Когда мир затихает

Я стояла на крыльце и смотрела, как карета исчезает за поворотом. Фиора замерла рядом – тонкая, напряжённая, с побелевшими пальцами, сжимающими край рукава. Она не плакала, но я чувствовала, как внутри неё всё звенит от напряжения.

— Он справится, – сказала я негромко, и это был не вопрос и не утешение, а просто констатация факта, в который я сама отчаянно хотела верить.

Фиора кивнула коротко и резко – совсем как отец. Потом развернулась и ушла в дом, а я ещё несколько минут стояла, глядя на пустую дорогу, прежде чем последовать за ней.

Сад опустел, а дом притих. Я прошла в гостиную и опустилась в кресло, чувствуя, как внутри медленно оседает та самая тревога, которую я не позволяла себе показать при детях. Я всегда знала, что Азарилла не отговорить… С самого детства, с тех самых пор, как он впервые взял в руки деревянный меч и заявил, что станет величайшим воином всех времён, – я знала. Азарет иногда качал головой, Эллиор посмеивался, а я просто смотрела на сына и понимала: он не остановится, никогда. Не потому что упрямый – хотя и этого было в избытке, – а потому что он действительно верил. Не в сказки и даже не в героев из книг, а в то, что если чего-то очень сильно захотеть, то это обязательно сбудется. И разубеждать его было всё равно что пытаться остановить реку голыми руками.

Только вот материнское сердце от этого не страдало меньше. Наоборот – с каждым годом, с каждым его шагом к мечте мне становилось всё страшнее. Потому что я видела то, чего не видел он: цену. Ту самую цену, которую платят все, кто идёт до конца.

— Мам…

Я подняла голову. Фиора стояла в дверях гостиной с двумя чашками чая, и от её голоса веяло той особенной, непривычной мягкостью, которая появлялась у неё только в редкие минуты, когда она переставала изображать из себя колючего подростка и становилась просто моей дочерью.

— Ты как? — спросила она, протягивая мне чашку.

— Я? – я взяла чай и слабо улыбнулась. — Я в порядке. Просто… немного устала за эти дни.

Фиора села напротив, поджав ноги, и я вдруг поймала себя на мысли, что она уже почти взрослая. Когда это случилось? Ещё вчера она засыпала у меня на коленях с книжкой в обнимку, а теперь сидит напротив, держит чашку с чаем и смотрит на меня с той же тревогой, с какой я сама смотрела на неё все эти дни.

— Мам, – снова начала она и замолчала, будто подбирая слова. — Я давно хотела спросить… Ты никогда не рассказывала, как вы с папой познакомились.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Почему ты спрашиваешь именно сейчас?

Фиора пожала плечами, но я видела, что это не простое любопытство.

— Просто… – она отвела взгляд и уставилась в чашку. — Ты всегда откладывала этот разговор. Говорила «потом», «когда подрастёшь», «это не так интересно». А сегодня… – она снова посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то совсем детское, несмотря на всю её обычную взрослость. — Сегодня мне почему-то очень нужно услышать что-то… хорошее... Понимаешь?

Я понимала. Она хотела отвлечься от мыслей о брате, о поединке, о том, что происходило в доме последние дни. Хотела услышать историю, в которой всё заканчивается хорошо, чтобы напомнить себе, что такое вообще бывает.

Я отставила чашку и откинулась на спинку кресла.

— Ну что ж… Кажется, ты уже достаточно взрослая для этого разговора. Только предупреждаю сразу: история долгая, а твой отец предстанет в ней не совсем таким, каким ты его знаешь.

Фиора заметно оживилась и подалась вперёд.

— Неужели папа когда-то был… другим?

— О, – я усмехнулась. — Ты даже не представляешь, насколько.

Я сделала глоток чая и начала.

— Ты знаешь, что я родом не отсюда. Дом Дримуан, королевство Сальдэт. Благородный, но не слишком богатый род, гордящийся своей историей и традициями. Мои родители были людьми строгими, но справедливыми, и с самого детства мне давали лучшее образование, какое только могли себе позволить. Я изучала языки, историю, этикет, музыку – всё, что полагалось знать благородной девице. Но был у меня один маленький секрет, о котором родители не подозревали: помимо всего прочего, я унаследовала фамильный стиль меча сновидений.

— Стиль меча сновидений? – Фиора приподняла бровь. — Ты никогда об этом не говорила.

— Потому что это звучит куда красивее, чем есть на самом деле, – я улыбнулась. — Стиль сновидений – это древняя техника, передававшаяся в нашем роду по женской линии. Она не про силу, а про интуицию. Про умение чувствовать противника ещё до того, как он сделает первый шаг. Мои мама и бабушка владели им в совершенстве, а я… я была способной ученицей, но, честно говоря, меня куда больше интересовало не сражение, а свобода.

— Свобода?

— Да, – я кивнула. — Я с детства мечтала сбежать из дома. Не потому что меня там обижали – нет, родители меня любили, просто… я задыхалась в этих стенах. Мне хотелось путешествовать, исследовать старые подземелья, находить древние артефакты, разгадывать тайны. Я читала книги об авантюристах и представляла себя на их месте. Глупо, правда?

— Совсем не глупо, – серьёзно сказала Фиора, и я вдруг увидела в её глазах отражение той же самой мечты.

— Наверное, нет, – согласилась я. — Но мои родители считали иначе. Когда мне исполнилось девятнадцать, они внезапно объявили, что договорились о помолвке, с сыном местного виконта.

— Что?! – Фиора аж подскочила на месте. — Просто взяли и договорились без твоего согласия?

— Именно так тогда было принято, – я пожала плечами. — Но я даже не была с ним знакома, знала только имя – и всё. Свадьбу назначили через полгода, и с того дня я ходила как в воду опущенная. Я не могла есть, не могла спать, я чувствовала себя птицей, которую посадили в клетку и сказали: «Теперь это твой дом навсегда».

— И ты сбежала? – в голосе Фиоры зазвенел такой неподдельный восторг, что я невольно рассмеялась.

— Сбежала, – подтвердила я. — Одной темной ночью, за полгода до свадьбы. Собрала небольшой мешок с вещами, взяла немного денег, которые копила несколько лет, и вылезла через окно своей спальни. Это было ужасно страшно и ужасно глупо, но другого выхода я тогда не видела. Я просто шла куда глаза глядят, не зная, куда податься, и к раннему утру потратив все свои деньги оказалась в незнакомом городе, одна, без плана и без малейшего представления о том, что делать дальше. И вот там, в том самом городе, я наткнулась на твоего отца.

— На папу? – Фиора чуть не расплескала чай. — Вот так просто – шла по улице и наткнулась?

— Вот так просто, – кивнула я. — Я сидела на лавочке у какого-то сквера, зарёванная, в мятой дорожной одежде, с мешком на коленях, и, кажется, представляла собой самое жалкое зрелище во всём королевстве, а он проходил мимо.

Я замолчала, вспоминая тот день. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в нежно-розовый цвет, и воздух был прохладным и прозрачным. Я сидела на лавочке, обхватив себя руками, и тихо плакала, потому что реальность наконец настигла меня: я одна, в чужом городе, без денег, без плана, а обратной дороги нет. И тут из-за угла вышел он.

— А как он выглядел? – нетерпеливо спросила Фиора.

— Молодой, – я улыбнулась. — Ему был двадцать один год, и он был… другим, не таким, как сейчас. Сейчас твой отец – сдержанный, спокойный, иногда кажется, что его ничем не проймёшь. А тогда он был куда более… живым, что ли, и эмоциональным – раньше я не рассказывала об этой черте детям, потому что Азарет должен выглядеть в их глазах, таким, как есть сейчас. — Он носил дорожный плащ, потёртый на плечах, и в руках у него была потрёпанная книга, которую он читал на ходу, и когда он увидел меня – зарёванную, несчастную, – он опешил. Остановился как вкопанный, захлопнул книгу и уставился на меня с таким выражением, будто перед ним сидел не человек, а как минимум привидение.

— Папа? Опешил? – Фиора недоверчиво покачала головой. — Я не могу этого представить.

— Он сам до сих пор думает, что не подал вида, – я усмехнулась. — Но я-то видела: он растерялся. Просто стоял и смотрел на меня, а я смотрела на него, и мы, наверное, целую минуту молчали. Потом он кашлянул и спросил: «Сударыня, с вами всё в порядке?» И я… я разрыдалась ещё сильнее.

— О нет, – Фиора закрыла лицо рукой. — Мам…

— Да, – я развела руками. — До сих пор стыдно немного, если честно. Он, бедный, вообще не знал, что делать, стоял, переминался с ноги на ногу, потом осторожно сел рядом, не на саму лавочку, а на самый край, будто боялся нарушить моё личное пространство. И сказал: «Я не знаю, что у вас случилось, но, может быть, вы хотите об этом поговорить? Меня зовут Азарет, я исследователь, и я умею слушать». И я, всё ещё всхлипывая, рассказала ему всё. Про помолвку, про побег, про то, что мне страшно и одиноко. Он слушал не перебивая, а потом, когда я закончила, он помолчал и сказал: «Значит, я вас украду».

— Что?! – Фиора вскочила с кресла. — Он так и сказал?!

— Так и сказал, – я рассмеялась, вспоминая его лицо. — Я сначала даже не поняла, шутит он или серьёзно. А он сидел такой молодой, решительный, с этой своей книжкой под мышкой, и говорил абсолютно серьёзно: «Если вас хотят выдать замуж против воли, значит, нужно сделать так, чтобы этого не случилось - я вас украду и спрячу там, где никто не найдёт. У меня есть связи, думаю я смогу договориться». Я посмотрела на него – на этого странного молодого человека, которого видела первый раз в жизни, – и вдруг рассмеялась. С мокрыми глазами, с дрожащими губами, но рассмеялась. Потому что это было так нелепо и так… искренне.

— И ты поверила ему? – тихо спросила Фиора.

— Не сразу, – призналась я. — Но он говорил с такой уверенностью, что я подумала: «А вдруг?» В конце концов, терять мне было нечего.

Я снова взяла чашку, сделала глоток и продолжила.

— Он помог мне тайно вернуться домой в тот же день – так, чтобы никто не заметил моего отсутствия. И с того дня мы стали видеться под покровом ночи. Он приходил к окну моей спальни – той самой, через которую я сбежала, – и мы разговаривали часами. Обо всём… О его исследованиях, о моих мечтах, о том, что мы оба хотели увидеть мир. Это было самое счастливое время в моей жизни, Фиора, самое живое и самое настоящее. Твой папа был не просто умён – он был интересен, рассказывал о древних руинах и о магических аномалиях с таким жаром, что я забывала дышать. А иногда, когда луна была особенно яркой, он читал мне стихи.

— Стихи?! – Фиора снова чуть не расплескала чай. — Папа писал стихи?!

— Писал, – я кивнула с улыбкой. — И, надо сказать, весьма неплохие для молодого исследователя.

— Ты шутишь, – она покачала головой. — Этого не может быть… Папа и стихи? Я не могу этого представить.

— Я тоже сначала не могла, – я усмехнулась. — Но он действительно писал. Кстати, один из первых стихов, которые он мне посвятил я даже сохранила.

Я поднялась, подошла к старому комоду в углу гостиной и достала маленькую шкатулку, которую не открывала уже много лет. Внутри лежали старые письма, засушенный цветок и пожелтевший от времени листок бумаги, сложенный вчетверо.

— Вот, – я протянула его Фиоре. — Читай.

Она осторожно развернула листок и начала читать вслух, и с каждой строчкой её глаза становились всё шире:

Мне бы смотреть в твои глаза,Питаться солнечным зарядом.Мне бы искать в себе тебя,И знать, что ты со мною рядом.Я так хотел тебя любить,Гулять с тобою по аллее,Сорвать цветы и подарить,Прижать к груди так поплотнее.Я так хотел с тобой смеятьсяИ разговаривать ночами.Я так хотел с тобой кривлятьсяИ на тебя смотреть часами.Я так хотел с тобою быть —И рядом, и на расстоянии.Я так хотел в себя влюбить.Увы, не в курсе всех желаний.Мне бы смотреть в твои глаза,Когда вокруг мелькает время.Мне бы найти в тебе себя,Чтобы сказать «люблю» мгновенно.

Фиора закончила читать и подняла на меня глаза. В них было столько изумления, что я невольно рассмеялась.

— Папа… это… это же… – она не могла подобрать слов.

— Да, – кивнула я. — Твой сдержанный, спокойный отец когда-то писал такие вот стихи. И, надо признать, мне они казались прекрасными.

— Они и есть прекрасные! – выпалила Фиора. — Я просто… я не могу поверить. Он никогда… он же никогда не говорит о таких вещах!

— Потому что он стал старше, – мягко сказала я. — Тогда ему был двадцать один год, и он был полон жизни и эмоций. Сейчас он другой – более спокойный и сдержанный. Но там, внутри, он всё тот же Азарет, который когда-то пообещал украсть незнакомую зарёванную девушку и выполнил своё обещание.

— Выполнил? – Фиора подалась вперёд. — Расскажи!

Я улыбнулась и, аккуратно сложив записку обратно в шкатулку, продолжила рассказ. Мои ночные встречи с Азаретом продолжались несколько месяцев. Мы виделись каждую неделю – он приходил под моё окно, я спускалась по старой решётке, увитой плющом, и мы уходили в сад или к реке, где никто не мог нас увидеть. Он читал мне свои новые стихи, а я рассказывала о своих мечтах – о подземельях и всяких тайнах, о том, как хочу увидеть мир своими глазами.

— Он не просто слушал, – сказала я Фиоре. — Он понимал, понимал, что я не хочу быть «благородной дамой», прикованной к дому и обязанностям. Он сам был таким же – исследователем, который не мог усидеть на месте. И однажды он сказал: «Давай сбежим вместе по-настоящему. Я знаю людей, которые помогут и мы уедем далеко-далеко, туда, где твои родители никогда нас не найдут». Вот я и согласилась. Мы сбежали через две недели после того разговора – на этот раз не через окно, а через чёрный ход, который Азарет предусмотрительно разведал заранее. Нас ждала карета, и мы уехали за много миль от моего дома, в земли, где никто не знал ни моего имени, ни моего прошлого. Там мы и поженились – тихо, без гостей и нелепых церемоний, просто вдвоем. Свидетелем был старый друг Азарета, который согласился помочь, и с тех пор я ни разу не пожалела о своём выборе.

Фиора молчала, переваривая услышанное. А потом вдруг спросила:

— А родители? Твои родители – они пытались тебя вернуть?

— Пытались, – я кивнула. — Через несколько лет после побега я написала им письмо. Рассказала, что жива, что счастлива, что у меня есть муж и мы думаем о детях. Ответа не было до сих пор. Но я не держу на них зла – они хотели как лучше, просто понимали счастье по-своему, а я поняла его иначе.

— А тот виконт? – Фиора хитро прищурилась. — Сын виконта, за которого тебя хотели выдать? Ты его когда-нибудь видела?

— Один раз, – я усмехнулась. — Через много лет, случайно, на ярмарке, кто-то окликнул его по имени, и я поняла, что это он. Он был женат, держал за руку какую-то милую женщину и, кажется, даже не узнал меня. Наверное, это и к лучшему.

Фиора рассмеялась, и её смех был таким тёплым, что у меня на душе сразу полегчало.

— Знаешь, – сказала она, отсмеявшись, – я никогда не думала, что у вас с папой была такая… такая история. Я думала, вы просто встретились, поженились и стали жить-поживать. А тут – побег, стихи, ночные свидания…

— Ну, – я подмигнула ей, – не всё же тебе, Фиора, быть единственной, кто умеет удивлять. Мы с твоим отцом тоже когда-то были молодыми и, смею заметить, весьма романтичными.

— Романтичными? – она прыснула. — Хахаха, папа и романтичный? Мам, ты сейчас перевернула моё представление о мире. Я больше никогда не смогу смотреть на него как прежде!

— И не надо, – я улыбнулась. — Он не всегда был таким серьёзным, просто жизнь сделала его таким.

Мы ещё долго сидели в гостиной, и я рассказывала Фиоре о нашей с Азаретом молодости – о том, как мы купили этот дом, как появились на свет они с братом, как отец учил меня магии, а я учила его фехтованию. Она слушала, переспрашивала, смеялась, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что этот разговор – лучшее, что могло случиться со мной в это тяжёлое утро. Потому что пока я рассказывала и видела её улыбку, я почти забывала о том, что где-то там, в Штруберте, мой сын выходит на арену с мечом в руке. И где-то глубоко внутри, в самой глубине материнского сердца, тихо теплилась надежда. Потому что если когда-то молодой исследователь смог украсть девушку и подарить ей новую жизнь, то, может быть, и наш мальчик сможет украсть у судьбы своё право быть счастливым.

За окном шелестели листья, солнце медленно ползло по небу, а где-то там, за много миль отсюда, на песке арены вершилась его собственная история. И я знала, что, чем бы она ни закончилась, я буду рядом... Всегда.