лет придумали капсульные отели, майонез со вкусом васаби и романтические приложения, где люди выбирают любовь большим пальцем. После этого мои стандарты победы имеют право быть гибкими.

Вечер расползался по святилищу мягким синим светом. Кедры стояли вокруг — старые, молчаливые, спокойные до неприличия. Они пережили войны, пожары, туристов с селфи-палками и всё ещё не развалились от разочарования. Каменные лисы у дорожки смотрели вперёд. Левая смотрела особенно строго: тётушка у семейного порога, уже знающая, что племянница вернулась без мужа, зато с историей.

Мужа не было.

Был мужчина, которому мужем быть противопоказано без долгой подготовки, наблюдения специалиста и хотя бы одного нормального разговора с живой женщиной.

Специалист нашёлся.

Я прошла к подушке Инари и дождалась, пока маленькая грелка с божественным самомнением соизволит открыть глаза.

Она не открыла.

— Мать, — сказала я. — Сегодня мир стал интереснее.

— Мир был интереснее, когда люди приносили рис, а не фотографировали ворота, — отозвалась Инари из-под хвоста. — Но продолжай. Твой тон обещает бедствие.

Я улыбнулась, уши дрогнули, и весь мой тщательно выстроенный образ спокойной победительницы осыпался к моим ногам мелкой рыжей трухой.

— Бедствие оказалось человеком.

— Самая распространённая форма бедствия.

— Сатору.

Маленькая грелка открыла глаза.

Всё. Вечер перестал быть уютным.

У Инари была особая способность портить атмосферу без движения. Никаких молний, никакого грома, никакого величественного подъёма с её выцветшего трона. Просто глаза открылись, хвост у края алтаря застыл, и кедры вокруг сразу вспомнили, что растут не рядом с декоративной лисой, а рядом с богиней, которая когда-то держала в руках чужие урожаи, имена и судьбы.

Сейчас ей оставалось удерживать только собственную территорию у святыни.

Но память у мира длинная. Дольше, чем у людей. Люди забывают богов с той же лёгкостью, с какой меняют пароль от приложения доставки. Мир — нет.

— Расскажи, — сказала Инари.

Без насмешки.

Я села напротив неё, скрестила ноги, поправила браслеты. Они звякнули, очень некстати. Торжественная дочь древней богини, принесшая новость века, звучала как лавка дешёвых сувениров.

— Он меня видел. Слышал. Отвечал. Сопротивлялся, конечно, потому что мужчины любят называть страх личными границами. Но отвечал.

— Имя.

— Харуто.

— Фамилия.

— Сразу фамилия? Никакого «как приятно, дочь, что ты после трёхсот лет одиночества нашла того, кто способен с тобой говорить»?

— Как приятно, дочь, что ты после трёхсот лет одиночества нашла новую причину погибнуть. Фамилия.

Смешок застрял в носу и вышел фырком.

— Драматично.

— Наследственно.

Святилище великодушно предоставило мне повод отвернуться.

Там всё было на месте: потемневшее дерево, верёвка с бумажными лентами, маленькая чаша с рисом, блюдце с абураагэ, ящик для монет. Великая богиня держалась на трёх вещах: имени, подношении и чьей-то упрямой памяти. Имя произнести. Подношение принять. Память подновить, как старую лакованную шкатулку, у которой облезли углы, но внутри всё ещё лежит драгоценность.

С прощением система, конечно, не справилась.

Чтобы бог пришёл, его надо назвать.

Чтобы бог остался, его надо помнить.

Чтобы бог простил — тут мир развёл лапами и ушёл пить чай.

— Ты опять уходишь от ответа, — сказала Инари.

— Я готовлюсь к ритуалу.

— Ты прячешься за ритуал.

— Древняя семейная традиция.

— В нашей семье древняя традиция — принимать плохие решения и украшать их словами.

— Тогда я настоящая наследница.

Инари прижала уши.

Слова уже вышли. Красивые, острые, лишние. Лицо осталось спокойным — вот за это его можно было уважать. Пушистая совесть обвилась вокруг ноги и всё испортила.

— Если он Касающийся, — сказала она, — уходи.

— От человека, который наконец-то меня видит?

— Особенно от него.

Бумажная лента под крышей висела рядом, белая, тонкая, раздражающе спокойная. Пальцы прошли сквозь край — привычно, пусто, без сопротивления. Потом лента дрогнула.

Едва.

В святилище граница была тоньше; тут мир иногда соглашался подыграть моей древней иллюзии, что я ещё могу что-то поправить.

— Сначала ритуал. Потом твои пророчества, угрозы и прочая материнская забота, замаскированная под старческую вредность.

— Я не старая.

— Ты древняя. Это хуже, но звучит дороже.

— Начинай уже, неудачная жрица.

— С любовью принимаю должность.

Инари легла удобнее, демонстративно медленно, как богиня, которой приходится терпеть низкобюджетное жречество.

Я села ровнее, насколько это вообще возможно, когда твой хвост решил изображать отдельную тревожную личность. Браслеты звякнули. Очень жречески. Где-то в прошлом настоящий служитель храма перевернулся в могиле, вспомнил амулеты с котиками у потомков и лёг обратно.

— Сейчас будет красиво, — предупредила я.

— Уже нет.

— Ты должна поддерживать ритуальную атмосферу.

— Атмосфера ушла после слова «красиво».

Я прижала ладони к коленям и дала старым словам выбраться наружу.

— Инари-но-ками.

Слова легли на язык привычно, без величия. Так зовут мать к ужину, если мать маленькая, рыжая, ядовитая и всё равно единственная, кого хочется позвать.

Пепел в маленькой чаше дрогнул.

Рисовая крупинка у края блюдца перекатилась на бок.

Бумажная лента шевельнулась и сразу притворилась, что ничего не было.

— Видела? Великий ритуальный успех.

— Одна крупинка потеряла равновесие. Храмы падали и при меньшей самоуверенности.

— Ты чувствуешь абураагэ?

Инари закрыла глаза.

Молчание у неё было многослойным. Верхний слой: презрение. Средний: усталость. Нижний, который она прятала лапами, хвостом и всем своим свергнутым величием: да.

— Чувствую, — сказала она.

Тихо.

Я продолжила.

Первые слова не делали чуда. Они делали меньшее и поэтому более важное: подтягивали её ближе. Воздух над старым деревом стал плотнее, мех поймал тёплый отблеск, усы дрогнули. Инари всё ещё лежала с закрытыми глазами, но уже не расплывалась в вечерней тишине.

Вот ради этого я садилась у алтаря каждый вечер. Не ради величия. Ради того, чтобы утром она снова могла сказать мне что-нибудь ужасное своим настоящим голосом.

— Инари, — повторила я.

На втором имени её уши чуть поднялись.

На третьем хвост расслабился у края подушки.

На четвёртом мать вздохнула так глубоко, что воздух под крышей стал теплее.

— Лучше?

— Терпимо.

— В переводе с божественного: «спасибо, любимая дочь, без тебя я бы рассыпалась в декоративную легенду».

— В переводе с материнского: «закрой рот, пока я не передумала быть терпимой».

Она устроила подбородок на лапах удобнее.

Я засчитала это как объятие. В нашей семье всегда были проблемы с масштабом жестов.

Вот она. Наша нежность. Вся в зубах, шерсти и плохой подаче.

Ритуал закончился, когда последняя бумажная лента перестала дрожать. Ночь к тому времени легла на святилище плотным синим слоем. Где-то внизу город светился окнами и делал вид, что никогда не нуждался в богах. Инари уснула у алтаря или мастерски изобразила сон. У неё талант к обоим вариантам.

Я осталась сидеть рядом.

Имя Харуто лежало за зубами, тёплое и опасное.

Фамилию я не произнесла.

Утро пришло с птицами, влажным деревом и ощущением, что за ночь я составила великолепный план.

План состоял из трёх пунктов.

Первый: выяснить, насколько запущен Сатору.

Второй: найти ему женщину.

Третий: убедить себя, что первые два пункта не имеют ко мне никакого личного отношения.

Я сидела на каменных ступенях, обняв колени хвостом, и мысленно распределяла обязанности между собой, судьбой и той светлой коллегой, которая звала его на кофе. У судьбы, по моему опыту, с организацией плохо. Всё приходится делать самой.

— Ты опять выглядишь как пожар, который нашёл сухую траву.

Поворот вышел таким резким, что сам себя осудил. Левая каменная лиса у дорожки, уверена, тоже.

Юуки стояла справа от меня.

Конечно, стояла. Она никогда не приходила. Она уже была. Бледная, босая, в сером кимоно, с волосами цвета золы и лицом ребёнка, который видел конец света и счёл его утомительным. Рядом с ней даже утренние птицы звучали виновато.

— Нельзя так подкрадываться. Ты ходишь как плохая новость.

— Новости обычно приходят быстрее. Я шла спокойно.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

— Прекрасно. Подруга мечты.

Бледный взгляд лёг прямо под рёбра, туда, где со вчерашнего вечера прыгало неприлично живое: он меня видел.

С ней этот фокус не проходил.

В этом было её главное достоинство и главный недостаток. От людей спасала невидимость. От неё — только остроумие, наскоро слепленное из гордости, паники и желания выглядеть прилично.

— Ты пришла меня навестить?

— Да.

— Соскучилась?

— Тишина была однообразной.

В переводе с похоронного это значило: «я соскучилась».

— Это у тебя комплимент?

Пауза прошла между нами босиком.

— Возможно.

— Я принимаю. В нашем кругу общения это уже любовное письмо.

Серое кимоно опустилось рядом.

Ступень ничего не почувствовала. Я каждый раз считала это невежливым с её стороны. Если уж рядом со мной садится девочка с биографией национального бедствия, ступень могла хотя бы пискнуть. Для приличия.

Пространство молчало.

Именно поэтому я заговорила первой. У меня древняя аллергия на пустоты: сразу хочется заполнить их собой.

— Я нашла мужчину.

Тишина рядом подняла голову.

— Не так. Не делай это лицо.

— У меня одно лицо.

— Вот именно. Прекрати.

Ресницы опустились и поднялись.

Стихийное бедствие местного масштаба.

— Он Сатору. Видит меня. 

Вопроса «как?» не последовало. Умная девочка. Иногда слово само себе храм.

— Полностью.

Слово вырвалось и село между нами, довольное собой.

Я выложила всё: очки, сутулость, чай в загробном состоянии, кактус-свидетель, женщину в светлом жакете и кофе на полчаса. Полчаса. Даже романтика у него проходила через кафедральный календарь. Женщина, впрочем, держалась достойно: улыбалась, не сбежала после первого отказа и выглядела так, будто умеет отличать живого мужчину от факультетского инвентаря. Уже преимущество.

Рядом принимали показания молча.

— Много слов.

— У меня много данных. 

— Главное осталось под ними. 

Пришлось прищуриться. Для защиты репутации.

— Главное — он запущен. 

— Главное — он тебя увидел. 

Где-то на кедре птица оборвала песню на середине ноты. Даже птицы решили участвовать в допросе. Невыносимый лес.

Хвост лёг плотнее.

— Именно поэтому я обязана вмешаться. Редкий Сатору с погибающей личной жизнью — общественный ресурс. Его нельзя бросать. 

— Ты назвала его ресурсом. 

— Благотворительность требует терминологии. 

— И защиты.

— Вот. Ты понимаешь. 

— Я про тебя.

— Тогда слушай внимательно. Мне нужна разведка.

— Нет.

— Юуки.

— Людные места утомляют. Романтические дела смертных заканчиваются плохо. Следить за женщиной без её согласия сомнительно.

— Мы не будем следить.

— Как это называется?

— Предварительная оценка романтической совместимости.

— Слежка с длинным названием.

— У длинных названий выше статус.

Бледный взгляд снова лёг на меня без всякой жалости.

Я сложила руки в рукава и приняла вид древней сущности, которой можно доверить чужую личную жизнь. Хвост в этот момент радостно ударил по ступени. Вид вышел спорный.

— Слушай. У него на подоконнике кактус выглядит эмоционально доступнее хозяина кабинета.

— Кактусы устойчивы.

— Он тоже устойчив. К счастью, устойчивые вещи можно двигать рычагом.

— Это звучит как преступление.

— Это звучит как метод. Ты ужасный союзник.

— Я ещё не согласилась.

— Но согласишься.

— Почему?

— Потому что ты моя подруга. Потому что ты умеешь быть незаметной. Потому что ты видишь печаль людей лучше меня. И потому что если эта женщина разобьёт ему сердце, мне нужно узнать это заранее.

Юуки смотрела на мои рукава. Очень удобно: рукава не умеют оправдываться.

— В рамках проекта социального восстановления Мори-сэнсэя, — добавила я.

— Мори?

Одно слово — и утро стало опасно похожим на продолжение вчерашнего разговора.

Стоило Инари получить фамилию, Харуто перестал бы быть человеком, который меня увидел, и стал бы делом: кто, откуда, какой дар, чем опасен, почему держаться подальше. А я ещё не закончила радоваться.

— Харуто, — поправилась я. — В рамках проекта социального восстановления Харуто.

Юуки услышала фамилию. Услышала поправку. Услышала, конечно, всё, что болталось между ними.

И промолчала.

Половина похоронного темперамента была ей прощена на месте.

— Условия, — сказала она.

— Какие?

— Никакой Сибуи. Никаких громких кафе. Если женщина счастлива, ты не вмешиваешься. Если он скажет “нет”, ты не вмешиваешься.

— Разумеется. Я уважаю свободу воли.

Она ничего не сказала. Этого хватило.

— В теории, — уточнила я. — Как культурное явление.

— Кейт.

— Хорошо. Практически тоже. Иногда. В пределах разумного.

— Нет.

— Ладно. Практически.

Серое кимоно бесшумно поднялось со ступени.

— Я пойду.

Кардиган распахнулся рыжим крылом, когда я поднялась следом.

— Прекрасно. Операция “Кофе для безнадёжного доцента” официально начинается.

— Это плохое название.

— Это честное название.

— Честность тоже бывает плохой.

— Значит, название идеальное.

Утро окончательно проснулось. Город внизу открыл глаза, зашумел, потянулся к кофе и своим маленьким катастрофам.

Наша катастрофа получила название, напарницу и видимость морального согласия. Для начала — роскошь.

Теперь требовалась мелочь: найти объект спасения и не дать ему сбежать раньше, чем спасение официально начнётся.