Два вопроса и потрясающий свитер

На белой наклейке стояла дата вызова.

Я уставилась на неё с уважением.

У людей редкий талант: написать смерть канцелярским шрифтом и сразу почувствовать себя приличнее. Объект выводится из эксплуатации. Новый аппарат прибудет в понедельник.

Аппарат.

Слово для вещи без души, зато с гарантией.

Красный автомат стоял под навесом с распахнутой боковой панелью. Дом, у которого сняли стену и вежливо назвали это обслуживанием. Провода висели наружу, под корпусом валялась открученная пластина, внутри темнела пыль — честная грязь места, где годами копились монеты, чужие пальцы и привычка заходить за теплом туда, где его выдавали без вопросов. Люди называют это торговой точкой. Духи, у которых скромнее требования к недвижимости, называют домом.

Перед бывшей торговой точкой устроился кофейный.

Устроился — громкое слово. Он сидел на асфальте маленьким полупрозрачным комком, круглое лицо поднято к вскрытому корпусу, глаза-пуговицы неподвижные, ручки вокруг жестянки. Ноги у него были короткие и трогательно бессмысленные, как у сувенира, который должен стоять на полке и делать вид, что приносит удачу.

Только сувениры хотя бы покупают.

Его просто забыли посчитать.

— Ну здравствуй, хранитель баночного солнца.

Моя реплика упала рядом и осталась там лежать.

Хорошая реплика, между прочим. Невоспитанное место.

Я наклонилась ниже.

— Эй. Я тут. Рыжая. С хвостом. Очень знаменитая личность в узких кругах.

Юуки бы подняла голову. Маро — карандаш. Юкари — шум на весь район.

Маленький жилец сидел тихо.

Он берёг остатки себя так сосредоточено, что даже моя исключительная персона прошла мимо кассы.

Оскорбительно. Понятно. Всё равно оскорбительно.

А люди тем временем обсуждали вызов.

— Утром заберём, — сказал мужчина.

Пальцы сжались вокруг последнего тепла, и он улыбнулся открытому боку.

Маленькая, пустая улыбка существа, которое услышало слово «утром» и приняло его за общение.

Рабочие собрали инструменты и ушли к обочине.

Белый квадратный фургон ждал их с терпением служебной мебели. Очень подходящий транспорт для конца света в малом формате: без пафоса, зато с местом под погрузку.

Я села рядом.

— Проведём первичный осмотр территории.

Хвост тут же лёг у ноги и выразил несогласие с термином.

— Молчать. Ты у нас отдел эмоционального саботажа, твой отчёт никому не нужен.

Винт на асфальте выглядел обидно целым.

— Итак. Дом вскрыт, продувается, к проживанию не рекомендован. Жилец один, круглый, полупрозрачный, держится за кофе и игнорирует представителей древней знати. Упорный. Бедный. Культурно ценный для всех, кроме управляющей компании, рабочих и эпохи.

Жёлтая лента хлопнула по стойке.

— Ответственные лица шлют позицию. Позиция возвращается отправителю за отсутствием сердца.

Внутри автомата что-то тихо щёлкнуло. Металл остывал, оседал, прощался с собственной полезностью.

Кофейный поднял лицо.

— Гудит.

— Уже нет, — сказала я и тут же прикусила язык.

Лишняя честность. От неё вечно портятся беседы, попытки выглядеть мудрой и отношения с матерью.

Он прижался лбом к красной стенке.

— Там.

— Да. Конечно. Там. Где все нормальные дома продолжают звучать после закрытия. Хорошая поправка, уважаемый жилец.

Я сложила руки на коленях.

— Теперь имя. Без имени дело выглядит бедно. «Кофейный» — временная бирка. Так называют сущность люди, которые ещё не придумали, как к ней привязаться. Очень полезная стадия. Долго в ней задерживаться вредно для самоуважения.

Его взгляд держался за открытую панель.

— Кандидат первый: Акаи. Красный.

На другой стороне улицы велосипедист звякнул колокольчиком.

— Протест принят. Скучно. У тебя лицо хранителя вечернего тепла, а я предлагаю цвет корпуса. Позор комиссии.

Пуговичные глаза смотрели в окошко выдачи, где раньше выпадали чужие маленькие решения.

— Кандидат второй: Хотару. Светлячок. Банка светится, автомат гудит, ночь, тепло, всё такое.

Хвост раздражённо дёрнулся.

— Романтично. Подозрительно. Вычёркиваем, пока меня не стошнило лепестками.

Наклейка хлопнула по корпусу.

— И тебя вычёркиваем, канцелярская ты простыня. Не всё здесь решается цифрой на белой бумажке.

Из него вышел шёпот:

— Ночь… свет…

Уши повернулись.

— Да?

— Женщина… устала. Нажала. Пила. Долго стояла.

— У автомата?

— Долго.

— Плакала?

Ответ созревал долго. Для существа, которое уже не видело меня, он проявлял к допросу редкую вежливость.

— Дышала.

Ох.

Вот это было хуже слёз. Слёзы хотя бы имеют хорошую репутацию: катятся, блестят, дают людям повод предложить салфетку и почувствовать себя нужными. Дыхание у автомата никто не замечает.

— Значит, ты помнишь тех, кто стоял и дышал.

Короткие ручки обняли алюминий крепче.

— Тёплая.

— Банка?

— Руки.

— Тогда Тэру.

Имя сорвалось без согласования с комитетом гордости. Короткое, тёплое. Светить. Быть маленькой лампой, которую никто не вписывает в счёт за электричество.

— Тэру. Без титулов. Титулы тяжёлые, а у тебя ноги уже выглядят декоративно.

Его губы шевельнулись.

— Тё… ру…

Я застыла.

Он говорил не мне. Внутрь красного корпуса.

Но имя легло.

И я, конечно, сразу вернулась в деловой тон, потому что приличная древняя кицунэ умеет вовремя закрывать дверь перед собственной мордой.

— Отлично. Протокол принят. Жилец Тэру, дом с распахнутым боком, управляющая компания проклята устно и пока без материальных последствий. Работаем дальше.

Три часа спустя я всё ещё сидела рядом.

Это называлось наблюдением.

Если кто-нибудь когда-нибудь спросит — наблюдением, технической оценкой состояния жильца и временным надзором за объектом культурной ценности. Никто не спросит, разумеется. Люди не видят меня, дух не слышит, автомат лишён панели, а хвост показал бы всем правду без суда и следствия.

Из Тэру сыпался архив.

Маленький, бедный, без дат, фамилий и нормального каталога. Харуто бы страдал. Я оценила сразу.

— Звяк.

Монета.

— Свет.

Панель.

— Руки.

Люди.

— Тёплая.

Банка.

Вот и весь город, если убрать вывески, расписания, кафедральные заседания и человеческую привычку называть одиночество «просто устал».

— Хороший архив, — сказала я. — Короткий. Убийственный. Без лишних сносок. Мори-сэнсэй мог бы поучиться, но он, разумеется, сначала попросил бы структуру.

На улице стемнело.

Фургон давно уехал. Субботний Киото собирал вечер из мелочей: хлопнула дверь конбини, у лавки с такояки продавец перевернул шарики железной палочкой, школьники после клуба купили газировку, старик у овощной полки выбирал дайкон так внимательно, будто решал судьбу провинции.

У города была редкая наглость: продолжаться.

Инари ждала обряда.

Харуто ждал, сам того не зная. Очень типичное его состояние: быть частью моего плана без подписанного согласия.

Я встала.

— Комиссия объявляет перерыв. Не потому, что ей пора. Потому что у комиссии мать, обряд и доцент с завтрашним адресом. Это разные виды бедствия, но маршрут один.

Тэру качнулся к открытому корпусу.

— Утром.

— Да, маленький. Утром.

Выбившаяся прядь получила срочное дисциплинарное взыскание.

— Ненавижу утро. Всегда приходит с лицом добродетели и списком дел.

Так уже лучше.

Обряд прошёл по сокращённой версии.

Не потому, что торопилась.

Потому что древние священные действия тоже заслуживают оптимизации. Люди вон оптимизировали всё: молитвы до монетки, любовь до сообщения, обеды до пластиковых стаканчиков с лапшой. Я могла один раз сократить семейное божественное обслуживание ради стратегической необходимости.

Инари, разумеется, смотрела так, будто слышала каждое слово, которое я не сказала.

— Ты уходишь быстро, — сказала она.

— В пределах семейной нормы.

— Обычно ты оглядываешься, чтобы сказать последнюю глупость.

— Я сегодня краткая. Это редкий дар, цени.

— Нет. Ты экономишь глупости для смертного.

Я остановилась перед подушкой. Край рукава оказался в пальцах, а план похода к Харуто временно заперся изнутри.

— Мне нужен адрес выставки.

— Конечно. Древние дочери богинь всегда бегут в ночь за адресами. Особенно в таком свитере.

— Свитер к делу не относится.

— Ты слишком быстро оправдалась.

Я посмотрела на неё.

Инари лежала на подушке, маленькая, рыжая, злая, посвежевшая после обряда ровно настолько, чтобы бить точнее. Мех на боку разгладился, голос больше не распадался на сухие крошки, а глаза опять стали тем самым старым янтарём, в который кто-то положил нож и оставил на века.

— Что ты хочешь спросить?

— То, что ты должна была узнать до того, как начала устраивать вокруг свидания, питание и культурную программу.

— Звучит красиво. Неправдиво, но красиво.

— Какой он Сатору?

Я выдохнула.

— Видит меня.

— Это я знаю. Ты принесла его сюда целиком: очки, осанку, кафедральную тоску и этот несчастный кактус.

— Я наблюдательная.

— Ты была подробная. Это хуже.

— Слышит.

— Это я тоже знаю. Ты стала громче.

— Громкость шла в комплекте с хвостом.

— Ты стала громче адресно.

Бумажная лента под крышей выбрала декоративную карьеру.

Вот и вся помощь небес.

Инари продолжила:

— Ты проверяла руки?

— Что?

— Руки, Кейт. Глаза видят. Уши слышат. Руки у него что делают?

Я перевела взгляд к ступеням.

Ступени честно предлагали старый семейный метод: вниз и быстро.

— Руки в протокол пока не попали.

Мать положила подбородок на лапы.

Всё. Приговор без подписи.

Пришлось спасать остатки позиции.

— У нас не было подходящих обстоятельств.

— У тебя было пять дней, его дом, его кухня, его тарелка и твоя выдающаяся способность создавать обстоятельства из пустого места.

— Очень приятно, что ты признаёшь мой талант.

— Я признаю дыру на месте твоей осторожности.

Хвост лёг к ноге и выбрал сторону обвинения.

— Я узнаю.

— Узнай, — сказала Инари. — И сделай это до того, как начнёшь думать, что он безопасен только потому, что смотрит на тебя так, как остальные разучились.

Абураагэ у чаши не лез в разговор. Умный продукт.

— У тебя после обряда голос стал противно крепким.

— Хорошо. Значит, вечер не пропал зря.

На этом месте разговор стал опасен для моей самооценки.

Самооценка потребовала свежего воздуха и отсутствия матери.

Я пошла к воротам, составляя речь. Речь получалась великолепная.

 «Мори-сэнсэй, прости за беспокойство. Не мог бы ты сообщить адрес выставки и уделить минуту вопросу о твоём даре?»

Нет. Если добавить с «уважением», я сама превращусь в служебную записку с лисьими ушами.

«Высокий идиот, я хочу знать, стану ли я настоящей, если ты меня коснёшься.»

Нет.

Нет, нет, нет.

Даже моя внутренняя наглость поперхнулась и попросила закрыть этот свиток.

«Харуто, адрес. Руки. Без расписания, без побега, без лица «я сейчас спрячусь за очки, пиджак и весь японский этикет сразу».»

Вот. Прямо. Живо. Справедливо. Возможно, немного похоже на ограбление. Но доцент переживёт.

У последнего тории я повернула голову к дороге, проверяя, нет ли туристов, детей, собак или других мелких препятствий для моего величия.

И налетела на стену.

Стена выдохнула.

Я тоже.

Стены обычно этим не занимаются.

В первую очередь возмутился лоб.

Потом — всё остальное рыжее бедствие, которое не давало согласия на внезапное возвращение физики. Физика за последние сто лет относилась ко мне с прохладным равнодушием: я проходила сквозь мир, мир проходил сквозь меня, и обе стороны делали вид, что это рабочая договорённость.

Договорённость лопнула.

Прямо о чёрную рубашку.

Чёрную. Разумеется. У судьбы отвратительное чувство юмора и слабость к драматичным тканям.

Ладони держали меня за плечи.

Я застыла.

Пальцы были тёплые. Сильные. Настоящие до неприличия. Они держали меня поверх белого свитера, и свитер вдруг перестал быть просто переданной вещью, Юкариным триумфом и моим поражением перед уютной засадой. Он стал местом, где меня касались.

Я подняла голову.

Харуто Мори смотрел на меня так, будто лестница, святилище, ночь и вся его тщательно выстроенная стратегия избегания только что одновременно подали заявление об увольнении.

Очки съехали на переносице. Волосы упали на лоб. Дыхание сбилось. Плечи наконец вспомнили, что умеют быть широкими.

Большие пальцы дрогнули на моих плечах.

— Вы… — начал он.

— Адрес, — сказала я.

Гениально.

Первый контакт с живым миром — и сразу география.

— Выставки, — добавила я.

Мой дар портить важные моменты вышел на новый уровень.