Старый знакомый?

Реквием по Лунному Свету Том 1.0 Глава 16.0

Карета остановилась у ворот, и Азарилл выбрался наружу, прижимая к груди коробку с тирамису. Дом встретил его тишиной и запахом старого дерева — всё как всегда, ничего не изменилось.

Дверь открыл Рамонс — прямой, безупречный, в строгом камзоле, но сегодня в его глазах мелькнуло что-то похожее на тёплую искру.

— Господин Азарилл, рад видеть вас в добром здравии.

— Спасибо, Рамонс. Дома кто-нибудь есть?

— Ваша сестра у себя, а госпожа Эсмеральда на кухне.

Азарилл кивнул и шагнул внутрь. У лестницы его уже ждала Фиора — стояла, скрестив руки, и разглядывала брата с тем особым выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— О, смотрите-ка, кто вернулся, — протянула она. — И где же твой победный венок, герой? Или ты его по дороге потерял вместе с чувством собственного достоинства?

— Я его продал, чтобы купить тебе тирамису, — Азарилл поднял коробку повыше. — Но теперь думаю, что зря, ведь некоторые дети не заслуживают сладостей мадам Флоры.

Глаза Фиоры мгновенно изменились. Она замерла, уставилась на коробку, потом перевела взгляд на брата, и её лицо прошло через три стадии: недоверие, узнавание и стремительно нарастающая паника.

— Мадам… Флоры? — переспросила она почти шёпотом. — Той самой? Из Штруберта? С засахаренными орехами и воздушным безе?

— Той самой. Тирамису — лучшее, что у них было. Я специально туда заглянул перед отъездом в Рагос.

Повисла пауза. Фиора явно пересчитывала в уме все свои колкости за последние минуты, а затем резко сменила тактику:

— Знаешь, я ведь всегда в тебя верила. Даже когда ты проигрывал, я говорила маме: «Мама, мой брат — будущий герой, просто ему нужно время».

— Фиора, ты сейчас нагло врёшь, и мы оба это знаем.

— Я вообще-то не вру, я стратегически переосмысливаю прошлое, — ответила она с достоинством и протянула руку. — А теперь давай сюда.

— Извинись.

— За что? За правду? Это была не колкость, а проверка на прочность. Если бы ты обиделся, значит, не заслужил тирамису, а ты не обиделся, так что я была права. Отдавай.

Азарилл вздохнул и протянул ей коробку. Фиора схватила её с такой скоростью, будто боялась, что брат передумает, и тут же прижала к груди.

— Ладно, — пробормотала она, — ты не совсем безнадёжен. Но только не думай, что я теперь буду с тобой нянчиться.

— И в мыслях не было.

Из кухни вышла Эсмеральда, вытирая руки о передник. Она увидела сына, и всё остальное стало неважно. Она просто подошла и обняла его, крепко-крепко без слов, и Азарилл уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней.

— Ты вернулся, — сказала она тихо. — Это всё, что имеет значение.

День спустя.

Таверна «Пчёлка» стояла на окраине Рагоса, у самой дороги, ведущей к тракту на Штруберт. Это было место, куда не захаживали благородные господа, — прокуренный зал с низкими потолками, грубые деревянные столы, вечно влажные опилки на полу и запах жареного мяса, который въедался в одежду так, что было не отстирать. Азарет любил это место именно за это — здесь можно было быть собой, не оглядываясь на титулы.

Сильварен уже ждал его за угловым столом. Высокий, загорелый, с выцветшими на солнце волосами и короткой седой бородой, он выглядел так же, как всегда, — старый моряк, который случайно забрёл в таверну и остался на пару кружек. При виде Азарета он поднял руку и широко улыбнулся, как улыбаются только старые друзья.

— Магистр! Сколько лет, сколько зим! Ты всё такой же бледный, как имперский пергамент. Садись, я закажу нам по первой.

— Ты приехал в Рагос по делам или просто решил проведать старых друзей? — Азарет опустился на стул напротив и кивнул трактирщику.

— И то, и другое, — Сильварен придвинул к нему кружку. — В Гове сейчас затишье, корабли не ходят, сезон штормов же. А я подумал: дай-ка навещу старину Азарета, узнаю, как у него дела. Слышал, у вас тут поединок был? Твой мальчик дрался с сыном графа?

Азарет взял кружку и сделал глоток. Помолчал. Потом заговорил — медленно, тщательно подбирая слова:

— Дрался… Да проиграл, но дело не в этом.

— Так, а тут подробнее старина… В чём дело? — Сильварен прищурился и подался вперёд, положив локти на стол. — Ты выглядишь так, будто не спишь уже неделю. Давай рассказывай.

И Азарет рассказал. Он говорил долго — о том, как Азарилл попросил научить его магии, как пытался совместить её со стилем Безумного Волка, как медитировал с Фиорой и как однажды ночью случился срыв — энергетическое замыкание, хаос потоков, пена изо рта. Мальчишка едва выжил. Внутри него теперь пустота, но он продолжает тренироваться, искать способ соединить несоединимое и, кажется, что-то у него начинает получаться.

— Ты понимаешь, что это значит? — Азарет поднял глаза на друга. — Если он действительно сможет совместить Поток и дыхание стиля, это будет первый случай в истории. Никто никогда этого не делал. Я не знаю, чем это обернётся, не знаю, кем он станет, поэтому я боюсь за него.

Сильварен слушал молча, не перебивая. Когда Азарет закончил, он откинулся на спинку стула и долго смотрел в свою кружку, прежде чем заговорить.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс он наконец. — Я знаю твоего сына. Он упрямый, как старый осёл, и если что-то вбил себе в голову, то уже не выбьет. Ты это знаешь, я это знаю. И вместо того чтобы пытаться его остановить, — может, лучше его поддержать?

— Я пытаюсь, — ответил Азарет. — Но просто… Не знаю как.

— Дай ему время, — Сильварен пожал плечами. — Пусть побудет дома, без выездов, без поединков. Отдохнёт, восстановится, а там видно будет. Ты же знаешь, я в этих делах не разбираюсь — я старый моряк, моё дело паруса и снасти, — но я знаю людей. А твой сын — из тех, кто не сдаётся и это видно. Так что не хорони его раньше времени.

Азарет поднял кружку и слабо усмехнулся.

— Спасибо. Ты даже не представляешь, как мне нужно было это услышать.

— Я для чего и приехал, — Сильварен подмигнул ему и поднял кружку в ответ. — За твоего сына, пусть у него всё получится!

— За сына.

Они выпили. Сильварен допил первым, поднялся и хлопнул Азарета по плечу.

— Мне пора. Дела в порту сами себя не сделают. Но я рад, что мы повидались.

— Я тоже, — ответил Азарет. — Спасибо, что выслушал.

Сильварен кивнул и вышел из таверны, оставив Азарета одного за столом. Магистр ещё долго сидел, глядя на дверь, за которой скрылся его старый друг, и в груди у него было тепло — то самое, какое бывает после разговора с человеком, которому можно доверить всё.

Две недели пролетели почти незаметно. Азарилл тренировался каждый день — сначала просто чтобы вернуть себе форму, потом — потому что внутри сдвинулась какая-то невидимая стена, об которую он бился все эти месяцы. Он чувствовал это кожей, но не мог объяснить словами.

Отец вёл себя странно… Как будто настороженно. Он стал чаще запираться в кабинете, реже выходить к ужину, а когда они сталкивались в коридоре, в его взгляде мелькало что-то такое, чего Азарилл не мог прочитать. Будто он ждал чего-то, что должно было случиться с минуты на минуту.

Это чувство не давало Азариллу покоя. Он пытался заглушить его тренировками, но каждый вечер, ложась в кровать, снова и снова прокручивал в голове одни и те же вопросы: что изменилось? Почему отец так смотрит? И что он скрывает?

«Раньше он хотя бы пытался делать вид, что всё в порядке, — думал Азарилл, глядя в потолок, — а теперь даже не пытается. Как будто знает, что я всё равно не поверю и это хуже всего».

На пятнадцатый день после возвращения он поднялся на крышу — туда, где когда-то, целую вечность назад, лежал и смотрел на луну, мечтая о подвигах. Теперь подвиги казались ему чем-то далёким и неважным. Сейчас ему нужно было другое — настоящая тишина, в которой можно услышать не себя, а что-то за пределами.

Он сел, скрестив ноги, как учила Фиора, положил ладони на колени и закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ветер шевелил его волосы, принося с собой запах старой листвы и влажной земли. Птицы пересвистывались где-то в кронах. Где-то внизу, на первом этаже, тикали старые напольные часы. Азарилл слушал всё это, и постепенно звуки перестали быть просто звуками — они превратились в узор, в ткань, в единое целое, и за этой тканью он вдруг почувствовал то, что всегда было здесь, но никогда раньше ему не открывалось.

Поток. Не звук, не свет, не тепло — просто его присутствие. Как вода, которая течёт сквозь пальцы, если опустить руку в ручей.

Азарилл замер, боясь спугнуть это ощущение, и вдруг понял: оно не исчезает. Оно становилось только сильнее, наполняя его изнутри — не чужеродной силой, а чем-то таким, что всегда было его частью, просто он не знал, как это найти. Он открыл глаза и посмотрел на свои ладони. Они светились — слабо и едва заметно, но это был теплый свет, как пламя свечи.

Он вскочил на ноги и, сам не понимая зачем, спрыгнул с крыши на тренировочную площадку — приземлился жёстко, но на ногах, даже не заметив боли. Меч был на месте. Он схватил его, встал в стойку и сделал вдох — тот самый, с которого всегда начинался Безумный Волк. Оскал. Воздух вошёл в грудь резко и привычно, но теперь к знакомой ярости примешивалось спокойствие, которое не гасило пламя, а направляло его.

Бросок. Тело работало быстрее мысли, меч свистел в воздухе, оставляя на манекене новые зарубки, и Азарилл чувствовал, как энергия течёт через него — не блокируя дыхание, а сливаясь с ним в один поток. Горло начало саднить — то самое щекотание, которое когда-то предвещало срыв, — но теперь он не испугался. Он не стал давить, не стал хвататься за эту силу, а просто позволил ей течь сквозь себя, как ручей сквозь пальцы. И вдруг понял, что контролирует её. И впрямь удивительно: он даже не подавляет и не подчиняет, а именно контролирует. Дыхание Безумного Волка и Природный Поток больше не боролись друг с другом — они текли параллельно, как две реки, которые наконец нашли общее русло. Но что могло произойти? Как две параллели смогли сойтись? Это было даже не слияние, а скорее танец — ярость задавала ритм, энергия наполняла его силой, и ни одна не гасила другую. Горло всё ещё саднило, но это была приятная боль — как после долгой тренировки, когда мышцы ноют, но ты знаешь, что стал сильнее. Азарилл чувствовал, как оранжевое свечение разливается по телу, от плеч к запястьям, от груди к кончикам пальцев, и меч в его руках становился не просто оружием, а продолжением этой новой, странной, невиданной силы.

Клык. Финальный удар вышел таким, как никогда раньше: меч рассёк воздух, и за ним потянулся шлейф оранжевого света — не зелёного, как полагалось Безумному Волку, а оранжевого и невероятно горячего, словно в лезвии на мгновение вспыхнуло пламя. Манекен, который стоял на площадке уже несколько лет, переживший сотни ударов, треснул пополам и рухнул на землю.

Азарилл опустил меч, тяжело дыша. Свечение погасло. Он посмотрел на свои руки, на сломанный манекен, на остывающий воздух там, где только что пронёсся клинок, и вдруг расхохотался так громко и от души, как не смеялся уже много дней.

— Получилось, — сказал он вслух, сам себе не веря. — У меня получилось.

Ему нужно было срочно рассказать отцу. Он бросил меч на траву и побежал к дому, перескакивая через ступеньки, распахнул входную дверь — и застыл на пороге гостиной.

Там было пять странных незнакомцев. Они стояли полукругом в центре гостиной, в лёгкой тёмной броне без гербов и знаков различия, в бурых плащах с капюшонами, и лица их были скрыты белыми масками, с прорезями для глаз, стилизованными под морды каких-то древних тварей, не то духов, не то демонов, не то стражей загробного мира. У каждого на плече — тот самый знак, который Азарилл видел во сне и о котором говорили взрослые в кабинете отца. Овал с тремя точками, ограниченными квадратом.

Рамонс лежал на полу у двери, ведущей в кухню, — без сознания, но дышал, и кровь из разбитой губы тонкой струйкой стекала по подбородку.

Один из плащей обернулся на звук шагов, и его маска, застывшая в жуткой полуулыбке, уставилась прямо на Азарилла.

— А вот и наш гость, — произнёс он, скучающим голосом, как человек, который делает свою работу уже очень давно и давно перестал испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.

Азарилл застыл. Ноги приросли к полу, сердце ухнуло куда-то в желудок, а в голове пронеслась одна-единственная мысль: «Разве не о них говорил отец? Разве не этот знак он описывал?»

И в этот момент сверху, с лестницы, раздались тяжёлые, размеренные шаги, и с каждым шагом воздух в комнате становился плотнее. Давление нарастало, как перед грозой, когда небо темнеет, а уши закладывает так, что собственное дыхание кажется чужим. Задрожали стёкла в шкафах, закачалась люстра, с полки сорвалась и разбилась ваза — Эсмеральда очень её любила, — но никто даже не взглянул в ту сторону. Плащи стояли неподвижно, и ни один из них не шелохнулся под этим давлением — как будто были готовы к нему заранее. Как будто они знали, на что способен магистр Мунрэй.

Азарет медленно спускался, ступенька за ступенькой, и в его глазах горел холодный, опасный огонь, какого Азарилл никогда раньше не видел.

— Я вроде ясно дал понять: не приближаться к моей семье, — в его голосе было что-то такое, от чего у Азарилла волосы на затылке встали дыбом. Он говорил так, будто был знаком с ними лично. Значит, то, что чувствовал мальчишка, было оправдано, он точно что-то скрывает…

— Тише, Мунрэй, — ответил тот, что стоял впереди. — Ты прекрасно знаешь нашу миссию. И сейчас, по приказу дворца, мы должны её исполнить… Живым или мёртвым.

А потом он не торопясь поднял руки, откинул капюшон и снял маску.

Азарилл не поверил своим глазам. Загорелое лицо, от которого оставались до этого момента только теплые воспоминания. Человек, который учил его рыбачить прошлым летом. Который смеялся над его первой щукой. Который ещё две недели назад сидел с его отцом в таверне и говорил ободряющие слова.

Сильварен.

Азарет замер. На мгновение в его глазах мелькнуло неверие и шок от того, кто перед ним стоял. Этого он не ожидал.

— Ты, — выдохнул он, и в его голосе было столько всего сразу — неверие, ярость, боль, — что Азарилл вздрогнул. — Ты… Пятнадцать лет… Я знаю тебя пятнадцать лет, ты был моим другом, Сильварен. Ты сидел за этим столом и пил моё вино. А теперь ты приходишь в мой дом с этими псинами и говоришь мне о миссии?

— Я всё так же твой друг, Азарет, — с печалью ответил Сильварен. — Именно поэтому я здесь лично, а не прислал кого-то другого. Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я хочу стоять в твоём доме с оружием? Но я давал присягу. Так же, как когда-то давал её ты. Не ты ли сам учил своих подопечных, что цель оправдывает средства, если цель — стабильность Империи. Я запомнил эти слова и жил по ним.

— Я учил защищать Империю, а не врываться в дома к тем, кто ей служит, — голос Азарета стал на градус холоднее.

— Твой сын — потенциальная угроза, — отрезал Сильварен. — Ты сам мне всё рассказал две недели назад в «Пчёлке», Азарет. Ты думал, я просто старый друг, который приехал тебя проведать? Я слушал тебя и понимал: если то, что ты говоришь, — правда, то твой мальчик не просто одарённый. Он — нечто, чего этот мир ещё не видел, ты рассказал мне о срыве, о странной энергии и о том, что он выжил после того, что должно было его убить. Ты понимаешь, что это значит? Он пытался совместить то, что совместить невозможно, — и выжил. Этого достаточно, чтобы мы обратили на него внимание, пока он действительно не сделал это.

Азарет стоял неподвижно, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение.

— Ты использовал меня, — произнёс он глухо. — Ты приехал не поддержать друга, а собрать информацию.

— Я приехал сделать и то, и другое, — ответил Сильварен, с голосом усталой горечи. — Я действительно хотел тебя поддержать. И я действительно слушал тебя как друг, но я ещё и капитан этого отряда, Азарет. И у меня есть долг, который выше дружбы. Ты сам когда-то это понимал и ты сам был одним из нас.

Азарилл почувствовал, как пол уходит из-под ног. «Ты сам был одним из нас». Эти слова ударили его сильнее, чем любое заклинание. Отец — один из них? Тот самый отец, который всегда говорил о чести, о защите, о том, что магия должна служить людям? Он был частью этого отряда — ублюдков, которые носят маски древних духов и оставляют кровавые знаки на стенах?

— Папа? — тихо позвал он, и голос его дрогнул. — Что он говорит? Ты был…

Азарет не обернулся. Он продолжал смотреть на Сильварена, и в его глазах медленно гасла последняя искра — не надежды, а чего-то другого, чего Азарилл не мог назвать.

— Ты не тронешь моего сына, — сказал он тихо, но каждое слово прозвучало как удар колокола.

— Пока нет, — согласился Сильварен. — Из уважения к Магистру, мы уйдём сейчас. Но мы вернёмся, ты ведь знаешь протокол, Азарет, сам его писал. Мы даём тебе время подумать, но решение должно быть принято. Ради твоей семьи и ради Империи.

Он кивнул своим людям, и плащи начали молча отступать к двери, как хорошо обученный отряд, который знает, что его работа здесь пока не закончена, но на сегодня этого достаточно. Последним уходил Сильварен. На пороге он задержался и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Ничего личного, Азарет, не мы такие. Ты сам создал это подразделение, так что должен все осознавать…

Дверь закрылась. В гостиной воцарилась глубокая тишина, какая бывает только после того, как стихнет грохот. Осколки вазы хрустели под ногами, где-то капала вода из опрокинутого кувшина, и Рамонс застонал, приходя в себя.

Азарет не двигался. Он стоял, опустив руки, и смотрел на дверь, за которой исчезли плащи, и в его позе было что-то такое, от чего Азариллу вдруг стало не по себе. Отец всегда казался ему несокрушимым. Сейчас он выглядел так, будто из него вынули что-то важное и унесли вместе с теми, кто только что ушёл. Но ещё страшнее было другое: Азарилл впервые увидел в отце чужого человека. Человека с тёмным прошлым, о котором он ничего не знал.

— Пап, — тихо позвал он, и голос его прозвучал глухо, как сквозь вату. — Ты был одним из них?

Азарет медленно повернулся. Он посмотрел на сына уставшими глазами. Как смотрят на человека, который задаёт вопросы, на которые нет хороших ответов.

— Тебе давно пора спать, Азарилл, — произнёс он почти буднично, и от этого ровного тона Азариллу стало ещё хуже.

— Но он сказал... — начал Азарилл.

— Я слышал, что он сказал, — перебил отец. — Иди в свою комнату. Запри дверь и не выходи, пока я не разрешу.

— Ты не ответил!

— Я сказал: иди в свою комнату.

В его голосе не было угрозы, только бесконечно выматывающая усталость, которая давила сильнее любого крика. Азарилл понял, что ответа он не добьётся. Отец не будет ни оправдываться, ни объяснять. Он просто захлопнул дверь в своё прошлое прямо перед носом сына.

Азарилл развернулся и пошёл к лестнице. Ноги двигались сами, как чужие. Поднимаясь по ступенькам, он услышал, как наверху, в комнате матери, раздались приглушённые рыдания, и понял: мама знала, она всегда знала. И Фиора… Хотя откуда ей знать, вечно сама по себе.

Он зашёл в свою комнату и закрыл дверь. Прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол. В висках стучало. Оранжевое свечение, которое он только что научился вызывать, исчезло без следа, и радует, что они еще не знают о том, что Азарилл в шаге от открытия.

И тогда начали рождаться мысли. Одна за другой, как крысы, вылезающие из тёмных углов. Одна грызла образ отца-героя, другая нашёптывала о масках и знаках, а третья выла словами Сильварена: «Ты сам создал это подразделение». Значит, отец не просто был частью этой шайки… Он был их капитаном, он создал этих нелюдей и он же написал те самые протоколы, о которых говорил загорелый предатель.

Азарилл обхватил колени руками и уткнулся в них лбом. Ему хотелось кричать, но он не мог издать ни звука. Ему хотелось плакать, но слёзы не приходили — только сухость в горле и дрожь по всему телу.

Он не знал, что будет завтра. Он не знал, сможет ли вообще смотреть отцу в глаза. Но одно он знал точно: мир, в котором он вырос, был построен на лжи. И тот, кого он считал героем, оказался частью той самой тьмы, о которой не пишут в книгах...