Чужая личная жизнь в подробностях

Университету повезло: в среду утром у него ещё был порядок.

К полудню порядок планировалось испортить.

Я шла через двор к главному корпусу и чувствовала, как весна бесстыдно поддерживает мою сторону. Солнце блестело на окнах. Листья на деревьях стояли свежие, тонкие, наглые. Студенты смеялись у лавок, преподаватели несли стаканы кофе, и весь мир изображал нормальность с тем талантом, который люди отточили за века: внутри пожар, снаружи расписание.

Харуто Мори освоил этот талант до степени искусства.

Он был человеком-расписанием. Человеком-стопкой бумаг. Человеком, который мог увидеть древнюю кицунэ, услышать её, ответить ей — и потом спрятаться в игнорирование, как улитка в раковину.

Улитка была высокая, сутулая и раздражающе интересная.

Для начала мне нужен был свидетель.

Юуки шла рядом и уже выглядела готовой дать показания против меня.

— Я не буду свидетельствовать против тебя.

— Тогда свидетельствуй за.

— За что?

— За добрые намерения.

— Они редко выживают при столкновении с тобой.

— Несправедливо.

— Доказательно.

Я прикусила ответ.

Нечестно использовать против меня статистику.

Мы остановились у входа. Через стеклянные двери двигались живые люди, уверенные в своём праве быть занятыми. Пришлось расправить плечи — для равновесия вселенной и чтобы разведгруппа имела хотя бы видимость командования, раз с дисциплиной уже не сложилось.

— Сначала найдём светлый жакет.

— У неё есть имя.

— Ты сегодня решила придушить операцию человеческим достоинством?

— Да.

Прекрасно. Разведка ещё не началась, а этика уже заняла кабинет начальника.

В главном корпусе было столько дверей, что университет явно пытался компенсировать недостаток ответов количеством входов. За каждой что-то происходило: лекция, консультация, заседания или другая форма добровольного истощения.

Я выбрала левый коридор.

— Почему сюда? — спросила Юуки.

— Интуиция.

— Ты увидела светлый рукав за углом?

— Интуиция иногда пользуется глазами.

Рукав оказался не тем. За углом стояла пожилая преподавательница в кремовом кардигане и объясняла студенту, что «катастрофа» — это не жанровое определение его курсовой, хотя после третьего абзаца у неё появились сомнения.

— Вы пользуетесь словами так, будто они вам задолжали, — сказала она. — А они, между прочим, ни при чём.

Студент держал распечатку двумя руками и уже выглядел посмертно отредактированным.

— Не она, — сказала я.

— Почему?

— Харуто строгий к тексту. Она строгая к факту существования автора.

Следующая аудитория тоже не подошла. Там молодой преподаватель спорил с проектором. Проектор побеждал.

Третья аудитория отличалась сразу.

У двери никто не выглядел казнённым. Виноватым — да. Обречённым — местами. Один парень держал распечатку так бережно, будто она могла рассыпаться от честного замечания. Девушка рядом перечитывала страницу и кусала губу. Третий студент переминался с ноги на ногу, готовый в любую секунду сказать страшное человеческое: «я не успел».

На листе у двери было выведено: «Современная японская литература. Семинар».

Женский голос из аудитории заставил меня поднять уши.

— Хорошо. Тогда начнём с того, что у вас уже есть, а не с того, за что вам стыдно.

Узнала.

Голос вчерашнего светлого жакета. Тот самый, который предложил Харуто кофе и получил бы в ответ аккуратное захоронение в расписании, не вмешайся я с комментаторского места.

Да, место существовало только для меня. Это не отменяет вклада.

Цель обнаружена.

Я уже шагнула к двери, когда Юуки остановилась.

— Что теперь?

— Мы войдём?

— Мы духи. Это наше основное социальное преимущество.

— Она не приглашала.

Перед нами была дверь, за ней — цель, рядом — совесть в сером кимоно. Условия для нарушения границ считались удовлетворительными.

— Ты предлагаешь постучать?

— Нет.

— Спросить разрешения?

— Нас не услышат.

— Тогда твоя этика сейчас лежит поперёк коридора чисто декоративно.

Пепельная чёлка сдвинулась, и на меня посмотрели глаза — бледно-голубые, почти белые, с тишиной вместо зрачков. Упрёк там давно умер от отсутствия перспектив.

— Да.

— Прекрасно. Обожаю честность, когда она мешает меньше секунды.

Мы вошли в аудиторию.

Внутри ещё не закончился семинар. Несколько студентов сидели за партами и выглядели так, как выглядят смертные после встречи с формулировкой «обоснуйте позицию». На доске остались фамилии авторов, стрелки, круги и один вопросительный знак, поставленный так выразительно, что я почувствовала к нему родство.

Женщина у кафедры как раз закрывала книгу.

Аккуратные тёмные волосы. Тонкая цепочка с маленькой светлой бусиной у ключицы. Собранность без холода. Усталость без капитуляции.

Я собиралась назвать её функцией ещё хотя бы пару минут, но она повернулась к студентам — и функция испортилась окончательно.

У первой парты парень говорил по тетради, не поднимая глаз. Чем длиннее становилась фраза, тем дальше от неё уходил смысл.

Женщина дождалась точки.

— Это звучит уверенно. Теперь найдите мысль.

Он перевёл взгляд на записи.

— Она там есть?

— Есть. Вы тщательно её спрятали.

Мы остановились у задней стены, между шкафом с учебными пособиями и плакатом, который убеждал студентов читать первоисточники. Сочувствую плакату: тяжёлая работа, мало благодарности.

— Допускаем к следующему этапу, — сказала я.

Юуки рядом даже не шевельнулась.

— Это человек.

— Именно. Харуто тоже человек. Ему полезно будет вспомнить, как это выглядит со стороны.

Семинар закончился без гонга, но с тем же эффектом. Женщина у кафедры закрыла книгу, и студенты сразу задвигались: рюкзаки, стулья, телефоны, облегчение, паника, всё вперемешку. Люди вообще собираются после пары так, будто эвакуируются из собственного образования.

— В пятницу продолжим, — сказала она. — И принесите не «размышления», а два абзаца текста. Размышления у всех красивые, пока их не записали.

У двери тут же образовалась очередь.

— Такада-сэнсэй, можно спросить?

Мир снова сделал это мерзкое человеческое движение: добавил детали туда, где мне требовалась схема.

Юуки рядом стала тише. У неё был дар превращать молчание в указку.

— Такада, — сказала она.

— Я не глухая.

— Теперь она не светлый жакет.

— Я сама решу, когда рабочая терминология устареет.

— Она уже.

Такада-сэнсэй тем временем слушала студента с распечаткой. Слушала по-настоящему: глазами, головой, паузой. Даже не перебивала, пока тот сам не запутался в собственной фразе и не остановился.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь скажите то же самое так, чтобы это можно было написать.

Студент моргнул.

— Я… думаю, герой врёт себе, потому что честность разрушит всё, что он собрал.

— Вот. Это мысль. Её и несите в работу. Остальное — дым.

Браслеты на запястье звякнули, когда я сложила руки в рукава. Очень официально. Почти следственно. Не хватало только стола, лампы в лицо и права трогать бумагу.

Фамилия добыта. Операция перестала быть беготнёй за жакетом и получила документальную основу.

Такада-сэнсэй вышла из аудитории и повернула к служебной части коридора.

Там университет сбрасывал внешний лоск и показывал честные внутренности: автомат с кофе у стены, столик с кипой бумаг под окном, открытая дверь кухни слева и три преподавателя, каждый со своей маленькой катастрофой. Один искал маркеры. Вторая искала ведомость. Третий стоял у автомата и смотрел на кнопки так, будто среди них прятался ответ на вопрос о пользе высшего образования.

Женщина в тёмном кардигане вышла из кухни с маркерами в руке.

— Такада-сэнсэй, ведомость у вас?

— У Кондо-сэнсэя.

Мужчина у автомата застыл.

— У меня?

— В синей папке. Не в зелёной. Зелёная — расписание.

— Я знал.

— Конечно. Просто проверяли меня.

Я улыбнулась.

— О. Она умеет быть доброй без мягкотелости. Редкий зверь.

Юуки не ответила.

Пепельные волосы закрывали ей щёку. Она стояла рядом со стеной, и шум проходил сквозь неё, как вода через старую ткань. Смех студентов, хлопок двери, голос из кухни, звонок телефона, чей-то быстрый шаг. Для меня это была жизнь. Для неё — слишком много жизни сразу.

— Плохо? — спросила я.

— Шумно.

— Ещё немного.

— У тебя «немного» — опасная единица времени.

Она была права.

Немного растянулось на четыре часа.

За это время Такада-сэнсэй провела ещё две пары, трижды спасла расписание, один раз спасла Кондо-сэнсэя от зелёной папки, объяснила студенту, что «позже» не дата, а попытка обмануть календарь, и купила кофе, который успела забыть дважды. Я честно записывала плюсы.

Умеет говорить с людьми.

Держит паузу.

Не боится усталости, но не показывает её всем подряд.

Студентов не гладит, но и не бросает.

Знает, где лежит синяя папка.

Опасно перспективна.

Юуки к третьему часу перестала комментировать. К четвёртому стала почти прозрачной даже для меня. Вот тут я занервничала. Древние кицунэ умеют игнорировать чужие моральные замечания, но плохо переносят, когда подруга превращается в утренний туман оттого, что ты решила устроить кафедральную охоту.

Такада-сэнсэй вышла к автомату одна.

Кофе без сахара. Плечи вниз. Глаза закрылись на один вдох.

Телефон пискнул.

Она посмотрела на экран. В лице ничего большого не случилось, поэтому случилось всё: взгляд задержался, губы сжались, пальцы быстро нашли нужные слова. Спина стала прямее, будто сообщение положило ей на плечи ещё одну папку.

Кофе выехал из автомата.

Она не взяла.

— Рэй! Кофе! — позвал синий кардиган из кухни.

Рэй.

Имя не прозвучало торжественно. Оно вообще не старалось. Просто вылетело из кухни вместе с запахом растворимого кофе и чужим смехом — и попало в меня точнее любого пророчества.

Она забрала стаканчик, что-то ответила, поправила ремень сумки на плече. Жакет у локтя был помят, волосы у виска выбились, на пальцах остался след чернил или маркера. Женщина, которую я утром назначила кандидаткой, прожила передо мной день и даже не спросила разрешения.

Наглость, конечно.

Человеческая.

— Домой? — спросил Кондо-сэнсэй у двери.

— Да. Попробую сделать вид, что у меня есть вечер.

Из кухни рассмеялись. Рэй улыбнулась им через плечо, поправила сумку и пошла к выходу. Жакет у локтя смялся, кофе дымился в руке, шаг оставался быстрым — рабочий день отпустил её только внешне.

Юуки рядом сказала:

— Я устала.

Я повернулась.

Четыре часа назад она была серой тенью рядом со мной. Теперь стала тенью тени.

— Иди, — сказала я. — Я дальше сама.

— Не используй её как ответ на Харуто.

— Юуки.

— Она живая.

— Я вижу.

— Пока ты видишь решение.

Вот зачем нужны подруги. Чтобы говорить такое в коридоре, где даже плакат про первоисточники делает вид, что ничего не слышал.

Юуки исчезла.

Я осталась.

И сразу заметила дыру в операции.

Три аудитории, один автомат с кофе, полдня кафедральной охоты — и ни одного Харуто Мори. Ни одного тёмного пиджака. Ни одной сутулой спины. Ни одного взгляда в сторону, где меня официально не существует.

Это уже не игнорирование.

Это уклонение от сюжета.

Я пошла к его кабинету с чувством древней справедливости и лёгкого раздражения. В старые времена за такое посылали лисицу к дому виновного. Сейчас лисица шла сама, потому что сервис у судьбы окончательно испортился.

Заодно требовалось допросить Колюмаро. Кактус получил имя за стойкость, молчание и явную принадлежность к вражеской стороне.

У двери кабинета звучал чужой голос:

— Мори-сан, университетский фестиваль — не катастрофа.

Голос Харуто ответил ровно:

— Это зависит от программы.

Хвост радостно дёрнулся.

Мысленное предупреждение не помогло: этот пушистый предатель признавал начальство только в минуты сытости, а сытым не был уже триста лет.

Я вошла сквозь дверь и приготовилась слушать, как университет делает мою работу за меня.

Редкое удовольствие. Почти подношение.

Харуто сидел за столом. Перед ним — раскрытая папка, календарь, лист с печатью университета и чашка чая, уже входившая в стадию посмертного охлаждения. Напротив стоял мужчина с папкой и тем видом, с каким люди приносят чужие обязанности под видом доверия.

— Открытая лекция, встреча со школьниками, консультация по студенческим чтениям, — перечислял он. — Ничего невозможного.

— Для кого?

— Для вас.

— Тогда утверждение спорное.

Я подошла к окну.

— Колюмаро, тревога. Твоего человека пытаются социализировать официальным путём.

Кактус стоял в горшке и сохранял нейтралитет. Верный, колючий, бесполезный союзник.

Мужчина вздохнул.

— Мори-сан, вы не можете всё время оставаться в кабинете.

Вот тут удовольствие показало клыки. Приличные кицунэ прячут такое за веером, а неприличные поворачиваются к высокому идиоту и наслаждаются моментом.

— Слышал? Даже администрация заметила. Когда я и университетская бюрократия одновременно смотрим на тебя с осуждением, это уже общественный консенсус.

Харуто оставил меня без взгляда, но ручка между пальцами тихо скрипнула.

— Координацию литературной части можно отдать Такаде-сэнсэй. Она лучше работает со студентами.

— Такада Рэй будет вести студенческие чтения, — ответил мужчина. — Именно поэтому вам нужно согласовать открытую лекцию с ней. Классическая и современная литература, преемственность, диалог поколений — вы знаете, как это написать красиво.

— Написать — да.

— Сказать тоже.

Харуто потянул к себе программу. Лист скользнул по столу, зацепил край чашки и остановился у его пальцев.

— Вот. Такада Рэй, — сказала я. — Очень удачно. Мы как раз можем совместить фестиваль с операцией. Ты выйдешь из кабинета, она окажется рядом, публика создаст естественное давление, я буду наблюдать за динамикой. Красиво. Почти без преступлений.

Он повернул голову.

Ко мне.

Взгляд был сухой, прямой и точный, как красная пометка на полях: лишнее, убрать. Хвост немедленно убрал себя сам.

Мужчина с папкой кашлянул.

— Вам будет проще. Вы с Такадой-сэнсэй хорошо сработаетесь. Она умеет держать аудиторию, вы дадите содержательную часть. Хороший баланс.

Программа хрустнула у него в руках.

Бумагу вернули на стол. Надорванный угол всё равно торчал. Маленькое белое упрямство.

— Простите.

— Ничего страшного, — сказал мужчина.

— Когда фестиваль?

— Через две недели.

— Когда нужно подтвердить участие?

— До понедельника. Программу надо закрыть, анонс согласовать с Такадой-сэнсэй. Вы же понимаете.

Очки сидели на нём строго, тёмная рубашка застёгнута до честного уныния, плечи собраны. Весь мужчина изображал преподавателя, который обсуждает расписание.

Рука его выдала.

Пальцы всё ещё лежали на надорванном углу.

Мужчина с папкой попрощался и вышел, оставив после себя запах бумаги, обязанности и чужой уверенности, что всё решено почти удачно.

Дверь закрылась.

— Ну, — сказала я Колюмаро, — видал?

Кактус промолчал с достоинством монаха, пережившего три войны и один факультетский совет.

— Согласна. Это знак.

— Не разговаривайте с растением.

Хвост дёрнулся, уши встали, браслеты звякнули — весь мой организм радостно оформил протокол нарушения игнора.

Я оказалась у стола.

— О?

Ручка тут же замерла над календарём.

— До понедельника, — сказал он уже тише. — Понятно.

Колюмаро молчал.

Но я знала: он тоже всё понял.

Игнор официально треснул.

Осталось расширить трещину до размеров нормального разговора.