Не разваливай мне жанр, Мори-сэнсэй

— Вы сказали, что живёте здесь.

Адрес выставки погиб первым.

Не героически. Не красиво. Его просто смело с дороги руками Харуто Мори, которые всё ещё лежали у меня на плечах и портили мне возможность вести себя как древняя, собранная и совершенно не впечатлённая полубогиня.

— А ты сказал, что не ходишь в святилища.

Сухой тёмный взгляд прошёлся по лицу быстро, точно, без лишней жалости — так он смотрел на слабый аргумент перед тем, как оставить от него две строчки.

Очень внушительно.

Особенно для человека, который всё ещё держал мои плечи и явно не внёс это в план разговора.

— Значит, оба запоминаем чужие фразы, — сказала я. — Романтическая основа крепкая. Можно строить плохую коммуникацию.

— Где вы были сегодня?

Резко.

Момент ещё не успел решить, чем он был, а Харуто уже подписал его как допрос.

— Ты начинаешь с допроса у моего дома?

— Вы вмешались?

— В кого именно? Уточни. Я сегодня могла испортить много жизней чисто теоретически.

— Мияко Такада.

Субботняя разведка икнула.

Не каждый день имя, которое ты весь день обходила кругами, приходит к тебе ночью в голосе раздражённого доцента.

— Нет.

— Видели её?

— Нет.

— Пытались её найти?

— Нет.

— Знаете, где она?

— Нет. Но если продолжишь, я начну брать плату за каждое «нет». Древний культ надо как-то восстанавливать.

Он выдохнул через нос.

Победа маленькая, но приятная.

Четыре «нет» подряд — все честные.

Интересовалась? Собирала сведения? Выуживала крошки у матери, Юуки, Маро и собственного чувства меры?

Вопрос не поступал.

Дверца нашлась. Очень маленькая. Как раз под лисью морду.

— Кстати.

— Что?

— Допрос с удержанием подозреваемой оплачивается отдельно.

Харуто опустил глаза.

И обнаружил на месте преступления собственные руки.

Пауза вышла маленькая, прекрасная и оплаченная его достоинством.

Пальцы разжались.

Плечи тут же заметили отсутствие тепла и были признаны неблагонадёжными.

— Вы налетели на меня, — сказал он.

— И ты задержал улику. Понимаю. Академическая привычка.

— Такада-сэнсэй звонила мне насчёт завтрашней выставки. Сначала про адрес.

Живое место в разговоре без очереди заняла работа.

Вот чему в университете учат лучше всего: не знаешь, что делать с телом, доставай повод.

За это его стоило уважать.

Или укусить.

Решение отложим до выяснения обстоятельств.

Он поправил очки. Хорошая попытка: пятничный пустой стул очками не закрывался.

— Потом сказала про Мияко. Днём — странная отстранённость. Вечером она ушла из дома. Куда, Такада-сэнсэй не знает.

Понятно.

Мияко ушла из дома, Рэй звонила. Харуто сложил два и два, получил хвост и пришёл сверять ответ.

— И тебе потребовался виноватый дух с домашним адресом?

— Мне потребовалось исключить самый очевидный вариант.

— Я — очевидный вариант?

— Да.

— Наконец-то меня оценили по достоинству.

— Это не достоинство.

— Неважно. Я давно работаю с сомнительными формами поклонения.

Харуто не стал спорить.

Это было невежливо. Я уже приготовила следующую колкость, а он взял и не подставил шею.

— Я проверил станцию.

— О.

Маленькое слово. Очень вместительное. В него поместились я, хвост и тихая радость лисы, к которой добыча сама вышла на тропу. Мори-сэнсэй проверил станцию. Добровольно.

Он посмотрел на меня.

— Не надо.

— Я ещё ничего не сказала.

— Именно.

Вот за это он иногда годился в собеседники.

— На станции был дух с блокнотом, — сказал он. — Он направил меня к автомату.

— Маро направил тебя к автомату через станцию?

— Если его зовут Маро.

— Если он говорил стихами про еду, его зовут Маро даже в судах высшей инстанции.

Харуто не улыбнулся.

— У автомата никого не было, — сказал он. — Духа тоже.

Я открыла рот.

Рот, как опытный сотрудник катастроф, уже готовил что-то про автоматы, духов и мужчин, которые внезапно обнаруживают ноги.

Хвост всё испортил. Прижался к ноге и сообщил правду раньше отчёта.

Маленького кофейного не было.

— Значит, ты поговорил с Маро, дошёл до автомата и поднялся сюда, — сказала я. — Невероятно. Завтра начнёшь здороваться с Колюмаро, и мне придётся признать, что общество портит тебя в правильную сторону.

Он пропустил Колюмаро мимо.

Профессиональная деформация. Видеть не фразу, а то, что под ней.

— Вы знали этого духа.

— Я знаю многих духов. Это называется опыт. У людей за такое выдают должности, у духов — неприятности.

— Ответ.

— Да. Маленький дух у красного автомата. Круглый, важный, с банкой кофе в руках. Для него этот железный ящик был домом, алтарём и единственным приличным собеседником.

Я фыркнула.

— Ужасный выбор, конечно. Но у кого из нас хороший.

Харуто слушал так, будто я сказала что-то важное.

Низкий удар. Важное я предпочитала говорить случайно, быстро и под шум чужих ошибок.

— Нет. Вот это лицо верни обратно. Где твой обвинительный прищур? Где «очевидный вариант»? Не разваливай мне жанр, Мори-сэнсэй.

Он даже не моргнул.

Никакого уважения к жанру.

— Значит, вы проверяли Мияко.

— Конечно проверяла.

Он замер.

Вот что с людьми делает честность: они сами требуют ответа, потом пугаются, когда ответ приходит без бантика.

— Она рисует мою мать, мою подругу и маленького духа у автомата с такой точностью, что невидимое само подставило ей подбородок: ну давай, разгляди. Ты правда думал, я пожму плечами и пойду выбирать ленточки к воскресенью?

— После моего запрета.

— Я с ней не говорила. Твой запрет жив, здоров и всё ещё скучен.

— Вы пошли к духам.

— Да. Потому что духи, в отличие от людей, редко уходят из дома вечером без предупреждения.

Стоп.

— Автомат стоит?

— Да.

Дом есть.

Жильца нет.

— Значит, нам обратно.

Я шагнула мимо Харуто.

— Вы думаете, Мияко там?

— Я думаю о Тэру.

Имя прозвучало домашне. Нагло. Так, что его пришлось срочно прикрыть деловым тоном.

— О духе с первой работы. Мияко может быть там. Может не быть. Но если она пошла к кому-то из тех, кого видела, начинать надо с того места, где всё сломалось раньше времени.

— Вы не уверены.

— Я и не продаю уверенность. Я иду проверять.

Ждать, пока Харуто решит, согласен ли участвовать в моём выводе, означало подарить ему время на рамку, дату, формулировку и красивый отказ.

Такой щедрости вечер от меня не дождался.

За спиной он выдохнул.

Потом шагнул следом.

Идёт. Ужасно удобное развитие. Не радуемся.

До станции мы дошли быстро. Тории остались позади, дорога вывела нас к боковому навесу, где свет бил по красному корпусу автомата и делал его ещё более одиноким.

Автомат молчал.

Тэру тоже.

Вечер явно решил, что одного раздражённого доцента мне мало, и добавил пустое место с претензией на тайну. Щедро. Невыносимо. В духе современных сервисов: проблема бесплатная, решение по подписке.

Я посмотрела за лавку.

Там был проход, который никто нормальный не выбрал бы для свидания, обряда или честного разговора. Значит, шансы росли.

— Туда.

Харуто посмотрел сначала на меня, потом на тёмную щель между стенами.

— Почему?

— Потому что у прохода лицо виноватое.

— У прохода нет лица.

— Вот поэтому оно и виноватое.

Он застегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

Зачем — вопрос к его внутренней канцелярии. Где-то надо было сохранить порядок, и воротник оказался ближе всего.

— Если Мияко там, я говорю первым.

— Ты даже не знаешь, что она там.

— Вы тоже.

— Ненавижу, когда факты переходят на твою сторону.

— Они не переходят.

— Конечно. Они просто стоят рядом с тобой и выглядят скучно.

Проход принял нас без радости. Стены близко, воздух пах пылью, металлом и задворками общепита, а у трубы висел полиэтиленовый пакет и дрожал так драматично, что Юкари, будь она здесь, уже предложила бы ему пояс.

Харуто задел пластиковый ящик.

Ящик громко выразил мнение.

— Осторожнее, — сказал он.

— Я или ящик?

— Оба.

— Ящик виноват, но замечание получила я. Классика педагогики.

Дальше тьма вдруг сменила профессию.

Из вредной, сырой и узкой она стала почти уютной.

Я сразу не одобрила. Тьма должна знать своё место. Особенно тьма за лавкой, рядом с контейнерами и мужчиной, который уже проигрывал архитектуре по очкам. Но впереди мягко светился кусок асфальта, и воздух над ним был тёплый, как над чашкой, которую забыли выпить, потому что стало важно что-то другое.

Девушка сидела у стены и вязала.

Я остановилась.

— Вязание.

Харуто замер за плечом, не выходя из-за угла. Похоже, условие «я говорю первым» пережило встречу с реальностью и теперь осторожно держалось в тени.

— Что?

— Ничего. Просто бытовой абсурд пришёл добивать меня лично.

На сером пледе сидел Тэру.

Круглый, важный, с банкой кофе в руках. Светился слабым янтарём. Край ещё держался на спицах, недовязанный и упрямый, но тепло уже жило в шерсти — петля за петлёй, ряд за рядом. Каждая нитка запоминала не цвет, не форму, а место.

Девушка говорила тихо:

— Ты помнишь мужчину, который всегда покупал кофе в девять сорок? Он опаздывал, но всё равно ждал, пока банка станет тёплой. Помнишь школьницу с зелёным шарфом? Она не пила, просто держала банку двумя руками перед экзаменом. Помнишь женщину, которая говорила автомату «спасибо»? Она смеялась над собой, но всё равно говорила.

Тэру слушал.

Шерсть светилась.

А я вдруг поняла, что не понимаю.

Ненавижу это чувство. Оно плохо сидит на древних полубогинях, особенно в белом свитере.

Сатору обычно делились на три утомительные категории.

Видящие получали картинку без звука. Дух стоял в углу комнаты, а человеку великодушно оставалась возможность списать всё на недосып.

Слышащие быстро понимали: видеть духов — ещё полбеды. Настоящая беда начинается, когда духи понимают, что ты слышишь, и решают не упускать шанс.

Касающиеся видели, слышали и могли коснуться. Полный комплект бедствия. Один такой комплект сейчас стоял у меня за плечом, с воротником, который теперь держал оборону лучше некоторых храмовых печатей, и явно собирался спорить с магией по правилам кафедры.

Эта выбрала четвёртую категорию.

Сидеть на асфальте, довязывать новый дом и переселять маленького кофейного идиота туда, где ему будет тепло.

Три века опыта посмотрели на это, кашлянули и запросили обновление мироустройства.

Девушка вздрогнула. Спицы остановились.

— Холодно, — сказала она.

Она подняла голову — и сразу промахнулась взглядом на полшага.

Плечи дрогнули.

Харуто не вышел из-за угла.

Умница. Иногда он всё-таки понимал разницу между «я должен вмешаться» и «я сейчас ничего не понимаю, поэтому лучше не дышать громко».

Девушка снова опустила взгляд к своим рукам.

— Не сейчас, — сказала она в пустоту. — Последние петли.

Меня отчитали, даже не увидев.

Инари бы одобрила. Потом сказала бы, что тон слабоват.

Свет от Тэру поднялся выше и вытащил её из тени.

Тёмные волосы кое-как собраны кистью, на щеке мазок краски, рукава свитера сползли к пальцам. Весь вид — человек вышел из мастерской только потому, что беда не захотела ждать у двери.

Она повернулась боком.

И в её лице проступила Рэй.

Не целиком. Кусками: линия щеки, подбородок, форма губ. Достаточно, чтобы имя встало на место.

Мияко.